Текст книги "Там, где танцуют дикие сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Виктория Холлидей
Там, где танцуют дикие сердца

Тропы:

●  Мафия

●  Враги – любовники

●  Тронь ее и умри

●  Противоположности притягиваются

●  Собственнический и ревнивый главный герой

●  Дерзкая главная героиня

●  Она танцовщица

●  Ей 20, ему 26

PLAYLIST

Innocent (Taylor’s version) ~ Taylor Swift

You left me alone ~ Up the Rivals

Fell in love with a girl ~ White Stripes

Paint it Black ~ Rolling Stones

Hotel Sayre ~ Craig Armstrong, Lana Del Rey

Cosmic Love ~ Florence + The Machine

Chemtrails over the Country Club ~ Lana Del Rey

Dreams ~ Fleetwood Mac

Hurts like Hell ~ Fleurie, Tommee Profitt

White Wedding ~ Billy Idol

Kiss Me ~ Ed Sheeran

Пролог

Бенито

3 месяцами ранее

Если бы мои глаза были пулями, то из затылка Саверо текла бы кровь, как из гребаного сита.

Каждый шаг по проходу церкви отзывается звуком того, как мои зубы с силой скрипят друг о друга. Мне не место здесь. Нам всем не место здесь. Эти похороны никогда не должны были случиться. Не сейчас. Не так чертовски рано.

Джанни Ди Санто был молод для дона. Невероятно молод для дона, у которого весь Нью-Йорк лежал у ног. Мужику не было и шестидесяти, и он был самым поджарым ублюдком за пятьдесят, которого я только знал. Я вдвое младше, а он мог бы закрутить меня в бараний рог, в буквальном смысле. Каждое утро он пробегал десять миль и каждый день поднимал штангу. Так надо, говорил он. Не каждую войну можно выиграть с пушкой, говорил он. Иногда старые добрые кулаки не только необходимы, но и полезны для души, говорил он.

Сталь, спрятанная за поясом, неприятно давит в поясницу, напоминая о том, что в этом мире опасность никогда не отступает далеко. Я ловлю себя на мысли, стало бы мне хоть немного легче, если бы Джанни в итоге свела с ума пуля, а не сердечный приступ, к которому никто из нас не был готов.

Мое сердце трескается еще сильнее с каждым шагом, приближающим меня к последнему прощанию.

Джанни относился ко мне как к сыну куда больше, чем мой собственный отец. Хотя мой отец вообще не заслуживал этого звания. Джанни разглядел во мне что-то, когда я был еще подростком. Может, это был потенциал, а может, это был тот ненасытный голод разрушать все, что встанет у меня на пути, не испытывая при этом ни капли сочувствия. Думаю, такого человека было куда лучше иметь на своей стороне, чем против себя.

Я впиваюсь взглядом в Саверо, словно это он виноват в том, что его отец умер. Я знаю, как работает горе, я видел, как умирали мужчины, слишком много раз, чтобы сбиться со счета. Черт, большинство из них умерло от моих собственных рук. Немногих я действительно оплакивал, но для тех, кто был мне не безразличен, все всегда проходило одинаково: сначала злость, потом ломаешь что-то что лежит у тебя под рукой и обвиняешь того, кто ближе всех. Когда я узнал, что Джанни умер, я заорал в небо. Я разбил пару стен кулаками. А теперь я обвиняю Саверо.

Еще минуту назад Джанни был здесь, отдавал приказы своим капо из тишины кабинета, двигал деньги и активы по городу, как фигуры на шахматной доске.

А в следующую минуту его больше нет.

Еще минуту назад Саверо был никем, капо только по званию и взрывоопасным ублюдком по натуре.

А в следующую минуту он стал Королем Нью-Йорка.

Да, он был первенцем Джанни, но мы все знаем, что из него никогда не выйдет дон. Он слишком непредсказуемый, слишком поехавший, чтобы стать мафиозным боссом. Закаленный, всегда готовый солдат? Возможно. Дон самой крупной преступной семьи к востоку от Чикаго? Ни хрена.

