Текст книги "Крик коростеля"

Автор книги: Владимир Колыхалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Когда ты успела? – спросил Сергей Васильевич с нежностью в голосе, заглядывая в отечное, с тенями под глазами, лицо супруги. – Опять ты плохо спала, дорогая?

– Да… Наверно, погода подействовала, – ответила Клавдия Федоровна, утаив от мужа истинную причину своей бессонницы. – Раза четыре вставала пустырник пить…

– Не слышал. Сегодня мертвецки спал.

Она заплетала косички Оленьки. Девочка хныкала спросонок, как всегда.

– Я без тебя чай пить не буду. Подожду.

Оленька подставила отцу головку для поцелуя, и они

с матерью вышли. Садик был близко, прямо через дорогу. Клавдия Федоровна возвратилась минут через десять. Молча сели супруги пить чай с колбасо-сырными бутербродами, которые Погорельцев принес накануне из буфета строительного управления.

На работе в тот день Сергей Васильевич появился по времени точно, и почти следом за ним в дверях встала громоздкая фигура Бориса Амосовича – в помятой шляпе, в том же затрапезном плаще, в тех же брюках с хроническим вздутием на коленях. В руках Мышковский держал старый портфель. На этот раз кандидат наук был мокрый не от пота – от снега, который продолжал валить сплошной массой, создавая на улице уже не просто слякоть, а настоящую кашу. Лицо Бориса Амосовича насекло студеной влагой, ветром, щеки и нос у него стали синюшными, как бывает в ночное время при неоновом освещении.

«Гонит же человека в такую собачью погоду!» – подумал о нем Погорельцев, пожимая холодную руку.

Борис Амосович угодливо улыбался, кивал и юлил глазами.

– Я опять к вам, любезный Сергей Васильевич! Так сказать, по горячим следам. Хотя в ненастье всякий свежий след простывает тут же!

– Точно заметили, – согласился Погорельцев. – Вы не охотник, случайно?

– Был когда-то. На бекаса, вальдшнепов ходил с пойнтером. А на дичь покрупнее, знаете, не приходилось.

Погорельцев открыл свою сумку, вынул оттуда завернутую в бумагу бутылку коньяка, посмотрел жестко на Мышковского.

– Борис Амосович! Вы вчера оставили у меня под столом вот это. Зачем?

Посетитель не смутился, не растерялся. Взгляд его был лучезарным. Что за вопрос! Он готов, он просто счастлив угодить Погорельцеву.

– Сергей Васильевич! Я это от чистого сердца! Заглянул к вам тогда в кабинет, а вас нет. Но мне так хотелось поблагодарить.

– Допускаю. Но коньяк тут, понимаете, лишний. Да еще оставленный таким… странно-таинственным образом! Я подношений не принимаю.

– Вас, наверно, смутило то, что мы впервые видимся? Да, впервые, но не в последний раз!

У Мышковского удивительно живо играли брови, юлили по сторонам глаза.

– Возьмите коньяк.

– Ни за что! – отшатнулся Борис Амосович. Взгляд его выразил неподдельную скорбь.

– М-да. – Погорельцев задумался. – Как же теперь нам быть? Странная ситуация.

– Как быть? Поддерживать самые тесные отношения! – обрадовался Мышковский, заметив в Сергее Васильевиче некоторую смягченность, уступчивость. – Направляя меня к вам сюда, Семен Семенович именно эту цель и преследовал… Знаете что? Давайте сегодня вечером где-нибудь хорошо посидим за уютным столом? Отличная идея, не правда ли?

Погорельцев хмурился и молчал. Борис Амосович видел, что он колеблется.

– Куда предлагаете заглянуть-то? – усмешливо спросил Сергей Васильевич, решивший теперь окончательно, как и советовала ему Сербина, не уходить от событий.

– Где вы живете?

– У спортивного комплекса.

– Кафе «Цыплята табака» устроит? Там приличная кухня, уют и музыка.

– Знаю.

– Тогда в шесть тридцать, если не возражаете…

Борис Амосович потер ладони, покивал одобрительно

и довольно запустил пятерню в нагрудный карман пиджака, вынул бумажку.

– Хочу вас просить пробежать этот списочек. Тут все мои нужды.

