Текст книги "Там, где танцуют дикие сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Глава 37

Контесса

Каким-то образом мне удается пережить репетицию свадьбы, ни словом не обмолвившись с сестрами о том, что моя жизнь внезапно пошатнулась, как будто ось под ней сдвинулась, и я больше не знаю, где верх, а где низ.

Когда мы выходим, я сразу чувствую на себе взгляд Бенито, стоящего в углу зала. Я подхожу к нему и поднимаю глаза. Он откинулся спиной на обшитую панелями стену и смотрит на меня из-под густых ресниц, прикусив нижнюю губу.

– Мне нужно его увидеть, – говорю я тихо, но с твердостью в голосе.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, затем медленно кивает.

– Его рейс через два часа.

Я прижимаю ладонь к его груди, ощущая, как под кожей яростно бьется сердце.

– Отведи меня к нему.

Он отталкивается от стены и засовывает руки в карманы, потом жестом предлагает мне идти вперед, к выходу и дальше по коридору.

Его ладонь касается моего плеча, и я замираю, оборачиваясь. Мы остановились у двери в другую комнату. Он стучит дважды, и кто-то открывает с той стороны.

Солдата, который отходит в сторону, я смутно помню. А потом в проеме появляется фигура Феда. Он сидит на стуле, спиной к двери, и его руки прикованы к подлокотникам наручниками.

Я чувствую, как Бенито мягко подталкивает меня в спину, заставляя войти. Я медленно обхожу комнату по краю, пока не оказываюсь напротив своего друга детства. Он поднимает голову, и его лицо тут же озаряется, несмотря на кровь, подсыхающую у губ.

Я бросаю взгляд на Бенито и на солдата:

– Можно я поговорю с ним наедине?

Челюсть у Бенито сжимается.

– Пожалуйста?

Проходит мучительно долгая пауза, прежде чем он кивает, и они оба выходят из комнаты, плотно закрывая за собой дверь.

Я неуверенно подхожу к Феду и опускаюсь на колени перед ним.

– Зачем ты вернулся? – шепчу я.

Он пытается что-то сказать, но его губы пересохли. На столике рядом стоит стакан воды. Я поднимаю его и подношу к его губам. Он делает несколько глотков, и я ставлю стакан обратно, затем откидываюсь назад, садясь на пятки.

– Я обещал тебе, что вернусь, – говорит он медленно.

Мое лицо мрачнеет, брови сдвигаются.

– Ты обещал, что будешь писать.

Он тяжело вздыхает и смотрит в окно.

– Я не мог писать, пока мне не о чем было тебе сказать. Ты не получила мое последнее письмо?

– Единственное, – поправляю я. – Да, получила.

Он не отрывает взгляда от окна.

– Я не хотел, чтобы ты подумала, будто я настолько слаб, что не смог отомстить за свою семью.

Я тянусь к его коленям, и он снова смотрит на меня.

– Я никогда не считала тебя слабым.

– Но ты не любила меня.

Боль в его глазах почти убивает меня.

– Я не была уверена, – отвечаю. – Я думала, что нет, но чем больше времени проходило, тем больнее становилось, и тем чаще я задавалась вопросом, а вдруг все-таки да… вдруг я действительно любила тебя.

– Любила? – Его голос замирает в ожидании. – Ты меня любила?

Я медленно моргаю, стараясь удержать в сердце хоть какую-то крошку силы. Я не могу сказать ему правду. Не сейчас. Не когда он смотрит на меня с такой беззащитностью в глазах.

– Тесс… – Он подается вперед на стуле, пока наручники не мешают ему приблизиться еще. – Тесс, то, что было между нами, было особенным. Я все испортил тем, что не писал тебе. Но я думал, что еще сильнее все испорчу, если признаюсь, что у меня совсем нет прогресса в мести этим людям.

Он сбивается, перескакивает с мысли на мысль, но я стараюсь поспевать за потоком его слов.

– Когда ты не ответила, я понял, что ты начала сомневаться в своих чувствах ко мне. Это читалось в твоих словах. Ты сама сказала, что чувствовала ко мне больше, чем думала. Я не хотел мешать этим чувствам расти, Тесс. Мне нужно было услышать это от тебя. Это давало мне уверенность в том, что я не схожу с ума. Все это время я собирался вернуться за тобой.