И вот мы идем следом за самым неадекватным из всех возможных лидеров в церковь, чтобы похоронить величайшего итальянского босса, который когда-либо жил. Совпадение? Я в это не верю.

Горечь злости обжигает язык, когда я ее проглатываю, и вдруг взгляд цепляется за что-то слева. Моя грудь сжимается от узнавания.

Доступ к этой службе получили только капо и их семьи, даже солдатам такой привилегии не дали, так какого черта Тони Кастеллано, всего лишь приближенный член, вместе со всей своей гребаной семьей занимает целый ряд?

Я слежу за Саверо, выискивая хоть малейшее изменение в его поведении, которое могло бы выдать грандиозную ошибку. Возможно, я еще успею спасти кому-то шею от перелома за такой просчет. Но облегчение прорывается сквозь зубы, когда он проходит мимо Кастеллано, его сестры и четырех дочерей, даже не сбавив шаг.

Беппе понижает голос, когда я оказываюсь рядом.

– Что они тут делают? – спрашивает капо.

Я провожу рукой по галстуку, который надеваю только на похороны и самые официальные юридические встречи.

– Я хотел спросить тебя о том же.

Я бросаю взгляд направо, и раздражение немного ослабевает, когда вижу Кристиано, второго и куда более приятного сына Джанни. Он сидит, опустив голову, и листает телефон, полностью игнорируя этот мафиозный спектакль, разыгрывающийся вокруг.

– Наверное, что-то связано с портом, – бормочет Беппе себе под нос.

Мои глаза сужаются.

У Джанни и Тони Кастеллано было неплохое соглашение. Тони позволял Джанни проводить через свой порт пару незаконных грузов, а Джанни платил ему за это щедро. Саверо всегда открыто говорил, что хочет большего, на самом деле он хотел контрольный пакет, хотя никто из нас так и не понял зачем. Именно поэтому Кастеллано здесь. Другого объяснения нет. И от того, что Саверо, унаследовав меня как своего нового консильери, даже не посчитал нужным ввести меня в курс этого дерьма, меня бомбит еще сильнее.

– Да, наверное, ты прав, – признаю я. – Хотя это все равно не объясняет, почему пригласили всю его семью.

Церковь начинает стихать, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть священника, идущего в нашу сторону с опущенной головой. Я уже собираюсь сделать то же самое, когда ощущаю враждебный взгляд, прожигающий мне висок. Чувство не новое, большинство людей меня ненавидит, но уж точно не то, чего я ожидал на похоронах Джанни.

Я ищу того, кому принадлежит этот взгляд, и мне приходится моргнуть дважды, чтобы убедиться, что я вижу правильно.

Такого я точно не ожидал.

Совсем не ожидал.

Одна из младших девушек Кастеллано смотрит на меня так, будто хочет разорвать тупым лезвием. Я поддаюсь желанию уставиться в ответ, и это, похоже, злит ее еще больше. Ее губы полные, но плотно сжатые, а руки крепко скрещены на груди, длинные пальцы с черными ногтями отстукивают ритм по гладкой коже цвета алебастра. Я медленно провожу по ней взглядом, наслаждаясь ее явной яростью. Она сидит, закинув одну ногу на другую, и на ней длинное черное атласное платье, которое раскрывается на середине бедра.

Мой взгляд медленно поднимается по ее телу обратно к глазам. Я не могу точно определить их цвет, потому что они сведены в узкие щелки, но, когда она моргает, я успеваю уловить вспышку зеленого. Ее волосы цвета воронова крыла, длинные и заколотые на один бок. Это именно те волосы, которые я бы обычно обвил вокруг своего кулака.

Она катастрофически красива, и это бесит, потому что сегодня меньшее, что я могу сделать, – это полностью сосредоточиться на памяти о Джанни, человеке, который фактически воспитал меня как собственного сына, а не на этой разъяренной красотке, которая по какой-то неизвестной причине вонзает в меня свои метафорические иглы.

