Текст книги "Там, где танцуют дикие сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Я отодвинулась назад на кровати, потому что правда резанула, как острое лезвие по живой коже.

– Я серьезно, Контесса. Кто-то должен тебя защищать, потому что я не уверен, что ты сама справишься.

– Мне не нужна защита, – твердо сказала я.

Он посмотрел на меня дважды, словно не веря, что я это произнесла.

– Если бы я не застрелил этого ублюдка, он бы тебя похитил. Ты же это понимаешь, правда?

Я выпрямила спину и вызывающе опустила ресницы.

– Он следил за мной три года и ни разу не прикоснулся к моему телу. Перестань пытаться меня запугать.

Он провел ладонью по лицу и с недоверием уставился в окно.

– Господи, да ты просто до невозможности упрямая.

– Это обидно, – прошептала я дрогнувшим голосом. – Ты не знаешь меня.

Он мрачно усмехнулся:

– Мне это и не нужно. – Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, пока поднимался на ноги. Его губа скривилась, словно он испытывал отвращение ко мне. – Мне нужно только одно, чтобы ты осталась жива.

Он развернулся и стремительно направился к двери, а я крикнула ему вслед:

– Я не твоя ответственность, Бернади!

Он медленно обернулся, и в его глазах вспыхнул странный огонь, вместе с ядовитой злостью, вкус которой я почти почувствовала на языке.

– Нет, не моя. Ты – ответственность Кристиано. А у него сейчас куда более важные дела, чем защищать женщину, которая отказывается иметь собственное мнение. Так что… теперь у тебя есть я.

И с этими словами он дернул дверь, вышел и захлопнул ее с такой силой, что стены дрогнули.

Глава 16

Бенито

Обычный человек, возможно, задался бы вопросом, зачем над дверью двадцатиметрового барбершопа нужен колокольчик, если из окна и так открывается полный обзор на дорогу. Но обычный человек, вероятно, не ожидает, что в темной задней комнате окажется офис, набитый сейфовыми ячейками, огнестрельным оружием и маленьким круглым столом, за которым происходят одни из самых сомнительных разговоров этого города.

Мой рост мешает не задеть дверной звонок, поэтому мне приходится пригнуться, чтобы избежать его дребезжащего звона.

Управляющий останавливается на полпути сквозь процесс подравнивания бороды и разводит руки.

– Синьор Бернади… Bello vederti.⁶

Я позволяю ему поцеловать меня в обе щеки, прежде чем кивнуть в сторону его клиента.

– Чао, Гаспаре. Мне тоже приятно тебя видеть. Rasatura bagnata⁷? Как только закончишь с этим джентльменом, конечно. – На самом деле, когда я открывал это место, у меня были в голове совсем другие бизнес-идеи, но это не повод не создать приличную клиентскую базу для этой маленькой конторы. Ни один платящий клиент не должен остаться без полного обслуживания, даже ради меня.

– Sì, sì. Assolutamente⁸. Пожалуйста, присаживайтесь.

В барбершопе три кресла, и все они заняты, как и большая часть стульев в зоне ожидания. Большинство мужчин, которые здесь я знаю, каждый из них был вовлечен в дела Ди Санто в той или иной форме. И каждый был натаскан разговаривать со мной только в том случае, если первым заговорю я. Я никогда не собирался становиться таким боссом, особенно учитывая, что я даже не капо – я советник, – но, похоже, моя репутация человека с быстрым прицелом и нулевой терпимостью к чужому дерьму разошлась раньше меня.

Разговоры постепенно возвращаются к нормальному темпу и громкости, но темы остаются осторожными. Обычно эти стены звенят от подколок и шуток. Не сомневаюсь, они тщательно подбирают слова, потому что я в комнате.

Я пролистываю почту, пока не читаю все до конца, а потом бросаю взгляд в сторону окна. Танцевальная студия была ярко освещена изнутри, но, как всегда, плотная светорассеивающая завеса на окнах надежно скрывала все происходящее от случайных прохожих. С улицы можно было различить лишь смутные тени, скользящие по залу.