Сергей Васильевич «пробежал» список, положил на него ладонь и сказал:

– Знаете ли, многовато. Да и не всем мы вас можем снабдить. Например, оцинкованное железо. Нам отпускать его на сегодня частным лицам запрещено. Это сейчас такой дефицит…

– Понимаете, – перебил его кандидат наук. – Была крыша шиферная – я ее снял, перекромсал половину листов. Теперь хочу накрыть только цинком! Вечная будет кровля! И красить не надо.

На Погорельцева взирали масляные, искательные глаза.

– Не могу, – развел руками инженер.

– А кто узнает? Я куплю и покрою, а уж сдирать крышу не будут!

– Но как вы купите-то его? – не удержался от улыбки Сергей Васильевич.

– Просто. Выпишу обыкновенное листовое, а вы мне отпустите цинк! Разница в цене пойдет вам. Понимаете?

– Интересно! – хохотнул Погорельцев. – Так и разбогатею, глядишь. – Две-три сотни – немалый куш!

Борис Амосович глядел в упор на Сергея Васильевича, примаргивал, ласково двигал бровями. Погорельцев чувствовал, как у него наливаются мочки ушей малиновым цветом, как ему становится жарко. Мышковский казался невозмутимым, только пальцы слегка выдавали волнение: теребят, мнут поля и без того помятой шляпы.

Никогда еще так открыто не пытались покупать Погорельцева. Выручить человека так просто, по мелочи, Сергей Васильевич не отказывался – вырезать стеклину, налить банку краски, зачерпнуть ведро гашеной извести. А в остальном… Ну и ну! Сидит перед ним гусак и клювом щелкает.

– Щекотливо все это, – кисло поморщился инженер и тряхнул головой. – Двести листов цинка! Что, с запасом хотите взять? Попробуем, черт побери!.. Договорились, в шесть тридцать вечера я подойду к «Цыплятам»…

Мышковский картинно откланялся и тут же ушел.

День длился долго, тягуче. Погорельцев не находил себе места, на все лады представляя, как оно выйдет все, в какую повернет сторону. В начале седьмого, глядя с тоской в окно на падающий снег, он позвонил жене.

– Сегодня появлюсь дома не раньше девяти-десяти часов. Не теряйте меня.

– А что так поздно? – спросила Клавдия Федоровна.

– Деловая встреча наклюнулась.

– Если не секрет – с кем?

– С Мышковским. Я тебе говорил.

– Господи, – вздохнула Клавдия Федоровна на том конце провода. – Гони ты его подальше.

– Не могу. Он же направлен ко мне самим начальником треста. Не обижайся. Все будет в норме, ведь завтра рабочий день.

Кафе «Цыплята табака», которое замыкало собой широкую улицу, некогда было обыкновенной пельменной, где подавали к столу не только разбавленный уксус, но водку и пиво, тихоокеанскую сельдь и отбивные котлеты. Потом эту шумную точку общепита кто-то свыше прикрыл, дабы не кидалась в глаза подгулявшая братия, толпой стоящая у входной двери. Кафе представляло собой низкое, неказистое помещение. Но внутри стены и потолок отделаны деревом, чеканкой. К дверям снаружи была прибита бронзовая львиная морда с кованой цепью в ноздре. По вечерам тут играл оркестрик, за дубовыми столами удобно и широко рассаживались посетители и пили коктейли. Усатый бармен чинно стоял за стойкой на фоне пустых бутылок иностранного происхождения. Тут красовались емкости из-под ликеров, ромов, виски, джинов, бренди, коньяков «Наполеон», «Курвазье», португальских портвейнов и прочей веселящей благодати. Но содержимое этого спиртного импорта отсутствовало, зато был отечественный коньяк невысокой пробы, ликеры и яблочный сок, на основе которого и составлялись различного рода коктейли. Только коктейли! Коктейли для всех рядовых посетителей. Тот, кто не имел здесь знакомства, больше не мог получить ничего в чистом, не смешанном виде. Коктейли, а к ним – цыплята, которые были и не цыплята, а расчлененные на куски бройлеры. Какой-то остряк, видимо, знакомый с палеонтологией, назвал это блюдо из бройлеров «жареным птеродактилем». Кому доставалась нога «птеродактиля», кому крыло, кому шея. Но все это было поджарено до румяности, начесночено и вызывало аппетит даже у сытого человека.

Мышковский с Погорельцевым вошли и сели в конце зала за стол, где в вазе зеленого бутылочного стекла стояла веточка кедра.