Резкий тычок локтем в ребра дает понять, что служба вот-вот начнется. Уголок моих губ чуть дергается вверх, и ее глаза сужаются еще сильнее. Затем, собрав в кулак нечеловеческую силу воли, я поворачиваюсь обратно к священнику.

Однако мое внимание притворно. Я не могу отделаться от образа этих кошачьих глаз, впивающихся осколками в мою кожу, отчего даже мой сшитый на заказ костюм кажется колючим и неудобным.

Да что с ней не так?

В моей работе я раздражаю много людей. Но очень немногие имеют смелость показать это так открыто.

А у меня почему-то чувство, что эта девчонка сможет составить мне настоящую конкуренцию. И, блядь, как же я готов к этой гонке.

Глава 1

Контесса

Три года назад

Фед что-то говорит мне, но я его не слышу. Я смотрю, как ноги в кроссовках Nike без усилия двигаются по экрану, и каждый удар ритма поднимает волну энергии, которая проходит вверх по ногам танцовщиц, охватывает сильные бедра, скользит по изящным рукам и растворяется в их текучих глазах.

Вот оно. Это ощущение единения с музыкой, с самим ритмом.

Когда я вижу такую гармонию, я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Даже на голосе моего лучшего друга, который, я уверена, в миллионный раз за сегодняшний день пересказывает историю о том, как его троюродный брат чуть не умер в классе.

Значок паузы заполняет экран, и я прикусываю язык, прежде чем перевести взгляд на Федерико.

– Ты ведь не услышала ни слова, да? – тянет он монотонным голосом.

Я приподнимаю бровь.

– Ты говорил, что Раффа ударили стулом, но другого парня оставили всего на пол часа после уроков, поэтому его папа ворвался в школу, пригрозил этому парню и его семье и выгнал учителя с работы. – Я задерживаю дыхание и молюсь, чтобы он согласился, потому что, черт возьми, я ведь не услышала ни слова.

Он кривит губы и щелкает пультом в сторону экрана, возвращая в движение танцующие ноги.

Я подтягиваю лодыжки к себе, прижимая их к заднице, чтобы они перестали дергаться. Со мной это всегда так. Стоит только услышать хоть какой-то звук музыки, и хоть убейте, я не могу, усидеть на месте. Но сейчас я сижу на высоком стуле у барной стойки на кухне Федерико, закинув ноги на сиденье, и слишком увлечена танцорами на экране, чтобы терпеть и сползать со стула.

Шорох отвлекает меня от экрана телевизора.

– Контесса! Buongiorno!¹

Я оборачиваюсь и вижу маму Федерико, миссис Фалькони, которая вплывает на кухню в облаке меха и с охапкой пакетов. Она роняет пакеты на пол и идет ко мне с широко раскинутыми руками. Она обхватывает меня руками, поглощая мою маленькую фигуру.

– Здравствуйте, миссис Фалькони, – пищу я, чувствуя, как из легких выжимают весь воздух.

– Как же приятно тебя видеть, Тесса. Я не знала, что ты сегодня собиралась зайти. – В ее голосе слышится едва заметная нотка, от которой я тут же напрягаюсь. Под теплой защитой ее зимнего свитера я ощущаю, как ее испытующий взгляд метнулся в сторону Феда.

Обычно по четвергам у меня танцевальный класс, но у Антонио, моего преподавателя танцев, возникли семейные дела, поэтому занятие отменили. Хотя я не могу понять, почему это может быть проблемой. С тех пор как мою маму убили во время перестрелки из-за криминальных разборок, которые окрасили всю мою жизнь, Фалькони всегда позволяли мне считать этот дом своим вторым.

Выражение лица Феда слегка темнеет, но в глазах тут же мелькает озорной огонек.

– Мы уйдем с дороги, мам. Пойдем, Тесса, поднимемся ко мне в комнату…

Я приподнимаю бровь, прекрасно понимая, что Фед испытывает судьбу.

– Ха-ха, – миссис Фалькони отпускает меня, обходит кухонный остров и открывает холодильник. – Хорошая попытка, Федерико, но ты знаешь правила. Никаких девушек в твоей комнате. – Она поворачивается и подмигивает мне. – Даже девушек, которые просто подруги.