– И что теперь? – Мой голос звучит твердо. – Теперь, когда ты узнал правду о своем отце и месть больше не нужна, что дальше?

Он облизывает губы, и по его щекам разливается румянец. Он снова выглядит как мальчишка.

– Я все равно хочу тебя, Тесс. Я никогда не переставал хотеть тебя. Я люблю тебя.

Я сглатываю. Я не такая, как он. Я не могу молчать и заставлять его гадать, что у меня в голове.

– Я отпустила это, Фед, – говорю я тихо. – Моя жизнь изменилась, и я счастлива.

Надежда в его глазах гаснет.

– С Бенито Бернади? – В его голосе все еще слышна напряженная, горькая нотка.

– Не только с ним, – говорю я, стараясь не вонзить еще глубже нож, который мои слова уже успели в него загнать. – Я вот-вот стану частью семьи Ди Санто, – произношу медленно.

Его глаза расширяются.

– Ты разве не знал, во что ввязываешься?

Мне с трудом верится, что он не знал, что это мафиозная свадьба и что она касается моей старшей сестры.

Он качает головой.

– Андреас просто сказал, чтобы я приехал сюда, и что здесь я тебя найду. Это была награда за то, что я рассказал ему все, что знал о семье Ди Санто.

Я прищуриваюсь, мысли на мгновение застревают на имени Андреас. Мы до сих пор не знаем, кто он такой и зачем ему понадобилась семья Ди Санто.

– И ты даже не задался вопросом, почему я здесь, с целой мафиозной семьей Ди Санто?

– Н-нет… Я просто подумал, может, твой отец с ними работает…

Я продолжаю смотреть на него, ожидая, когда до него наконец дойдет.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что станешь частью семьи?

Я вздыхаю.

– Трилби выходит за Кристиано завтра. За дона.

Он резко втягивает в себя воздух, не в силах скрыть ужас, проступивший на лице.

– Дон, который хладнокровно убил собственного брата?

Значит, слухи все-таки доходят с побережья до побережья. И все же у меня нет сил объяснять, почему убийство Саверо на самом деле было благом.

– Да.

Фед бледнеет.

– Так вот почему ты с Бернади?

– Что ты имеешь в виду?

– Вы… – Его руки дрожат за спиной.

– Помолвлены? Нет! Мы с Бернади не помолвлены. Но… мы вместе.

Я не могу поверить, что говорю это Федерико, особенно учитывая, что сама семье еще не призналась.

Голос Феда срывается до шепота:

– Он заставляет тебя быть с ним?

Я не могу удержать легкой улыбки, коснувшейся уголков губ.

– Нет. Он не заставляет меня. Поверь, я пыталась сопротивляться… но я влюбилась. Безнадежно.

Фед ошеломленно выдыхает:

– Ты влюблена?

Я даже в мыслях не произносила этих слов, и сама не понимаю, почему только что выпалила их Федерико, но это правда. Я влюблена в Бенито Бернади. Он заставил меня влюбиться, стремительно и без оглядки. И я убью его за это.

– Возвращайся к своей семье, Федерико, – говорю я с улыбкой.

– Ты уверена, что не хочешь пойти со мной? – спрашивает он, но в этих надежных словах совсем нет уверенности.

– Я больше не принадлежу к твоему миру, Фед. И ты не принадлежишь к моему.

Я провожу ладонью по его щеке, вспоминая нашу дружбу и то, как много она когда-то для меня значила.

– Я правда тебя люблю, Фед. И всегда буду любить. Но только как друга. И это чистая правда.

Он закрывает глаза и печально кивает.

– Передай мою любовь твоим родителям. Я скучаю по ним.

Теплое воспоминание о миссис Фалькони наполняет грудь.

– Особенно по твоей маме.

Он приоткрывает глаза, и я замечаю, как в уголках его глаз блестят слезы.

– Она тоже скучает по тебе. Ей будет приятно узнать, что ты счастлива.

– Я счастлива.

Я поднимаюсь и позволяю руке опуститься обратно к бедру.

– И ты тоже будешь счастлив, Фед. Обещаю.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

– Тесс?

В его надломленном голосе столько боли, что я останавливаюсь.

– Да?