– Место для комсостава, – доверительно сказал Борис Амосович. – Я тут частенько бываю. Меня тут знают.

Русоволосая пухленькая официантка подошла к ним без промедления, улыбнулась и вопросительно уставилась на Мышковского.

– Нам по порции копченого муксуна, по цыпленку, по клюкве с сахаром и по стакану чая с ложечкой, – продиктовал Борис Амосович.

Очаровательно улыбнувшись, поморгав наретушированными веками, русоволосая царапнула карандашом в книжечке и удалилась. Минут через десять она принесла на подносе заказ. Мышковский пододвинул один стакан Сергею Васильевичу со словами:

– Прошу поднять за содружество науки и производства!

– Это коктейль? – опросил Погорельцев.

– Чистый коньяк. А ложечка – для маскировки. Коктейли – затея французская. Они, прямо скажем, не для Сибири! Что сходит в Шампани, то не приемлемо в Нарыме.

Выпили, приступили к еде. На тарелке перед каждым румянилось и блестело жиром по мускулистой ноге бройлера; желтели ломтики подсахаренного лимона. Кандидат наук выдавил сок на жареное птичье мясо. Погорельцев проделал то же. Обмакнули пальцы в судок с водой. Ели молча, сосредоточенно. Постепенно допитый до дна «чай с ложечкой» брал свое. Разговор завязался.

– Трудно работать в науке? – поинтересовался Погорельцев.

– Как и везде, где отдаешь себя целиком, – был ответ раскрасневшегося Бориса Амосовича.

– Понятно…

– Но в строительстве, наверное, тяжелее всего! Наш город лет двадцать тому назад почти не строился. Я имею в виду жилье. Мизер! Какие-то жалкие двухтрехэтажные домики! Зато в последнее время – скачок! Сергей Васильевич, вы любите собирать грибы?

– Только не червивые.

Мышковский не уловил иронии, продолжал:

– В городе создана строительная индустрия. И вы ее представитель!.. Мусенька! Еще, дорогая, нам с другом по «чаю».

Белокурая официантка издали кивнула и пошла в буфет.

– Прелесть, проказница! – мотнул головой в ее сторону Борис Амосович. – Посмотрите, какая походка!.. Моя бывшая студентка. Вышла, дурочка, замуж на втором курсе, и вот теперь… возле рюмочных дел. Не осуждаю! Каждый находит себе дорогу в жизни по-своему. Я считаю, женщинам вообще надо больше рожать! У вас сколько детишек, Сергей Васильевич?

– Одна дочка…

– Заводите еще! Очень рекомендую. Вот мне доходит шестой десяток, у меня детей двое, а иной раз мерещится, что мог бы дерзнуть! Вы – моложавы. Не мешкайте!

Погорельцев слушал и скромно молчал, поглаживая щеку, рассматривал чеканку на стене перед собой. Там на листе железа была выбита голова лося в профиль с таким выпуклым глазом, будто ему во время гона соперник ладно поддал в драке рогом.

– Не упускайте момент! – весело продолжал Борис Амосович. И засмеялся. Вышло у него это так необычно, так особенно, что смех Мышковского напомнил Погорельцеву блеяние барана. Причем лысина стала потной, блестящей, как снятый со сковороды жирный блин.

После второго стакана «чая» Борис Амосович почувствовал себя на подъеме и уговаривал инженера пойти «по третьему кругу». Но Сергей Васильевич заупрямился круто.

– Завтра работа.

– А у меня ее разве нет? – вроде обиделся Мышковский. – С утра – четыре часа лекций. Потом – зачеты. Потом…

И тут он умолк. Погорельцев не понял причины такого резкого торможения.

А дело-то было в том, что в кафе вошел Расторгуев с красивой молодой дамой, румяной, пышноволосой, грудастой, одетой в модное платье с широким вырезом. Расторгуев держал ее под руку. Официантка, не Муся, другая – смуглая, круглолицая татарочка, ответила Расторгуеву на приветствие, усадила вошедших за свободный столик в дальнем углу возле окна.

«И он тут сегодня! – раздраженно подумал Мышковский, стараясь не смотреть на коллегу. – Во всем городе не мог места другого найти!»