Я улыбаюсь. Мы с Федом всегда будем просто друзьями. Мы знаем друг друга с детского сада. Я видела его в самые неловкие моменты, например, когда он слишком долго пялился на Келли Ричардс, королеву выпускного, и со всего размаху врезался лицом в столб, или когда он залез на дерево во дворе, застрял там и обмочился, пока ждал, когда его снимут.

Для меня он всегда был просто Федом, моим лучшим другом Федом.

Хотя стоит признать, с тех пор как несколько месяцев назад ему исполнилось пятнадцать, он подкачался и обзавелся этой угрюмой манерой, которую, по какой-то причине, другие девчонки в нашей школе находят привлекательной, мой взгляд на нем задерживается чуть дольше, чем раньше. Но только потому, что он меняется и за этим интересно наблюдать, а не потому, что он мне нравится в каком-то «хочу быть его девушкой» смысле.

Я вообще ни на одного парня так не смотрю. В этом нет смысла. Никто из них не захочет меня. Я всего лишь та странная девчонка, которая носит черное и сидит на задней парте, не разговаривая ни с кем, едва видя мир сквозь заросшую челку. Я даже не помню, чтобы у меня когда-то была подруга, даже до того, как умерла мама и все мои ровесники начали меня избегать.

Мне было двенадцать, когда это случилось. Думаю, это был тот самый возраст, когда гормоны начинают вытворять странные вещи, и все, о чем заботятся твои одноклассники, – это вписаться в общество, быть «нормальным», быть таким, как все. Мама, застреленная человеком из мафии, существование которой мы все старательно игнорировали, не вписывалась в понятие «нормальной» жизни, и я в их глазах тоже.

И все же, как бы тяжело не было тащиться в школу, это было лучше, чем оставаться дома, где меня окутывали ватой и обращались как с маленьким ребенком, который ничего не понимает в этом мире.

Знаете, ничто так не заставляет повзрослеть и слишком быстро понять, как устроена жизнь, как потеря матери от рук бандитов еще до того, когда ты даже не вступила в подростковый возраст.

Трилби, наша старшая сестра, была в машине, когда маму застрелили. Думаю, после всего этого ей просто нужно было пространство. Она справлялась по-своему, почти сразу переехала в квартиру по соседству, полностью оборвав между нами связь именно тогда, когда, наверное, я больше всего в ней нуждалась.

Тетя Аллегра и моя старшая сестра Сера, однако, более чем компенсировали отсутствие Трилби, решив, что меня ни в коем случае нельзя оставлять одну, что я должна быть ограждена от новостей по телевизору и что меня всегда должен кто-то сопровождать, когда я выхожу из дома. Только последние полгода мне удалось убедить их разрешать мне ходить на занятия по танцам одной и приходить в дом Феда на соседней улице, что, к счастью, спасает, потому что он единственный в школе, кто вообще обращает на меня внимание.

Мой взгляд снова тянется к экрану в тот момент, когда я должна бы придумывать повод, чтобы уйти. Очевидно, миссис Фалькони не ждала меня сегодня, и впервые в жизни я чувствую, что мне здесь не рады.

– Тесса, останешься на каннеллони²? – по тому, как миссис Фалькони торопливо выпаливает эти слова, не глядя на меня, я понимаю, что это всего лишь вежливость.

Мой желудок предательски урчит, но я знаю, когда слышу прозрачный намек.

– Мне бы очень хотелось, миссис Фалькони, но я только забежала на минутку. Тетя приготовила ужин. Но все равно спасибо.

С другой стороны кухонного островка Фед будто оседает, и по моему позвоночнику пробегает тревожный холодок. Год назад ему было бы плевать, уйду я или останусь, – мы бы просто договорились встретиться завтра, и все. Но теперь, похоже, его начинает цеплять, если в нашей дружбе что-то идет не так, как он хочет.

– Ничего страшного, – миссис Фалькони улыбается, и я замечаю, как уголки ее глаз расслабляются, стоило мне отказаться. Она начинает раскладывать тарелки и приборы, и мои брови непроизвольно сдвигаются. Еще даже нет пяти вечера, а она уже сервирует ужин?