– Ты бы полюбила меня, если бы он не появился в твоей жизни?

Я делаю глубокий, отрезвляющий вдох, прежде чем ответить:

– Нет, Федерико. И он не просто появился. Он и есть моя жизнь.

С этими словами я открываю дверь и выхожу наружу. Воздух снаружи кажется легче, чем когда-либо за последние годы.

Глава 38

Контесса

Сегодня день свадьбы, и я опаздываю. Хотя бы теперь я хорошо знаю все комнаты и коридоры и уверенно направляюсь туда, где собрались участники свадебной процессии.

– О боже! Вот ты где! – восклицает Трилби с таким облегчением, что оно отзывается эхом в маленькой комнате. – Мы уже заждались тебя!

Я не обращаю внимания на хмурый взгляд Аллегры и подбегаю к Трилби.

– Прости, прости меня, Трил. Мне правда очень жаль.

Я беру ее за руки, сжимаю их, а потом отступаю на шаг, чтобы разглядеть ее. На ней платье в стиле сороковых годов: с вырезом-лодочкой, приталенное, с длинным струящимся шлейфом. Спина открыта настолько, что ткань лишь слегка касается верхней части ее ягодиц, и все платье сзади усыпано жемчужными пайетками. Оно идеально.

– Боже мой, Трилби. Ты выглядишь потрясающе.

Она улыбается и кружится перед зеркалом в полный рост.

– Намного лучше, чем то предыдущее, – заявляет Бэмби, а потом резко затыкается, когда мы все одновременно оборачиваемся и сверлим ее взглядами. Она театрально пожимает плечами. – Ну правда же.

– То платье тоже было красивым, – замечает Сера, стараясь быть дипломатичной. – Но это лучше.

– Кристиано уже видел меня в том, так что оно все равно принесло бы несчастье, – говорит Трилби, не в силах отвести взгляд от своего отражения и не скрывая широкой улыбки.

Мы все дружно киваем, и я вытираю слезу с щеки.

Дверь распахивается, и в комнату заходит Папа. Он резко останавливается. Его взгляд пробегает по нам четырем, но он не произносит ни слова.

– Тони… – всхлипывает Аллегра и бросается к нему. – Твои девочки…

Впервые в жизни я вижу, как наша тетя теряет дар речи.

Папа шумно втягивает воздух и с трудом сглатывает.

– Красавица, – шепчет он. – Вы все такие… красивые.

Он снова глотает, и кажется, подбирает слова.

– Ваша ма…

– Не говори этого, – резко обрывает его Трилби, поднимая руку.

– Пожалуйста, – говорит Папа, и его глаза наполняются влагой. – Я должен.

Он делает глубокий, выравнивающий дыхание вдох.

– Ваша мама была бы так вами горда. Увидеть вас всех сейчас…

Огромная слеза скатывается по моей щеке и впитывается в мягкий ковер под ногами.

– В каждой из вас есть что-то от нее, и я безмерно горжусь тем, какими женщинами вы становитесь. Я только… жалею, что ее нет здесь, чтобы увидеть все это.

Аллегра продевает руку в папину и целует его плечо сквозь ткань смокинга.

– Мне тоже жаль, что ее нет, – говорит Сера и поворачивается к Трилби, ее щеки мокрые от слез. – Я так хотела бы, чтобы она увидела тебя сейчас. Такая счастливая, такая сияющая.

Она всхлипывает и тыльной стороной ладони смахивает слезы с лица.

– Она бы уже металась по комнате, помнишь, как она всегда это делала? Порхала, как бабочка, проверяя, надели ли мы туфли, умылись ли, почистили ли зубы.

В горле встает плотный ком, и сколько бы я ни глотала, он не исчезает.

– Помню, – кивает Трилби, и в ее взгляде блестит влага.

Аллегра всхлипывает, а Папа громко высмаркивается.

Мне срочно нужно что-то сделать, пока все это не превратилось в сплошной слезный бассейн.

– Эти слова стоит приберечь для момента, когда ты пойдешь к алтарю, – говорю я, надеясь, что шутка скроет хрип в голосе. – Пошли. Мы и так уже безбожно опаздываем.

– Сестринские обнимашки? – Трилби раскидывает руки, и мы все бросаемся к ней.