После того кляузного письма, сочиненного кандидатом наук от имени церковника Прохина, Расторгуева приглашали в партком института, долго с ним там беседовали. Но он, говорят, вышел оттуда с ухмылкой сатира, хотя и красный. Однако на том все дело и кончилось. Борис Амосович ходил недовольный, все еще

ждал чего-то. Ждал он открытого партсобрания, где можно будет всласть поперемывать кости лауреату, но так ничего и не дождался…

Сейчас Мышковский вскользь поглядывал на Расторгуева, отмечал его обычный независимый вид, его любезность по отношению к даме, видел улыбку, когда тот говорил с официанткой-татарочкой. Не ускользнуло от него и то, что Расторгуеву и даме тоже подали «чай с ложечкой».

– Нам надо отсюда идти, – тихо проговорил Мышковский. – Начали здесь, докончим остальное на улице…

Официантка Муся была слегка раздосадована, что ее постоянный клиент исчезает со своим компаньоном.

– Ах, Борис Амосович, – покачала она головой. – Скоро кончается месяц, а мне до плана недостает около тысячи рублей! Коктейлями их не покроешь.

– В другой раз, моя маленькая, – сказал Мышковский. – Пока, Мусенька!..

На улице он передал конверт Погорельцеву.

– За цинком приеду, как созвонимся…

Они расстались.

Уходя, Борис Амосович стал думать о себе с сожалением, сравнил свое настроение с хмурыми тучами, которые бродят неприкаянно, моросят дождем или сеют снег. Расторгуев, конечно, заметил его в кафе, просто не мог не заметить, но виду не подал. Какое дело теперь Расторгуеву до Мышковского! И он догадался, конечно, откуда на него сор нанесло. Только сейчас от него и сор отлетает, и грязь не пристает. Расторгуева защищают, оберегают. Голой рукой не возьмешь.

И снова подкатывается волна глухого, тяжелого раздражения. И снова на сердце нехорошо. И не вдруг, не сегодня началось это у Мышковского. Надо откинуть лет тридцать назад, даже больше, когда они вместе учились, играли в театре на студенческой сцене. Уже тогда начались у них распри. Не забыть Мышковскому, как Расторгуев сразил его однажды фразой:

– Ешь чесноку больше – чеснок расширяет желчные протоки. У тебя желчи много, и ты несусветный завистник.

И прочел четверостишие из Беранже:

Зависть глухо и злобно грозится

Всем, чьи в мире гремят имена.

Что же, если земля так тесна,

Значит, надо уметь потесниться!

Расторгуев тогда еще не гремел. Но уже знал, шельмец, что слава не обойдет его! Знал и то, что Борис Мышковский не взблеснет яркой звездой на небосклоне. Да, не ставил ни в грош он его, хотя отношения кое-какие поддерживал. Досадно… больно… нестерпимо…

Всю жизнь Борис Амосович не желал никому уступать. И всю жизнь грызла его зависть к успехам других. Свою тропу Мышковский топтал с медвежьей ухваткой, да так торную и не вытоптал. А ведь в какие тяжкие не бросался, бедняга! И стихи принимался писать, и пьесы даже.

Пьесы… Он уже был женат на Софье Павловне, когда потянуло его в «болото драматургии», как сказал о нем после иронически Расторгуев. Снимал Мышковский квартиру в деревянном доме какого-то купца. Купца давно уже не было, а дом-то стоял – крепкий, красивый. Туда и зазвал однажды Борис Амосович Расторгуева послушать «драмы собственного изготовления».

– Помилуй, – запротестовал Расторгуев. – Я же не режиссер, не актер! Что я тебе скажу, чем помогу? Если бы ты пригласил меня делать совместно работу… Позови кого-нибудь с литературной кафедры.

Мышковский таиться не стал.

– Боюсь я этих академистов-ценителей! Ну их! Сами они только и могут, что пережевывать чужое. Лучше ты согласись!

И Расторгуев пришел.

В квартире Мышковского стояла сухая прохлада. Было как-то уединенно, тихо, вкусно пахло жареным мясом с приправами, и у Расторгуева уже от порога стал разгораться аппетит.

Сам Борис, такой домашний, услужливый, улыбался приятелю. Расторгуев сказал комплимент Софье Павловне, поцеловал ручку. Она цвела, жеманилась. Тонкие лямки светлого сарафана туго лежали на ее плечах.

– Малыш спит крепко. Он вам не помешает, – улыбнулась хозяйка.

– А мы ему? – спросил Расторгуев.