Из студии выходит группа девушек. Мое дыхание на мгновение сбивается, когда я начинаю их рассматривать, выискивая знакомую темноволосую соплячку. Сейчас она как раз должна выходить, и это во многом причина, по которой я сижу в этом кресле прямо напротив, но ее не видно.

После ее маленького признания у Кристиано и упрямого отказа понять, что ее жизнь хоть что-то значит, я стал еще более решительно настроен держать Контессу Кастеллано под пристальным наблюдением. Она слишком много раз ускользала из-под контроля. Она заботится о других больше, чем о себе, и это бесит меня до такой степени, что я едва могу говорить.

Я уже собираюсь набрать Николо и приказать ему найти ее, когда к танцевальной студии, всего в нескольких ярдах от входа, подкатывает грузовик.

Похоже, грузовик доставляет продукты в магазин через два здания отсюда, но дело не в этом. Он припаркован под таким углом, что отражает свет прямо в студию, и из-за этого защитная сетка почти полностью просвечивает. Внутри осталась только одна женщина. С ногами до самого черта, с темными волосами, стянутыми в строгий пучок на макушке, и в латексном костюме телесного цвета, который подчеркивает каждую смертоносную линию ее тела.

У меня вдруг пересыхает во рту, и я встаю, чтобы налить себе воды, но замечаю, что все до единого клиенты в лавке уставились в сторону студии, наблюдая то же самое, что и я всего полсекунды назад: Контессу Кастеллано.

И у меня возникает непреодолимое желание перерезать глотку каждому из них.

Даже Гаспаре.

Я подавляю это желание, плескаю воду как попало в хрустальный стакан и осушаю его залпом, а потом с силой ставлю на стол, просто чтобы вывести всех из транса. И это срабатывает, стекло взрывается о плитку, разлетаясь мелкими осколками, похожими на крошечные алмазы.

Взгляды наконец отрываются от окна. Но напряжение в помещении никуда не уходит, наоборот, становится ощутимее, когда парень Гаспаре принимается убирать осколки. Каждый взмах щетки будто только усиливает гнетущую атмосферу.

Я снова опускаюсь на стул и перевожу взгляд на студию, и зрелище, которое мне открывается, перехватывает дыхание. Контесса танцует с такой силой и грацией, что я не в силах отвести глаз. Я не эксперт в танцах, но могу сказать точно – это не балет. И не уличный стиль. Что-то между. Все ее движение, такое медленное, текучее, драматичное, но в то же время мягкое. И под всем этим – ярость, которую невозможно описать словами.

Ее руки всплывают над головой, как крылья ангела, спина изгибается в тугую дугу, одна нога тянется вверх позади. Она кружится, кружится, резко опускается вниз, сворачивается в спираль. Потом опускается на руки и выбрасывает ноги вверх, с легкостью переворачиваясь в стойку, словно она не танцовщица, а олимпийская гимнастка. Это дикое, темное, почти первобытное зрелище, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне удается оторвать взгляд от окна и перевести его на Гаспаре, он замер на месте. Во всей лавке наступила тишина. Все снова уставились на Контессу. Кровь во мне вскипает, как огненный шар перед взрывом.

– Глаза вниз, – рявкаю я на весь зал, и мой голос ударяется о стены.

Все сразу же опускают взгляд в пол. В моем тоне, вулканический надлом.

Я снова перевожу взгляд на студию и завороженно наблюдаю, как она без усилий крутится и изгибается, управляя своим телом так же, как музыкант управляет звуком.

Но как незваный гость врывается воспоминание о Федерико Фалькони, сжавшемся от страха на лестничной площадке в доме своего отца, и накладывается на все, что я вижу перед собой. Я почти ничего о нем не знал, кроме одного, что он был сыном предателя. Ему, наверное, и семнадцати не было, когда их семья уехала. Всего лишь пацан. И все же именно он забрал у Контессы Кастеллано самый важный дар, который у нее был. Ему даже не пришлось просить дважды.

Мне трудно поверить, что она не была в него влюблена. Иначе как это могло произойти так легко? Одна только эта мысль наполняет меня такой яростью, которую я обычно испытываю лишь к таким, как Саверо, к жалким ублюдкам, недостойным звания человека. Но ведь Федерико Фалькони был невиновен. Он всего лишь лишил Контессу девственности. Так почему же мне так хочется выдрать ему, блядь, глаза и раздавить их между пальцев?