– На самом деле, – говорю я, соскальзывая со стула, – мне, пожалуй, пора.

– Что… сейчас? – Фед соскальзывает со своего стула, ставит ладони на столешницу и сверкает взглядом на маму.

– Эм… – я бросаю взгляд на миссис Фалькони, но она стоит к нам спиной. – Да. Увидимся завтра. У меня свободный урок после обеда. Встретимся у спортзала?

Фед открывает рот, собираясь ответить, но в коридоре с грохотом захлопывается дверь, и до кухни пробивается напряженный разговор.

Я слышу несколько мужских голосов. Один узнаю сразу – это папа Феда, Энцо Фалькони. А вот два других мне незнакомы. Они говорят низко и глухо, но вовсе не шепотом. Я не могу разобрать слов, но от густого напряжения, висящего в воздухе, у меня по коже поднимаются волосы.

– Почему бы вам двоим не подняться наверх? – Я оборачиваюсь и вижу, как Фед смотрит на свою мать, словно ищет ответ. Когда перевожу взгляд на нее, мое дыхание перехватывает. Ее обычно безупречно накрашенные щеки лишены цвета.

Я начинаю отнекиваться, потому что понимаю, что мне здесь быть не стоит.

– Спасибо, но я думала, нам нельзя…

Но прежде чем я успеваю закончить фразу, Фед оказывается рядом, обхватывает мои пальцы своей рукой и тянет к лестнице.

– Пойдем, Тесса.

Я не могу оторвать взгляд от лица его матери, пока мы выходим из комнаты. В любой другой ситуации она бы нас остановила. Есть только одно правило, которого она всегда жестко придерживалась: не позволять Феду уводить меня, или любую другую девушку, наверх, в его комнату. Но сейчас, хотя ее голос звучит спокойно и размеренно, пальцы, опирающиеся на столешницу, заметно дрожат.

Мое сердце гулко бьется о стенки груди. В том, как Фед тянет меня за руку, есть не столько желание оказаться с глазу на глаз у него в комнате, сколько настоятельная необходимость уйти от мужских голосов внизу, которые с каждым шагом становятся все более раздраженными.

Площадка наверху огибает холл и открывает вид на двери, ведущие на кухню, в гостиную и к главному входу. Мой взгляд цепляется за движение справа, за дверью в столовую.

– Подожди… – я останавливаю Феда. – Что там происходит?

Фед встает рядом со мной, пока я прижимаюсь спиной к стене. Я напряжена, как сжатая пружина, а он лишь устало выдыхает.

– Ох, да кто вообще знает? Папа, наверное, опять забыл вовремя заплатить аренду, и ты же знаешь, какие эти ублюдки Ди Санто. Пришли сообщить ему о повышенных процентах. Или о росте платы за крышу.

– Здесь Ди Санто?

У меня пересыхает горло. Ди Санто правят этим городом. Они держат власть так долго, что кажется, будто они почти легально управляют всем восточным побережьем. Все знают, что у них в кармане каждый губернатор, каждый чиновник и даже ФБР. Никто не смог их остановить, а теперь? Никто даже не осмеливается попытаться.

– Не в первый раз, – бурчит Фед.

Я еще больше напрягаюсь из-за его беспечности, которая кажется еще более опасной, учитывая, что люди Ди Санто сейчас находятся в его доме.

– Это совсем не похоже на обычный визит, Фед. Это звучит… слишком серьезно.

Он лениво чешет подбородок, где проступает щетина.

– Они уйдут через минуту. Давай, пошли в мою комнату.

Я упираюсь и еще сильнее вжимаюсь спиной в стену. Теперь до меня доносятся отрывистые команды и умоляющий тон в чужом голосе. Фед может быть равнодушным к тому, что происходит внизу, но я нет. Краем глаза я замечаю прядь длинных каштановых волос. Мама Феда стоит у двери столовой, держась за стену, и ее пальцы заметно дрожат.