– Об этом не думай! – выкатил глаза Мышковский. – Мы – в дальнем углу и тихо. Проходи, садись. Я в магазин мухой… На вот пока – полистай мои пьесы.

Софья Павловна подмигнула:

– Тиран!

Расторгуев сидел на диване, перелистывал рукопись и размышлял:

«Зачем технарю пьесы? Надо лезть в физику, математику, а он – в драматургию! У кого-нибудь, поди, слизал свои водевили и драмы!»

Мышковский вернулся. Лицо его как-то страдальчески изменилось, он вспотел.

– Путь к признанию тернист! – воскликнул Борис Амосович. – Сознаюсь тебе – жажду я славы! Ты, конечно, не знал, что я уже второй год сочиняю. Рассылаю в журналы, театры… Часто даже не отвечают. А я слежу за афишами. Увидеть свой труд на сцене – мечта! «Театр уж полон, ложи блещут». Помнишь?

Это был неизвестный Расторгуеву Борис Мышковский. Солидность, степенность, мнимая вежливость жестов и слов – все отлетело. Обнажилось то, что лежало внутри – больное, распухшее самолюбие.

Волнение Мышковского не утихало: оно разгоралось, как угли в костре от ветра. Софья Павловна позвала мужа на кухню. Минут через десять все сели за стол…

Под действием вкусной еды и шампанского Борис Амосович, не обращая внимания на колкие взгляды супруги, снова стал тешить себя мечтами. Вот поставит он пьесу, добьется известности, как какой-нибудь Корнейчук или Штейн, бросит к чертям науку и станет служить одной Мельпомене…

Расторгуев слушал его, не мешал: быть неучтивым он просто не мог. Софья Павловна удалилась.

– Начнем. Без нее будет легче.

Читал Мышковский артистично и подряд одолел две пьесы. Но тут баритон его начал сдавать.

– Соображу кофеек!

Кофе «сообразил» густой, добавлял в него черный перец, тертый чеснок, белок сырого яйца – для золотистости и чистоты напитка. Когда это снадобье средневековой алхимии было готово, пить его мог только Борис Амосович. У Расторгуева от первых глотков приступом подкатила изжога. Зато хозяин квартиры, осушив две чашки, налил себе третью. К такому напитку он, видно, привык. Вновь Мышковский стал бодрым. Жестикулируя, читал еще часа три…

Но вот неловким движением руки драматург опрокинул чашку с недопитым кофе. Черное сусло трауром залило рукопись.

– Досадно, – очнулся от упоения Мышковский.

– В самом деле, – сказал полусонный Расторгуев.

– Плевать! – Мышковский выдрал и отложил в сторону испачканные страницы. – Завтра перестучу и вклею.

Гром небесный не мог бы в ту ночь ему помешать! Лишь на рассвете он отпустил Расторгуева со словами:

– Развей свои замечания подробно и после отдай их мне… Желаешь еще кофейку?

– Уволь, любезный. Откуда у тебя такой адский рецепт? Твоим напитком впору крыс травить!

– В Саудовской Аравии нечто подобное шейхи пьют! Вычитал – испытал. Сначала, правда, и мне не понравилось.

На улице было тогда по-августовски туманно. С тополевой листвы на крышу купеческого дома звучно падали капли. Где-то несмело по утренней рани принимались щебетать птицы. Туча галок безголосо пронеслась по бледному небу.

За воротами Расторгуев не смог сдержать радости, облегчения. Шел и думал:

«Коварный Фуше предостерегал, что надо бояться первых движений души, ибо они всегда искренни. Но справедливо ли применить это суждение к Мышковскому? Тут у него не первое побуждение, не первый порыв. И Софья Павловна о том же предупреждала: тираном его назвала! Даже я не знал, что он такой беспощадный. Читать, упиваясь, сущую дрянь почти ночь напролет! Поразительно…»

Расторгуев долго не мог забыть той ночи. Однажды собрался с духом и сказал Мышковскому так:

– Не пачкай бумагу, не проливай чернил! Тратишь ты силы попусту. Что за ушиб у тебя? Что за вывих? Неужели наши студенческие спектакли так на тебя подействовали? С драматургией ты сядешь не в свои сани, а это опасно.

Пока Расторгуев говорил, Борис хватал ртом воздух, вертел головой и наконец выдохнул:

– Ну, спасибо! Ну и жестокий ты! Я ожидал сочувствия.