* * *

Когда слезы уже высохли, а на губах снова появились улыбки, пусть и вызванные хрупкими воспоминаниями, Папа открывает дверь, чтобы выпустить нас троих, подружек невесты. Бэмби озорно вертит юбкой, а Сера в сотый раз проводит ладонями по корсажу платья, пытаясь его пригладить. Я прохожу мимо обеих, следя за тем, чтобы подол моего платья не волочился по полу, и тут замечаю пару итальянских кожаных туфель, направляющихся к банкетному залу.

Я резко останавливаюсь и смотрю в бронзовые глаза.

Бенито тоже останавливается, и на одно длинное, божественно-сладкое мгновение я вижу в его взгляде все. Нашу тьму, переплетенную правду, и ту новую, горячую преданность, что витает между нами, будто воздух вокруг искрит.

А потом, словно время и не замирало вовсе, Бенито продолжает путь в сторону зала, а я стою, с пылающими щеками и жадным, одержимым взглядом, провожая его спину.

И тут передо мной появляется лицо Серы, перекрывая обзор и заграждая дверь, через которую исчезла широкоплечая фигура.

– Ну и? – говорит она, и уголки ее губ поднимаются в ехидной усмешке.

– Я раскрою свою правду, если ты раскроешь свою, – парирую я.

У нее меняется выражение лица.

– Ну все, сама вляпалась, да?

Я встаю за ее спиной, готовясь к открытию дверей.

– Точно вляпалась.

Проходит несколько секунд, и я наблюдаю, как ее плечи поднимаются и опускаются.

– Ладно, – сдается она. – Я с кем-то встречаюсь.

– Я так и знала, – ухмыляюсь. – Кто он?

– Никто…

Она слегка качает головой.

– В смысле, ты его не знаешь.

Я склоняю голову набок.

– А это обязательно?

Она поворачивается немного в сторону, и я замечаю румянец на ее щеке и трепет ресниц.

– Для меня – да. – Она понижает голос. – Он обычный человек. Работает в бизнесе, не в… ну, ты поняла.

Мой голос тоже становится мягче.

– Поняла.

– Но он добрый, внимательный, и…

– Красавчик? – спрашиваю я.

– О, еще какой.

– Класс. Он здесь? В отеле?

Она снова поворачивается к двери.

– Сегодня нет. Он сказал, что хочет дать мне пространство, чтобы я провела время с семьей. Знакомить его со всеми вами пока определенно рано.

Я тихо смеюсь.

– Ну да, мы умеем пугать.

Ее плечи подрагивают, и я понимаю, что она тоже смеется, но не успеваю продолжить разговор, двери распахиваются с торжественным размахом, и начинается музыка.

Я выхожу на проход, соблюдая нужную дистанцию, три шага позади Серы, как и было сказано. Но радостное волнение, наполняющее зал, сбивает с концентрации. Воздух густ от запаха роз и итальянской кожи. Сердце яростно стучит в груди, пока я ставлю одну ногу перед другой.

Аллегра стоит одна в первом ряду, и даже с другого конца зала я вижу, как по ее щекам катятся слезы. Мой взгляд скользит вправо, и останавливается на Кристиано. Он кажется выше, шире… будто вот-вот лопнет от гордости. И он даже не видел ее пока.

Музыка вливается в уши, поднимает меня вверх, словно я парю в воздухе. Единственное, что удерживает меня на земле, – это бронзовые глаза. Я позволяю себе утонуть в них, вцепляюсь в взгляд Бенито, когда подхожу к концу прохода и становлюсь рядом с Серой.

Гости, одетые в строгие черные смокинги и вечерние платья, все поворачивают головы к задней части зала.

Музыка нарастает – глубокая, завораживающая.

И затем, взяв папу под руку, она входит. Я не могу дышать.

На ней – воздушное платье, струящееся по изгибам тела и ниспадающее к полу нежным шлейфом из расшитого пайетками сатина. Отбеленные волосы распущены – в завитках, едва касающихся плеч, с несколькими мягкими прядями, обрамляющими лицо.

Моя сестра. Самая смелая из нас всех. Та, что без колебаний прыгнула бы в ледяную воду с отвесной скалы. Та, что похоронила в себе травму от убийства нашей матери – и не дала нам об этом знать. Та, что без страха влюбилась в самого опасного мужчину Нью-Йорка.