Я отрываюсь от стены и опускаю взгляд к узкой щели в двери, пытаясь что-то разглядеть. В поле зрения смещается мужчина в идеально сшитом костюме. Воздух царапает горло, когда я делаю вдох. Его рост и телосложение сами по себе внушают страх, а высокие скулы и полные губы, такие, от которых женщины попадаются, как на приманку.

В нем все было темным. Темная одежда, темные волосы, темные брови.

Меня пробирает дрожь. Ди Санто несут с собой тьму везде, куда бы ни пошли. После смерти мамы она стала только гуще, и я до сих пор виню их в ее гибели, даже несмотря на то что пулю выпустил человек из вражеской банды – Марчези..

Благодаря папиному порту нам всегда удавалось держаться на хорошей стороне Джанни Ди Санто и его людей, но про остальных в этом городе я такого сказать не могу. И несмотря на то что между Джанни и папой вроде бы есть взаимное уважение, я знаю: дон Нью-Йорка может изменить свое отношение в один миг. Я видела это слишком много раз, и от самой мысли об этом в животе поднимается тошнотворное чувство страха.

Входная дверь с грохотом распахивается, и в холл врывается мужчина с редеющими на макушке волосами. Фед делает шаг вперед, чтобы заглянуть через перила. Потом снова сжимает мою руку и шепчет:

– Zio³.

Я давно не видела дядю Феда, но узнаю сходство с его отцом в этом рисунке залысин, резких движениях и длинных пальцах, которые нервно сгибаются, когда он подходит к двери столовой.

– Марио, не надо…

Миссис Фалькони тянется, чтобы остановить его, но ее мольба пропадает в пустоте. Дядя Феда не слушает, кладет на дверь обе ладони и резко толкает. Дверь распахивается внутрь, открывая полупрофиль мужчины в черном. Он медленно поворачивает голову к Марио, и как бы я ни старалась, с этого угла не могу разглядеть его лица.

– Дерьмо, – шепчет Фед рядом, и мы оба опускаемся на колени, ближе к ковру, чтобы увидеть хоть что-то. Под кожей бьется пульс страха.

В поле зрения появляются еще две фигуры. Они стоят спиной к двери, но резко оборачиваются, когда входит Марио.

Я прищуриваюсь, всматриваясь в них. Одного я узнаю – это Аугусто Дзанотти, правая рука Джанни Ди Санто. Он владеет Алфабет-Сити рядом с офисами мистера Фалькони. Второго мужчину я не знаю. Их взгляды задерживаются на Марио лишь на миг, и если он думал, что сможет представлять для них хоть какую-то угрозу, то ошибался сильнее некуда. Они уделили ему ровно столько внимания, сколько уделили бы дерьму на своей обуви.

Я слышу, как папа Феда что-то бормочет, сбиваясь на полуслове, и в этот момент Марио вытаскивает пистолет.

Из моего горла вырывается сдавленный вздох, прежде чем Фед успевает прижать ладонь к моему рту, и я понимаю, что совершила ошибку. Мужчина в черном делает шаг назад и поднимает взгляд на лестницу. Его рука ложится на черный металл у пояса. Время замирает, пока я смотрю в его прищуренные бронзовые глаза и смуглую кожу, пересеченную шрамом, который тянется вдоль одной стороны его лица. В нем все спокойное, собранное, непроницаемое. Он словно худший тип хищника, смертельный и плотоядный, тот, кто притягивает людей к себе, как магнит, прежде чем вцепиться зубами в их конечности и сожрать живьем.

Горячая волна прокатывается от щек вниз по позвоночнику и упирается в таз. Вот что, наверное, значит чистый, абсолютный ужас.

В роковой момент звук взводимого курка наполняет дом, бронзовые глаза устремляются в сторону, а рука Марио взлетает вверх, посылая пулю в потолок.

– Блядь… – Фед обхватывает меня за талию и рывком тянет назад. Я всегда думала, что для своего телосложения я довольно сильная, но за последние месяцы мышцы Феда будто выросли ниоткуда. Он умудряется протащить мои оцепеневшие ноги на несколько шагов по площадке. – Тесса, давай! – шипит он мне в ухо.