– Прости, но я смотрю на жизнь прямо. Прямо и говорю!

…Как давно это было! Пора бы забыть, ан не забывается. После этого откровения Мышковский прекратил сочинительство пьес, «ушел в науку», но больше чем на защиту кандидатской его не хватило.

В городе, где он жил, кандидатов расплодилось сотни. Были среди них известные. Но мало-мало…

7

Валентина Августовна, когда Погорельцев вошел, подставила щечку.

– Целуй, пока Сербина нет! – В глазах ее прыгали милые бесенята.

– Странно, – посмеиваясь, сказал Сергей Васильевич. – Последнее время, как я ни зайду, ты дома, а мужа – нет!

– Проходи и садись, идол хороший! Ну, что принесло тебе вчерашнее деловое свидание?

– Конверт с деньгами. Можешь поздравить: я взяточник!

– И весомый конверт?

– В нем двести целковых.

– Сходно!

– Всучил в темноте, на улице, без свидетелей.

– Будет отказываться. Кто мошенник давно, тому ловкости не занимать.

– Ничего, поглядим. Хочу вытянуть его в райком партии.

Погорельцев опустился в глубокое кресло в маленькой, но уютной гостиной, попросил пить. Валентина Августовна принесла морсу из черноплодной рябины.

– Размах у этого кандидата! – сказала она. – Мало ему одного этажа на даче – второй давай громоздить. А мы сколотили по домику – четыре шага на три – и довольны. И железо ему – оцинкованное!

– И то за неполную цену. Взятка – урезанная на сто с лишним рублей!

– Деловой человек, деловой!

Вошел Владимир Изотович – руки в масле, лицо довольное: в гараже был, в машине копался. Начал шумно, с порога:

– Итак, после праздника сразу в тайгу. Машина моя готова, лицензия у тебя в кармане, отпуск дают… О чем у вас тут разговор?

– О взятке, – ответила Валентина Августовна.

– Уже? – выразил удивление Сербин.

– Куй железо… – ухмыльнулся Сергей Васильевич. – Отъезд наш может затормозиться.

Сербин мыл руки под краном – убавил струю, чтобы не так было шумно, закипел, что редко за ним наблюдалось:

– Пошел ты к лешему с этим субъектом! Еще по судам тебе не хватало таскаться! Вон Валентина моя с работы иной раз приходит – как измочаленная. Твоего Мышковского я бы заставил лбом дверь открыть. В другой раз не сунулся бы!

– Смотрите, как он разошелся! – говорила, посмеиваясь, Валентина Августовна. – Беззаконие хочешь творить? Погорельцев, – она подмигнула Сергею Васильевичу, – хочет начать с райкома. Думаю, правильно. У этого Бориса Амосовича партийный билет в кармане лежит. Взятку дал. Как он себя поведет? Или в камень сожмется, или в слезах утонет. А в «Цыплятах», Сережа, за чей счет пили?

– Там все было на паритетных началах, – ответил Погорельцев.

– Хорошо, что ты у него не должник, – кивнула Сербина.

– Он не давал мне рассчитываться, но я настоял. И этим доволен. В «Цыплятах» избранным не коктейль подают, а «чай с ложечкой». И цена «чая» двойная.

– Растолкуй, – попросил Сербин.

Пришлось объяснять. Все посмеялись: действительно, маскировка.

Погорельцев ушел. У него было чувство полной уверенности, как поступать дальше. Конверт с деньгами казался почти невесомым, но обжигал руки. А Мышковский на этот раз даже не дрогнул: сунул парочку сотенных как ни в чем не бывало и был таков. Значит, надеется, что прокола не будет. Наверняка и в науку так шел. Конечно, не новичок он в такого рода делишках! Аркан на него Погорельцев накинет, но испугает ли это его? Поднимет шум, что оскорбили, оклеветали. И доказательств, мол, нет.

– Доказательства будут, – вполголоса сказал себе

Сергей Васильевич. – Придется попятиться, Борис Амосович…

Дома ждал ужин: плов. Клавдия Федоровна не спала, встретила мужа ласково и не обиделась, когда он от еды отказался.

– Я сыт. Спасибо.

– Как позастольничали?

– Любо-дорого.

Глубокий вздох Клавдии Федоровны, судорога, пробежавшая по ее рукам, сложенным на коленях крест-накрест, тоскующий, настороженный взгляд.