Движение справа отвлекает меня от этих мыслей и возвращает в комнату. Один из мужчин поднялся с места и подошел к окну. Сейчас он стоит, положив тощую руку на стекло, и уставился на Контессу, будто загипнотизированный, будто не в силах оторваться.

– Ты, блядь, ослышался? – Я не узнаю собственного голоса.

Гаспаре кашляет, пытаясь вернуть этого придурка в реальность, но тот будто вообще не здесь. Мой взгляд опускается на его брюки, и все перед глазами заливает красной пеленой. У него такой стояк, что член торчит под прямым углом и почти касается стекла.

Мои пальцы сжимаются вокруг ствола, я даже не заметил, как вытащил пистолет из-за пояса. Не задумываясь ни на секунду, я поднимаю оружие и целюсь ему в голову. И стреляю.

Я смотрю прямо перед собой, в зеркало, теперь заляпанное кровью и обломками черепа. Все это медленно стекает по стеклу. Я опускаю взгляд на тело, распластанное на полу. У него до сих пор стоит, блядь. Я навожу дуло ему в пах и стреляю еще раз.

Член вяло падает, и мой тяжелый выдох удовлетворения наполняет, нынче мертвую тишину в барбершопе. Потом Гаспаре снова кашляет, возвращая мое внимание к себе. Он кивает на пустой стул. Похоже, я только что пристрелил его текущего клиента.

Ну, тоже способ ускорить обслуживание.

Я киваю и поднимаюсь, пока он рассматривает бритвенное лезвие в руке.

– Ne prenderò uno nuovo⁹. Возьму новое.

Постепенно в комнате снова вспыхивают разговоры, и я уже было подумал, что сейчас станет неловко. По крайней мере, теперь никто больше не пялится в окно.

Я поворачиваю голову обратно к дороге как раз в тот момент, когда грузовик отъезжает, и студия снова прячется за вуалью сетчатой занавеси. Мой желудок сжимается при мысли о том, что находится за этим окном, и в то же время я знаю, что она покажет мне это снова разве что через свой труп. Я щелкаю предохранителем на пистолете, пока не наделал еще чего-то непоправимого, потому что эта тошнотворная волна, накатившая на меня, – нечто новое. Непредсказуемое. Невыносимое, блядь.

Я тяжело выдыхаю и поворачиваюсь к зеркалу, глядя в свое отражение.

А потом правда бьет меня прямо по лицу.

Похоже, у меня, блядь, проблема.

Глава 17

Контесса

Тридцатью минутами ранее

– Точно не хочешь пойти с нами за пиццей? – Остальные девчонки уже вышли на улицу, но Пейдж снова высовывает голову в дверь.

– Абсолютно точно. Мне просто нужно добить эту связку движений. – А еще я практически уверена, что за мной следит кто-то из людей Бернади, а нет ничего более подозрительного, чем темная бесформенная тень, хвостом идущая за тобой по пятам.

Пейдж оглядывается через плечо и, убедившись, что поблизости никого нет, снова заходит в комнату. Она склоняет голову, понижает голос и смотрит на меня серьезно, почти по-сестрински.

– Ты же понимаешь, почему он с тобой такой жесткий, да?

Мои мысли тут же соскальзывают с одного деспотичного мужика на другого: на Антонио.

Я снова поворачиваюсь к зеркалу, и взгляд тут же цепляется за слишком кривые ноги, недостаточно расслабленные плечи, чересчур зажатые руки.

– Ага. Я просто недостаточно хороша.

Пейдж раздраженно выдыхает и в пару шагов оказывается рядом.

Я собираюсь снова встать в позицию, чтобы пройти связку с начала, но она вдруг обнимает меня за талию, прижимается щекой ко мне под мышку, как кошка.

– Ты лучше всех нас, – говорит она и крепко меня сжимает.

Я поднимаю взгляд к потолку.

– Это неправда.

– Тесс, он строг с тобой, потому что знает – ты выдержишь.