Я не могу оторвать глаз от двери столовой. Черные силуэты мелькают в проеме один за другим. Там драка. Там оружие. Миссис Фалькони кричит. Раздаются новые выстрелы, но я все еще не могу сдвинуться с места.

В проеме появляется фигура Марио; смуглая рука сжимает его шею сзади. Потом дуло пистолета упирается ему в лоб. Я не вижу, кто держит оружие.

– Нет… – слово срывается с моих губ легким выдохом.

Я не слышу ничего сквозь звон в ушах, но вижу, как тело Марио безжизненно оседает на пол.

Фед сдавленно выдыхает и тянет меня сильнее. На этот раз я двигаюсь. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Я вскакиваю на ноги и рывком поднимаю Феда, потом он хватает меня за руку, разворачивается и тащит по площадке к своей комнате. Я оглядываюсь лишь на мгновение, чтобы убедиться, что на нас не направлено оружие, и вижу, что нет.

Но есть кое-что другое.

Пара ореховых глаз, обжигающий взгляд и, что самое страшное, мужчина, который остается непроницаемым.

Я почти падаю на кровать в центре комнаты, пока Фед захлопывает дверь и задвигает засов. Когда я оборачиваюсь, он уже прижимается спиной к двери, будто пытаясь защитить нас от любого, кто войдет. Мужчина, которого я только что видела внизу, смог бы раздавить Федерико двумя пальцами. Эта дверь стала бы для него просто досадной преградой.

Мы смотрим друг на друга, наши груди тяжело вздымаются от адреналина, а шок натягивает каждое нервное окончание, словно струну. Внизу крики сменяются отрывистыми приказами и сбивчивыми извинениями. Я вздрагиваю, когда еще одна дверь с грохотом захлопывается, и только звук шин по гравию у окна заставляет мои плечи немного опуститься.

Фед закрывает лицо ладонями, и только тогда я замечаю, какими большими они стали. Он начинает походить на какого-то игрока студенческой футбольной команды. Его дрожащие плечи заставляют меня подняться и подойти к нему. Я крепко обнимаю его, прижимая к себе, и глажу тыльную сторону его шеи ладонью.

Он только что увидел, как его дядю хладнокровно убили.

Эта мысль кажется странно далекой, словно я смотрю на все со стороны, покинув собственное тело. Я должна бы понимать, что он чувствует, но внутри пустота. Я не чувствую ничего.

Кажется, проходят часы, прежде чем он делает глубокий вдох и выскальзывает из моих рук. Его глаза красные, и боль в них будто выведена ярко-красными чернилами.

– Мне так жаль, Фед, – шепчу я.

Он лишь кивает, закрывает глаза и медленно качает головой.

Когда веки поднимаются, он отводит взгляд в сторону, и уголок его губ чуть поднимается. На мгновение в комнате снова появляется тот самый озорной Фед, которого я знаю.

– Что? – спрашиваю я, не понимая, как он может находить что-то смешное сейчас.

Его губы тут же сжимаются в горькую линию.

– Когда я представлял, как затащу тебя в свою комнату, я точно не это имел в виду.

Вспышка нервного облегчения заставляет меня рассмеяться, но затем его улыбка сходит на нет.

Легкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я отхожу на шаг, внезапно осознавая, как близко мы стоим друг к другу.

– Федерико… – голос миссис Фалькони дрожит. – Ты в порядке?

Фед отпирает дверь, и его мама тут же влетает в комнату и обрушивается на него.

– О, малыш. Ты в порядке? – она берет его лицо в ладони, поворачивает то в одну, то в другую сторону, проверяя, не ранен ли он.

Когда она убеждается, что на нем нет ни царапины, белки ее глаз поворачиваются ко мне.

– Иди сюда, Тесса…

Я во второй раз за вечер оказываюсь в ее объятиях. Мои движения механически. Как будто мои конечности переключились на автопилот. Мой мозг отключился, но тело все еще продолжает двигаться.