– Не спишь почему?

– Тебя ждала. Вот думаю: вы на медведя пойдете, опасно?

– Маленько есть, – заглянул ей в лицо Погорельцев.

– Осторожнее там. Когда едете?

– Числа десятого ноября.

– В Пышкино все-таки метите?

– Лицензию взяли в чулымские охотугодья. – Он зевнул. – Устал я что-то, давай-ка спать…

…Утро опять было снежное, слякотное. Бледноликий рассвет паутиной льнул к окнам. Погорельцев на полчаса раньше пришел на работу, спланировал день, доложился начальству, что его приглашают в райком к десяти.

– Чем проштрафился? – спросили из треста.

– Не знаю, скажут, – уклонился Сергей Васильевич. – Секретарь по пропаганде Кострюкин желает видеть…

Когда в назначенный час появился в райкоме Борис Амосович, Погорельцев был уже в приемной. Вид у Мышковского усталый, плечи опущены. Набрякший, опухший лик, Борис Амосович, придя вчера домой из кафе, добавил еще «чаю с ложечкой», а потом, видно, мучился долго бессонницей.

– И вы сюда? – вскинул брови Мышковский, вешая плащ и помятую шляпу.

Погорельцев пожал плечами. И тут их пригласили к Кострюкину вместе.

– Да нам в одни двери с вами! – прошептал удивленно Борис Амосович и пропустил инженера вперед.

Кострюкин неторопливо встал, вышел навстречу вошедшим, посмотрел на обоих заинтересованно, пристально, пожал тому и другому руку, пригласил сесть и сам сел. Погорельцев, опускаясь на стул, с какой-то подчеркнутой бережностью поставил свой портфель на колени и бросил на Мышковского мгновенный, оценивающий взгляд. Борис Амосович не выражал ни малейшего беспокойства. Наоборот, с улыбкой, вальяжно, сцепив кончики мягких пальцев, он обратился к Кострюкову:

– Как вы считаете, Иван Петрович, удался нам в прошлый раз единый политдень?

– Вполне, Борис Амосович. Но могло быть содержательнее, – ответил секретарь райкома, глядя не на Мышковского, а на Погорельцева. – Итоги мы уже у себя обсудили. Верно было подмечено, что часто слова-то красивые, а поступки, дела дурные… Сергей Васильевич, вы по этому поводу что-нибудь скажете?

– Иван Петрович, мне недавно пришлось в своей работе столкнуться с фактом взяточничества, – взволнованно начал Погорельцев. – Вот вещественные доказательства: бутылка коньяка и двести рублей в конверте. Вино и деньги мне дал Борис Амосович Мышковский.

– Что вы на это скажете? – спросил Кострюкин.

– Я… я просто в шоке, – не своим голосом произнес Борис Амосович. – Я… я потрясен клеветой! Да, это ложь! Это, в конце концов, гнусно! – Голос Мышковского набирал силу, он уже не выкрикивал – взвизгивал.

– Вы приходили в управление комплектации домостроительного комбината? – спокойно вел разговор дальше секретарь райкома.

– По совету Семена Семеновича… Я выписывал… Вот! У меня есть квитанция. – Мышковский стал обшаривать один карман за другим, вынимал записные книжки, блокноты, перелистывал их суетливо, нервно, ронял какие-то бумажки на пол. Но нужной не находил. – Дома! – выдохнул он.

– Охотно верю, – сказал Кострюкин. – Строить дачу и не иметь оплаченных счетов невозможно. И все же ответьте прямо: вы давали взятку инженеру Погорельцеву?

– Поклеп! Жуткая клевета!

– А я думал, что у вас совесть не вся проржавела, – покривил губы Сергей Васильевич.

– Вы моей совести не касайтесь! Я вам не дам себя замарать!

– Уточните, Сергей Васильевич, в чем должна была состоять махинация? – мягко попросил Кострюкин.

– Я должен был выдать дорогое оцинкованное железо по цене обыкновенного черного листового. И выдать почти вдвое, чем выписано.

– Борис Амосович, значит, вы отрицаете? – секретарь райкома чуть исподлобья глядел на Мышковского.