Сейчас она идет по проходу к нему – к Кристиано. Главе семьи Ди Санто, моему будущему шурину. Мужчине, который убил собственного брата, чтобы защитить нашу семью.

Я бросаю взгляд в сторону, чтобы уловить его реакцию. Он по-прежнему стоит прямо, с безупречной осанкой и какой-то невозможной выдержкой. Но в его глазах появляется нечто, чего я прежде не замечала. Клянусь, его взгляд смягчается, только ради нее, всего на долю секунды, когда она приближается. Он не отводит от нее глаз, пока она скользит по проходу.

Я на мгновение поднимаю взгляд к потолку, надеясь, что это поможет сдержать слезы и не дать им испортить припудренные щеки. Когда опускаю его обратно, Трилби уже целует Папу в щеку, а затем берет Кристиано за руку. Я вижу, как его пальцы властно сжимаются вокруг ее ладони, и губы Трилби расплываются в тихой, почти безумной улыбке.

Мои щеки вспыхивают от напряжения. Я едва сдерживаю счастливый всхлип, и от жара, который прожигает меня изнутри под взглядом Бенито.

Мои глаза скользят за спину влюбленной пары, туда, где стоит он. Мужчина, ни на секунду не отводящий взгляда от моего лица. Я чувствую его прикосновения на коже, его губы на моей шее… и сердце сбивается с ритма.

Гостей просят сесть, и церемония начинается. Слова проходят мимо моих ушей, не задевая их, потому что все мое внимание приковано к выражениям лиц Трилби и Кристиано. Я видела, как они были счастливы раньше, но это… это нечто совсем иное. Моя грудь наполняется теплом, я счастлива за них обоих.

Примерно на середине церемонии в открытое окно влетает птица и садится на одну из балок под потолком.

– Посмотри, – Сера шепчет мне на ухо. – Это деревенская ласточка. Разве не прелесть?

Я киваю.

– Думаешь, это знак?

Зная, насколько Сера духовна, я почти уверена, что она согласится. Но когда она не отвечает сразу, я отрываю взгляд от Трилби, Кристиано и птицы, чтобы посмотреть на нее.

– Нет, – качает она головой. – Я думаю, это мама.

И в тот самый момент Трилби резко вдыхает, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как птица перелетела к самому переду зала. Она сидит на столе прямо за спиной священника и смотрит на нее.

Я чувствую, как теплая, мягкая ладонь Серы накрывает мою, и по моим щекам катятся слезы. Я ощущаю, как взгляд Бенито становится внимательнее, прищуренным, но не могу отвести глаз от птицы. Она остается там до конца церемонии, и только когда приходит время произносить клятвы, слетает на подоконник.

Голос священника разрезает ткань тишины, наполненной моими слезами:

– Поскольку вы намерены вступить в союз Святого Брака, соедините правые руки и засвидетельствуйте свое согласие перед Богом и Его Церковью.

Он кивает Кристиано.

– Я, Кристиано, беру тебя, Трилби, в законные жены, чтобы быть с тобой с этого дня и навсегда, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас.

Я задерживаю дыхание и наблюдаю, как губы Трилби повторяют слова клятвы.

Мои руки дрожат, пока я смотрю, как они обмениваются кольцами, и я едва различаю слова благословения священника.

Когда их объявляют мужем и женой, и Кристиано приглашают поцеловать невесту, зал буквально взрывается. После непривычной тишины и сосредоточенности я вспоминаю, что нахожусь в комнате, полной итальянцев. Радостные крики и восклицания срываются с уст гостей, и Кристиано прижимается к Трилби губами.

На ее щеках расцветает красивый розовый румянец, и я хлопаю до тех пор, пока не начинают жечь ладони.

Когда они отстраняются друг от друга, все вокруг перестает существовать, остаются только они двое, смотрящие друг другу в глаза, как будто весь остальной мир померк.

Мой взгляд уходит за них, к мужчине, стоящему чуть позади. И сердце наполняется теплом. Бенито медленно моргает, руки в карманах, и… улыбается.