Миссис Фалькони рыдает, уткнувшись лицом в плечо Феда, а я прижимаю лоб к его груди. Теплая, крепкая поверхность под кожей будто становится якорем, и в воздухе что-то меняется.

Его голос звучит низко и твердо, наполненный убежденностью:

– Папа…

– С ним все хорошо, Федерико. Он просто имеет дело с… – ее слова обрывает судорожный вдох.

– Я знаю, что дядя Марио мертв, – спокойно говорит Фед. – Мы видели, как это произошло.

Она поднимает голову, ее глаза расширяются.

– К-как? Вы же должны были быть здесь, в твоей комнате.

– Неважно. Что случилось?

Она закрывает глаза и качает головой.

– Марио был идиотом. Он был таким идиотом…

– Почему здесь были Ди Санто? – в голосе Федерико проскальзывает горькая жесткость.

Миссис Фалькони замирает.

– Мам, – голос Феда звучит непривычно низко и твердо, – скажи мне правду. Почему они были здесь?

Повисает долгая пауза, наполненная прерывистыми вздохами, прежде чем миссис Фалькони отвечает:

– Твой папа задолжал за аренду офисов и складского помещения.

Горло Феда дергается у моего виска.

– Почему?

– У нас была кража. В один из складов вломились, и половину оборудования украли. Твоему папе пришлось срочно покупать новое, чтобы не потерять контракты, сейчас конкуренция на рынке стала очень высокой. У него не осталось денег на аренду. Он надеялся, что они поймут и дадут немного времени.

– И они дали?

– Я не знаю, Федерико. Твой папа… он сейчас убирает тело своего брата. Я пока не могу его спрашивать.

– Почему они убили моего дядю?

Миссис Фалькони поднимает голову, ее взгляд мечется между мной и Федом.

– Потому что он был идиотом. – И когда мы молчим, она продолжает: – Да кто в здравом уме входит в комнату, где сидят Ди Санто, и достает пистолет, Федерико? Тем более нажимает на курок. – Она качает головой, и по ее лицу катятся слезы. – Только Марио Фалькони, – добавляет она, и ее голос ломается.

Я остаюсь в их объятиях еще на несколько минут, мое тело все еще напряжено, будто каменное, а потом наконец произношу слова, которые следовало сказать еще час назад:

– Мне правда пора домой.

Миссис Фалькони тяжело выдыхает, дрожащим движением поднимает мое лицо к себе.

– Мне так жаль, Контесса. После всего, через что тебе пришлось пройти…

– Все в порядке, – отвечаю я с маленькой, надеюсь, ободряющей улыбкой. На самом деле я просто хочу уйти отсюда. Пусть до сегодняшнего дня я никогда не видела, как летят пули, но я живу каждый день с последствиями убийства, и эта голая реальность сейчас будто прожигает мне кожу.

– Мне очень жаль насчет твоего дяди. – Мой голос резко проваливается. – И за то, что сделали Ди Санто.

Перед глазами вспыхивают бронзовые глаза и обжигающий взгляд, но я моргаю, выталкивая этот образ из памяти.

– Все они заслуживают гореть в аду.

Глаза миссис Фалькони широко распахиваются. В этом городе почти неслыханно сказать хоть слово против Ди Санто. Они должны быть нашими спасителями, поддерживающими порядок и сдерживающими преступность. Но на деле они ничто иное, как преступники. Преступники и убийцы. Едва ли вообще люди. Та же порода, что и Марчези, которые убили мою мать. Все они заслуживают умереть медленной, мучительной смертью.

Мне плевать, как тот обжигающий взгляд впрыснул в мои вены что-то шипучее или наполнил кости этой опасной, тянущей теплотой. Это был всего лишь взгляд. И я живу ради того дня, когда смогу показать владельцу этих бронзовых глаз, что он не стоит ничего. Ни для кого.

– Примите мои соболезнования. – Я печально качаю головой, затем выхожу из комнаты Феда, спускаюсь по лестнице и покидаю дом Фалькони, не подозревая, что это было в самый последний раз.