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать чувствам проскользнуть сквозь трещины и не скатиться по щекам. Никогда раньше я не чувствовала, что готова вот так взять и все отпустить. Все эти годы я выстраивала броню, слой за слоем, делала ее прочнее, крепче, толще. И вдруг, за последние несколько недель, как будто что-то высосало из меня всю энергию, которую я обычно тратила на поддержание этой железной оболочки. Все началось со смерти моего преследователя. С осознания, что он чуть не изнасиловал и не убил меня, а я даже не подозревала, насколько была близка к краю.

Я чувствую, как Пейдж поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх.

– Дай себе передышку, Тесс. Ты эту связку во сне сделаешь. Пошли с нами за пиццей.

Я осторожно разворачиваю ее пальцы и прикладываюсь губами к костяшкам.

– Ты очень милая, что пригласила меня, – говорю я с кривоватой улыбкой. – Но, независимо от того, хорошо ли у меня получается или нет, мне нужно продолжать тренироваться. Иначе я просто с ума сойду.

Она качает головой.

– Ладно. Делай, что считаешь нужным. Но, слушай, позвони мне, если надумаешь присоединиться. Сегодня вечером дядя Келли открывает новый бар в деревне. Тебе стоит прийти.

Я киваю с натянутой улыбкой.

– Я дам тебе знать.

Пейдж тяжело вздыхает и наклоняет голову набок. Она прекрасно понимает, что я не позвоню. Уже разворачивается к выходу, и вдруг меня захлестывает волна паники.

– Пейдж?

Она оборачивается, и в ее взгляде вспыхивает надежда.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не махнула на меня рукой.

Она хмурится, не до конца понимая, о чем я, но все равно подмигивает и легко выбегает из студии, догоняя остальных девчонок.

Я провожаю их взглядом мимо окна, но когда поворачиваю голову обратно, мой взгляд тут же цепляется за знакомую пару глаз, прикованных ко мне с другой стороны улицы.

Я точно знаю, что на окне натянута матовая светорассеивающая ткань. Никто не может заглянуть внутрь студии, и слава богу, потому что половину времени мы тут танцуем почти голыми. Иногда это единственный способ по-настоящему почувствовать свое тело, когда его не стягивает, не сдерживает одежда.

Я замираю и продолжаю смотреть в ответ. Есть в этом что-то странно освобождающее и даже извращенно вуайеристское, наблюдать за Бенито Бернади, зная, что он не может видеть меня. И еще более странно то, что, несмотря на это, я ощущаю его взгляд так, будто он действительно касается меня, как теплый луч солнца, скользящий по коже.

Я нажимаю кнопку в руке и плавно скатываю пульт по полу к стене. Из колонок тонкой струйкой разливается оркестровая тема из моего любимого фильма. Я ненавижу Антонио, и до недавнего времени была уверена, что он презирает меня так же, как я его. Но когда он выбрал Hotel Sayre Крэйга Армстронга в качестве начальной музыки для моего сольного номера, мне пришлось дожидаться, пока я не останусь одна в машине, чтобы позволить слезам упасть. Эта мелодия напоминает мне о маме и папе. Она говорит с моим сердцем так, как ни один человек никогда не сможет.

Я закрываю глаза и поднимаю руки, чувствуя, как воздух подхватывает их снизу, как они будто всплывают сами собой. Тело становится невесомым, и я легко поднимаюсь на носки. Я чувствую, как взгляд Бернади прожигает меня насквозь, и вдруг понимаю, что у меня есть выбор. Я могу позволить этой тяжести пригвоздить себя к полу. А могу, дать ей силу, способную поднять меня ввысь. Я выбираю силу.

Я знаю, что Бернади на самом деле не может меня видеть, но какая-то часть меня отчаянно этого хочет. Знакомое самодовольство подступает ко мне, то самое жгучее желание показать ему, что именно он разрушил. Но что-то внутри давит это чувство обратно, глубоко, туда, где оно не сможет всплыть. После того, как он рассказал свою версию событий, мне все труднее извлечь изнутри ту самую ярость, в которой я столько лет его мариновала. А еще, его взгляд, скользнувший по моей груди, когда я сняла верх от бикини. Как будто вспоминая это, соски заныли под трико, пока я медленно вращаюсь, напрягая икроножные мышцы, чтобы сохранить движения мягкими и текучими.