Глава 39

Контесса

Тема того, как Трилби шла к алтарю, сияя ярче любого лютика в полном цвету, никогда не утратит своей прелести. Сера, Аллегра, Бэмби и я не говорили ни о чем другом – ни за шампанским, ни за канапе, ни во время фотосессии, ни за ужином. И теперь, когда свет приглушен, а оркестр начал играть, мы все так же не можем перестать восхищаться тем, как потрясающе она выглядела… и как безнадежно был ею очарован Кристиано.

Аллегра и Бэмби ушли искать Папу, оставив нас с Серой вдвоем, потягивать вино и снова предаваться воспоминаниям.

Но Сера вдруг обрывает фразу на полуслове, ее взгляд цепко устремлен куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь… и сердце у меня раскрывается от тепла.

Бенито стоит передо мной, одна рука за спиной, другая – протянута вперед.

– Можно пригласить тебя на танец?

У меня перехватывает дыхание

– Я думала, ты говорил, что не танцуешь.

Его брови хмурятся.

– Я такого не говорил.

Я оглядываюсь на Серу, и она ободряюще кивает.

Я снова поворачиваюсь к нему:

– Ну… ладно. Почему бы и нет.

Он берет меня за руку и ведет на танцпол. Я сразу чувствую музыку – как будто ее корни поднимаются сквозь пол и обвивают мои ноги.

Бенито поднимает мне руки, и я обвиваю запястьями его шею.

– Блин, у меня плечо сведет, если я буду танцевать в такой позе, – ворчу я.

Он закатывает глаза:

– Ты всегда такая драматичная, когда танцуешь?

Я уже готовлюсь огрызнуться, но в этот момент его ладони скользят мне на талию – и весь воздух вырывается из груди.

Честно… он просто гигант. У меня уже шея затекла, пока я тянусь вверх.

– Ладно, соплячка, – вздыхает он. – Но только один раз.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду, как он просовывает руки мне под мышки и приподнимает – так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

Нервы берут верх, и я начинаю озираться в поисках Аллегры. Если она это увидит, вполне может подскочить к нам с грозным выражением и потребовать, чтобы он немедленно меня опустил.

Он прижимает меня к себе, а потом каким-то магическим образом высвобождает руки из-под моих подмышек и обвивает ими мою спину.

Его глаза сужаются, а полные, опасные губы шевелятся:

– Что же мне с тобой делать, Контесса Кастеллано?

Я прикусываю нижнюю губу и медленно вытягиваю ее, пока она не освобождается с мягким хлопком. Бенито провожает это движение взглядом… и сглатывает. Я наклоняюсь к его уху:

– Ничего слишком экстремального… пока, – шепчу я.

Когда я возвращаюсь к его глазам, в них уже нет напряжения, только мягкость. А потом он приподнимает бровь:

– Наручники? Я могу одолжить у Ауги.

Я качаю головой, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

Его глаза становятся еще уже:

– Миссионерская?

Меня прошибает. Одно это слово, простое, классическое, ванильное, поджигает мою кровь изнутри. В голове тут же вспыхивает образ: Бенито, медленно нависающий надо мной, раздвигающий мои бедра одной своей мощной ногой, татуировки на груди напрягаются от усилия, его член скользит в меня… и глаза затуманиваются.

– Блядь, – протягивает он. – Вот оно, да? Я сверху. Долгий, медленный, хороший трах.

Кровь стремительно приливает к коже, все тело будто пульсирует.

– Сними мой галстук.

Мои веки распахиваются.

– Твои руки уже там, – произносит он буднично. – Просто сними и надень себе на шею.

Мои брови хмурятся:

– Зачем?

– Ты можешь хоть раз сделать то, что я прошу, не устраивая мне святую инквизицию?

– Осторожно, – прищуриваюсь я. – Я могу тебя задушить.

– Я думал, ты не хотела ничего экстремального… пока, – усмехается он.

Я легонько бью его по плечу:

– И никогда не захочу этого, Бернади.

Я аккуратно протягиваю гладкий сатин сквозь узел, медленно развязывая его. Это действие кажется удивительно личным, почти оголенным. По спине пробегает дрожь, и он тут же расправляет пальцы на моей спине, словно чувствуя каждое движение.

Галстук соскальзывает с его шеи, и он не отводит от меня взгляда, пока я оборачиваю его вокруг своей. Я держу его взгляд, пока завязываю свободный узел под ключицей.