– Я уже вам ответил…

– Эх, как бы хотелось начистоту, на совесть, – попечалился Кострюкин. – Мы товарища Погорельцева знаем давно, как, впрочем, и вас, Борис Амосович. Лично с вами я, правда, знаком поменьше, а с ним вот лет десять, пожалуй. Погорельцеву нет никакого резона на вас наводить хулу. Я в этом уверен твердо! Вы же, в порыве строительного азарта, могли, мягко скажем, увлечься, впасть в крайность, в соблазн. И понять вас можно: зазимок идет за зазимком, а крыша вашего двухэтажного терема не покрыта, протекает и первый этаж, и второй. Вернее – второй и первый! Соблазн и возник – покрыть поскорее да понадежнее. Непременно – оцинкованным железом.

– Ничего в этом не вижу плохого, – проговорил Мышковский осевшим голосом.

– И мы не видим! – подхватил Кострюкин. – Соблазн – штука трудно преодолимая. – Чтобы отринуть дурное влечение, надо иметь определенное мужество, силу воли.

– В моем возрасте и положении опрометчиво увлекаться нельзя, – тускло сказал Борис Амосович и вяло, как бы превозмогая боль в голове, пошевелил бровями.

– И тут возражений нет! – поддакнул Иван Петрович. – Как можно преподавателю вуза вещать одно, а закулисно делать другое.

А Погорельцев, наблюдая за непроницаемостью лица Мышковского, думал о нем:

«Каков, а? Правильно Валентина Августовна предполагала, что он – мошенник со стажем! Так и выходит. Но куда еще повернет разговор Кострюкин, на какую стезю?»

Сергей Васильевич знал Кострюкина действительно уже лет девять. Был учителем в школе, оттуда взяли в райком. Энергичный в словах, но сдержанный: прежде чем слово сказать, подумает, взвесит. Будь на месте Ивана Петровича кто-то другой, Погорельцев едва ли пошел бы на откровенность в столь щекотливом деле.

– Скажите-ка, Борис Амосович, вы деньги в перчатках считали? – в том же спокойном тоне задал вопрос Кострюкин, приоткрывая конверт и, прищурясь, заглядывая туда. – Тут, кажется, все червонцами.

– Не понял, – побледнел Борис Амосович, ссутулился, подаваясь туловищем вперед.

– Да отлично вы поняли! Что ж непонятного здесь? – проговорил секретарь райкома и повернулся к Погорельцеву. – Сергей Васильевич, вы деньги из конверта не вынимали?

– Я к ним не прикасался, Иван Петрович!

– Тогда отлично. Если Борис Амосович отсчитывал червонцы не в замшевых перчатках, то на каждой купюре остались отпечатки его пальцев. Коли вы отрицаете, товарищ Мышковский, что давали взятку инженеру Погорельцеву, мы будем вынуждены обратиться в следственные органы. Так все и выяснится.

Щеки Мышковского теперь совсем выбелились, взгляд упал на колени его потертых брюк, дыхание стало тяжелым, сбивчивым. Он молчал, стараясь овладеть собой, но, застигнутый врасплох, загнанный в угол, не знал, куда кинуться.

«Да ведь его так может инфаркт хватить», – сочувственно подумал Погорельцев, поднялся со стула, подошел к столику в углу кабинета и налил из графина в стакан воды.

– Да, да, – кивнул Кострюкин, принял стакан из рук Сергея Васильевича и протянул Мышковскому.

Мышковский потерянно, молча взял стакан и отпил. У него был вид больного, разбитого человека. Плечи совсем обвисли, крупная голова опустилась на грудь. Ни бравады, ни наигранного задора, ни лукавства – ничего этого уже нельзя было заметить в нем.

– Бес попутал, – продохнул он с трудом.

– Это вы-то о бесе заговорили? – не сдержал удивления Кострюкин. – Вот никогда не думал услышать такое от вас!

Погорельцев беспокойно сидел на стуле, тер ладони, стиснув кисти коленями.

– Сергей Васильевич, а вы свободны! Борис Амосович часы своих занятий на сегодня перенес, но вас ждет производство. – Секретарь резко поднялся, вышел из-за стола, крепко пожал Погорельцеву руку. – Большое спасибо! А мы тут еще побеседуем…

…Семьями, весело отгуляли Сербины и Погорельцевы ноябрьские даты. Даже Клавдия Федоровна, обычно скованная, сосредоточенная на своих ощущениях, как-то раскрепостилась вдруг – плясала и пела под веселый баян Владимира Изотовича, смеялась шуткам, на которые не скупились в компании.