Моя ключица согревается при воспоминании о том, как его дьявольское дыхание скользило по коже, когда я уходила из его квартиры. Бедра невольно сжимаются при мысли о его обнаженной груди, такой совершенной, с красивыми изгибами и линиями, словно живое, подавляющее произведение искусства, которое оживало с каждым его движением. Я не открываю глаз, даже когда заканчивается оркестровая композиция и начинается Florence and the Machine, задает более быстрый и агрессивный темп. И тогда я полностью теряюсь в музыке.

Антонио даже не пытается скрыть, как его бесит моя привычка танцевать с закрытыми глазами. Ведь почти все наше равновесие держится на зрении. Но в моем случае реальность действует наоборот, она сбивает меня с ног, до потери ориентации, до головокружения. Когда я танцую с закрытыми глазами, меня ведет только одно. Меня держит только одно. Гравитация.

Но сегодня вечером, когда музыка уносит меня прочь, а жар чужого взгляда, взгляда одного очень конкретного консильери, будто обжигает кожу, я не чувствую даже гравитации. Я в воздухе. И впервые в жизни мне не страшно. Руки, ноги – расправлены и свободны. Позвоночник вытягивается, словно избавляясь от привычной сжатости. Бедра двигаются сами по себе. Грудь – тяжелая, живая, вздымается и опадает в такт движениям.

Я провожу ладонями по горлу, добираюсь до тугого узла на макушке, ослабляю резинку, и волосы с шелестом падают вниз, по плечам, по спине.

Я лишилась девственности три года назад, но только сейчас, только в этот момент я по-настоящему чувствую себя женщиной. Женственной. Сексуальной. Просто охуенно горячей с головы до пят.

Я танцую так, будто за мной никто не наблюдает, и хотя я себя не вижу, я точно знаю, что это мой лучший танец. Я чувствую это в самой сердцевине своих костей. Когда песня подходит к концу, я плавно сбавляю темп, собираясь завершить танец финальным эффектным движением, но вдруг где-то рядом раздается вспышка, сухой хлопок, и меня швыряет на пол.

Я открываю глаза и в упор смотрю на зеркальную стену. Я растянулась на полу студии, и смотрю на свое отражение. Я белая как полотно и дрожу. Не двигаясь, я осматриваюсь, проверяя каждый уголок студии, пока не убеждаюсь, что выстрел был произведен не изнутри. Это определенно было снаружи.

Барбершоп.

Бернади.

Я резко поднимаюсь на ноги, и меня захлестывает иррациональное, всепоглощающее чувство. Мне нужно знать, что он жив. Я не знаю почему, и сейчас у меня нет ни сил, ни времени это анализировать, но мне просто необходимо знать, что с Бернади все в порядке. Что он не ранен. Что он дышит.

Я неуверенно подхожу к окну и оказываюсь у него как раз в тот момент, когда еще один выстрел разрывает тишину спящего района. Сквозь сетку я вижу Бернади внутри барбершопа. Он стоит, медленно опуская руку. Солнечный свет скользит по металлу, он прячет что-то за пояс, потом встает и отходит от окна.

Я сглатываю и отступаю на шаг назад.

Я не понимаю, что только что произошло. Этот танец… он был словно сон. Я отпустила все. Абсолютно все зажимы, страхи, сомнения. Я двигалась только под музыку, под силу тяжести, под иллюзию взгляда Бернади. Он даже не мог меня видеть, а я все равно выдала лучшее выступление в своей жизни. Провожу ладонью по шее, чувствуя, как пот стекает под трико по спине.

Он даже не мог меня видеть.

Тогда почему я станцевала, как никогда раньше?

Глава 18

Бенито

Гаспаре проводит лезвием по моей шее плавным движением, в то время как двое из ждущих своей очереди мужчин уносят тело на задний двор. Он макает бритву в металлическую чашу, смывает пену, а затем снова подносит ее к моему горлу.

– Прекрасный день, синьор, – бормочет он, хмурясь.

А я все еще думаю о Контессе. Не могу выбросить из головы ее гибкое тело, скользящее по залу.

– Да, – признаю я.

– Планы на вечер?