Он медленно качает головой:

– Ты даже не представляешь, как это сексуально.

– И что теперь?

На его губах играет едва заметная улыбка:

– О… Ты ждешь указаний?

Моя улыбка гаснет:

– Да.

Он на мгновение закрывает глаза. Когда открывает, в них уже темнеет оттенок.

– Расстегни верх рубашки.

Я резко втягиваю воздух:

– Что? Люди увидят.

– Только две верхние пуговицы. Поверь, за нами сейчас никто не следит.

Мои пальцы дрожали, когда я пытался расстегнуть пуговицы, с трудом проталкивая их в петли. Дыхание сбилось, как только из-под ткани мелькнул кусочек его обнаженной груди.

– Тебе это нравится, да? – голос Бернади прозвучал хрипло, словно он держался из последних сил.

Я сглотнула.

– Ни капли.

– Вот как, – усмехнулся он, подался вперед и провел верхней губой по линии моей челюсти. – Ты это ненавидишь?

Веки затрепетали, и на короткий миг я забыла, где нахожусь.

– Всеми фибрами души, Бернади.

– Ага, – сказал он, и в его голосе послышались насмешливые нотки. Он скользнул ладонью по моей спине и прижал меня к своей каменно-твердой эрекции.

Из губ вырвался сдавленный, прерывистый вздох.

– Ну вот и хорошо. А то было бы неудобно, если бы чувства не были взаимными. Сама понимаешь… неловкость.

– Я, эм… я согласна, – выдавила я из себя, едва справляясь с дыханием. Меня накрывало с головой.

Он перестает покачиваться и наклоняется вперед, так близко, что его дыхание касается моего уха.

– Пообещай, что будешь ненавидеть меня вечно.

В его голосе слышится уязвимая, обжигающая теплота, и она проносится по моим венам, как пламя.

– Обещаю.

– Пока смерть не разлучит нас?

– Пока смерть не разлучит нас.

– Последние пожелания перед тем, как я закреплю это поцелуем на глазах у всей твоей семьи?

У меня участился пульс. Он знает, что если нас увидят целующимися на публике, обе семьи, и Кастеллано, и Ди Санто, то начнут давить, чтобы мы поженились. Может, не сразу, но в итоге это произойдет. И именно этого он сейчас добивается.

Я прижимаюсь к его челюсти и улыбаюсь.

– Никаких больше подвалов.

– Принято. Подвалы отменяются.

Ну, это было просто.

– И не стреляй в людей, когда моя голова в полуметре от них.

– Эм, нет. Этого пообещать не могу.

Ясно-понятно.

– И никаких похищений.

– Никаких похищений… по крайней мере, тебя.

Ответа у меня нет, а закатить глаза как-то неуместно.

– Ладно, теперь моя очередь, – говорит он. – Больше никаких поставок еды от шефов Мишлена бездомным от имени моих людей.

– Да ну тебя, – я отстраняюсь и с упреком заглядываю ему в глаза. – Должна же в тебе жить хоть капелька доброго самаритянина.

В ответ он лишь хмурится и поднимает бровь так выразительно, что выражение лица само говорит: «Ты вообще в курсе, чем я зарабатываю на жизнь?»

– Ладно, хорошо. Но тогда никаких больше гигантских заказов еды, которую ты прекрасно знаешь – я все равно не съем.

Он закатывает глаза.

– У меня еще одно условие. Не вздумай думать, будто я вообще хоть теоретически способна тебе соврать.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, словно выискивая подтверждение, потом медленно кивает. И как только я думаю, что он поцелует меня, он шепчет:

– Я люблю тебя.

Я запрокидываю голову и смеюсь.

– Нет, не любишь. Ты же меня ненавидишь.

Он резко дергает меня за хвост, и дыхание перехватывает.

– Это условие касается и тебя тоже.

Я приближаюсь, касаюсь его губ дыханием.

– Говорят, любовь и ненависть – это две стороны одной медали.

Он обхватывает затылок одной рукой.

– Что ж, хорошо, что я, блядь, баснословно богат. А теперь закрой рот, маленькая паршивка, и отдай мне свои губы.

И тут же притягивает меня к себе и целует, прямо у всех на глазах.