Обычная болтовня в барбершопе. Гаспаре знает, что даже если у меня и есть какие-то планы, вряд ли я ими поделюсь. По правде говоря, я собирался навестить Ауги и посвятить его в последние события в Ньюарке. После того как Кристиано вышвырнул оттуда Маркези, кое-кто из их отмороженных до сих пор болтается неподалеку и создает нашим парням проблемы на местах. Но с недавним поджогом моего основного дома и с ситуацией вокруг одной девицы по фамилии Кастеллано, у меня нет ни сил, ни желания разруливать еще и Ньюарк.

Меня до сих пор бесит собственная реакция на то, как танцевала Контесса, и, что важнее, на то, как другие мужчины смотрели на нее в этот момент. Я даже не понял, как оказался с пистолетом в руке, мать его.

Я вообще-то не из тех, кто стреляет в члены – мертвые они или живые. Для пострадавшей, или, в данном случае, с дыркой в башке, это уже перебор, и я всегда думал, что выше этого.

Меня бесит сама мысль о том, что у меня, возможно, проблема. Это значит, что я потерял контроль – над эмоциями, над реакциями собственного тела. А для человека, который одновременно и консильери, и наемный убийца, и правая рука, – это уже, блядь, тревожный сигнал.

Так что в первую очередь мне нужно выкинуть из головы видение Контессы, танцующей, как ебаный ангел, с ритмом, пульсирующим в ее бедрах и отдающимся в мой член. Мне нужно напомнить себе, чего я на самом деле хочу: женщину. Настоящую. А не юную девчонку, невыносимую малолетку, которая даже не пытается скрыть, что ее тошнит от одного только моего присутствия.

Впервые за долгое время я решаю сказать Гаспаре правду.

– Вечером встречаюсь с одной дамой, Гаспаре.

Он одобрительно кивает.

– Ведете ее в какое-нибудь приятное место, синьор?

Я бросаю взгляд на квартиру над танцевальной студией.

– Думаю, да. Маленькое, уютное местечко. Закрытое. С выдающимся индивидуальным обслуживанием.

– Повезло ей, синьор.

Еще бы, повезло. После того как я выложу несколько тысяч долларов за ее время и молчание – ох, еще как повезло. Одной ночи будет достаточно. Наглый, животный трах, чтобы выбить эту малолетнюю стерву из головы.

Я рассматриваю идеально выбритую кожу в зеркале.

– Идеально, Гаспаре. Grazie.

Встаю и достаю из кармана тугой рулон купюр.

– Нет, босс, – Гаспаре выглядит так, будто его ударили. – Это за счет заведения.

Я склоняю голову набок и улыбаюсь, ровно настолько, чтобы улыбка не дошла до глаз.

– И как, скажи мне, это место собирается встать на ноги, если вы начнете раздавать услуги бесплатно?

Он выглядит так, будто его только что отшлепали. Я хлопаю его по щеке уже с настоящей улыбкой.

– Ты хорошо работаешь, друг. Не обесценивай себя.

* * *

Я понятия не имею, осталась ли Контесса в студии, пока перехожу улицу, и заставляю себя не придавать этому значения. Мое внимание к этой малолетке уже зашло слишком далеко. Чтобы отвлечься окончательно, я достаю телефон и набираю номер, который давно не использовал. Оформляю заказ, подтверждаю время и адрес, и к тому моменту, как открываю дверь квартиры, у меня уже есть свидание на вечер, и стопроцентное решение проблемы, возникшей этажом ниже.

Я бросаю ключи и телефон на столешницу и иду в ванную. С меня уже снято все, кроме боксеров, когда раздается звонок в дверь.

Ну нихуя себе, пунктуальная.

Я провожу рукой по свежеподстриженным волосам, скорее всего, только что их взъерошил, и иду открывать, и тут передо мной возникает зрелище, которого я никак не ожидал. Вид, который я изо всех сил пытался вытравить из головы, теперь возвращается в десятикратном размере, пока я не кладу ладонь чуть ниже живота, на всякий случай.

– Мисс Кастеллано. Чем могу быть полезен?

Она стоит в дверях несколько секунд, молча. Глаза широко распахнуты, будто она изо всех сил старается смотреть только мне в лицо. И у нее это получается... настолько, что она начинает выглядеть слегка безумной. А может, и пугающе.

Я пробую еще раз:

– Контесса? Тебе что-то нужно?

– Я… эм… я…

Обычно, когда вижу кого-то в таком ошарашенном и сбитом с толку состоянии, я ощущаю себя, как последний победитель. Это значит, я держу ситуацию в руках. Застал врасплох. Но вот видеть Кастеллано с раскрасневшимися щеками и заплетенным языком вызывает у меня только одно, меня моментально накрывает с головой. Все тело охватывает жар. Полная, блядь, противоположность тому, чего я пытался добиться. По крайней мере, с ней.

– Да?

Она сглатывает, почти захлебывается.

– Я просто… пришла проверить, все ли с тобой в порядке, – быстро выпаливает она. – Я… я слышала выстрелы. Раньше. И… Ну, я знала, что ты был в барбершопе, а выстрелы, вроде как, оттуда… – Ее щеки заливает краска.

– Ты что, следила за мной? – говорю я низким, глухим голосом, намеренно игнорируя вопиющую двуличность этих слов.

– Нет! – Она краснеет еще сильнее. – Я танцевала, и…

Пока она тщетно подбирает слова, я понимаю, что совершаю ровно тот же грех, за который минут тридцать назад пустил пулю в башку какому-то мудаку. Член наполняется кровью, наливаясь до предела.

– Я просто услышала выстрелы, вот и все, – выпрямляется она, собираясь с мыслями. – Я пришла узнать, все ли с тобой в порядке.

Наконец ее взгляд опускается, сначала на мой торс, потом на боксеры, потом на голые бедра. Она резко мотает головой и театрально пожимает плечами.

– Ну, судя по всему, ты в порядке. Так что… все хорошо. Не буду мешать тебе… ну… чем бы ты там ни занимался.

Она поворачивается ко мне спиной и чуть не оступается на ступеньке, но тут же замирает. Ее взгляд резко сужается, когда она замечает что-то у подножия лестницы.

Я не упускаю того момента, когда костяшки на ее пальцах белеют, она вцепляется в перила так, будто это единственное, что ее держит. Я чуть высовываюсь из дверного проема, и сразу понимаю, что заставило Кастеллано остановиться.

Моя девушка по вызову.

Кастеллано резко разворачивается ко мне, лицо натянуто, как струна.

– Очевидно, ты действительно в порядке.

Я не сдерживаю улыбку.

– Спасибо, что зашла проверить.

Она опускает взгляд и с осторожностью начинает спускаться по ступенькам.

Карина смотрит на меня снизу вверх с приподнятой бровью. Не в первый раз она идет вслед за «разогревом». Вот только если бы это действительно был просто разогрев… Я перевожу взгляд за ее спину, на темную улицу.

– Уже поздно, – говорю я в спину Кастеллано. – Мой водитель ждет снаружи. Он отвезет тебя домой.

И вот тут Кастеллано меня удивляет.

– О, – весело говорит она, оборачиваясь и обезоруживая меня широкой, ослепительной улыбкой. – Я не домой.

Она переводит взгляд на Карину, потом снова на меня.

– Приятного вам вечера.

Открывает дверь в студию, и я непроизвольно хмурюсь. Почти семь вечера... Тренировка же у нее уже закончилась? Или нет? Может, она возвращается, чтобы переодеться и пойти куда-то еще?.. Эта мысль царапает что-то в моем мозгу. Остальные девчонки, что выходили раньше, были одеты... ну, скажем так, они были не против, чтобы их сняли. Они явно собирались в люди.

Карина подходит ко мне, окутывая облаком «Opium»¹⁰.

– Добрый вечер, синьор Бернади, – мурлычет она низким, хрипловатым голосом и целует меня в щеку, задерживаясь достаточно долго, чтобы тепло ее губ вернуло меня туда, где я должен быть.

Она переплетает пальцы с моими и тянет меня внутрь квартиры, захлопывая дверь пяткой. Я косо смотрю на открытую дверь в ванную с легкой тоской. Наверняка на лице и пальцах остались брызги крови. Но Карина уже видела всякое. У людей нашего круга язык за зубами, когда это действительно нужно, но что касается секса, тут они себя ведут так, будто каждый из них, блядь, Руперт Мердок¹¹. Я ведь знаю, что я у нее далеко не первый. Женщина, заработавшая себе яхту.

Я тоже пинаю дверь ванной, чтобы захлопнуть. Помоюсь утром.

Ровно час спустя, и я испытываю еще один новый опыт.

Я извиняюсь перед шлюхой за то, что у меня не встал.

И теперь я сам себе клянусь, что она слишком, блядь, хорошо связана, чтобы это было удобно.

– Я не возьму с тебя денег, детка, – протяжно говорит она, разворачиваясь ко мне спиной, чтобы я застегнул молнию на ее платье.

Я сверлю ее взглядом:

– Возьмешь. Потому что здесь ничего такого не произошло, ясно? Я тебя трахнул. Я тебе заплатил. Все.

У нее дергается бровь.

– Бенито… – Она приседает, наклоняясь ко мне лицом. – Кто эта девочка?

Русский акцент у нее густой, как студень.

Я расправляю плечи.

– Какая девочка?

– Та, что была здесь, когда я пришла.

Я делаю вид, что хмурюсь.

– Здесь не было никакой девочки, когда ты пришла.

Она склоняет голову набок. Если есть хоть одна вещь, которую мужчина никогда не способен провернуть с девушкой по вызову, так это херня про «никаких отношений». И это бесит меня вдвойне, потому что я, блядь, вообще ни в каких отношениях.

Я нетерпеливо вздыхаю и придаю своему тону нотку скуки:

– Если ты про ту, что пришла проверить, жив ли я после выстрелов, то это будущая золовка моего босса. Она занимается танцами в студии под этой квартирой.

Карина откидывает голову назад и смотрит на меня из-под длинных, безупречно накрашенных ресниц.

– Пришла проверить, как ты… – Она улыбается. – Какая прелесть.

Я поднимаюсь, оставляя Карину на корточках.

– Она ни разу не прелесть. Она – малолетка.

– Милая… – Она выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. – Малолетки – это подростки. А та, что пришла сегодня проверить, все ли с тобой в порядке, была вовсе не девчонкой.

Она встает вплотную, ее губы тянутся к моей шее.

– Она была настоящей женщиной. – Она медленно поднимает ресницы, и их кончики едва касаются моей челюсти. – И твой член это прекрасно понял.

Я зажмуриваюсь. Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я разворачиваю еще одну пачку банкнот.

– Вот тебе чаевые.

У нее глаза лезут на лоб, когда она видит пять сотен, которые я просто так вручаю ей.

– На этом разговор закончен.

Она неторопливо прячет купюры в карман своего тренча от Vivienne Westwood.

– Какой разговор? – спрашивает она с лукавым огоньком в глазах. – Насколько я помню наш час вместе, Бенито, никакого разговора не было.

Я наклоняюсь и медленно целую ее в щеку.

– Вот почему ты лучшая в этом деле, Карина.

На ее лице впервые появляется настоящая улыбка, и становится еще ярче, когда она обхватывает мою челюсть пальцами, заставляя сосредоточиться только на ней.

– Я давно тебя знаю, Бенито. Тебе нравится эта женщина…

Я уже собираюсь открыть рот, чтобы возразить, но она резко прикрывает его ладонью. От кого угодно другого я бы этого не стерпел.

– Так хватит ебать себе мозги и сделай хоть что-нибудь.

Я закатываю глаза. Она не понимает, как устроена мафия, не в курсе всей этой семейной дичи. Но даже эту логику она с легкостью разносит в щепки.

– Мне вообще похуй, кем она там приходится, золовкой сестры троюродной бабки по соседству через двенадцать дверей. Я впервые вижу, чтобы ты чувствовал. Так что не важно, кто она. Важно только одно, что она твоя.

Я не успеваю открыть рот, чтобы заявить, что Контесса Кастеллано не моя и вообще, для нее это был бы худший кошмар наяву, как Карина уже выходит за дверь и спускается по ступенькам. Я остаюсь стоять наверху, в тех же боксерах и с расстегнутой рубашкой, глядя ей вслед.