Текст книги "Там, где танцуют дикие сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Глава 23

Контесса

Я прихожу в себя от того, что солнце припекает в щеку, а чьи-то пальцы перебирают мои волосы за ухом. Я открываю глаза и вижу Бенито Бернади, склонившегося надо мной с тревожным выражением лица.

– Значит, все-таки жива, – хмурится он, не расслабляясь ни на секунду.

– Уверена, ты умеешь многое, Бернади, но не спеши добавлять «смерть от оргазма» в свое резюме.

Я приподнимаюсь на локтях и замечаю, что, по крайней мере, он оказался достаточно тактичным, чтобы закрыть мне ноги.

– Черт, – усмехается он и протягивает мне мой купальник и юбку.

Я медленно сажусь и сползаю с капота машины. Пока я одеваюсь, Бернади отворачивается, что кажется слегка нелепым, учитывая, что у меня больше нет ни капли стеснения, которую стоило бы беречь.

– Готово, – говорю я чуть застенчиво.

Я отвожу взгляд, когда он поворачивается ко мне. Смотреть на него, даже после того, что мы только что сделали, я чувствую слабость.

Хотя я и не смотрю прямо, я знаю, что его ноги упираются в песок, но сам он стоит спокойно и непринужденно. Я помню, как давно он снял пиджак и как закатал рукава прежде, чем раздвинул мне ноги. Я помню, как трепала его волосы, и теперь они взъерошены.

– Хочешь поехать домой?

И я знаю, что его голос никогда раньше не звучал так мягко.

Я киваю, потому что не уверена, что смогу что-то сказать вслух.

Он кивает в сторону моей машины.

– Поехали.

Я пристегиваюсь на пассажирском сиденье и кладу себе на колени завернутую в полотенце коробочку с украшением, затем смотрю прямо перед собой, пока мы едем обратно по трассе. Время от времени я не могу удержаться и все-таки бросаю взгляд в сторону. Мышцы под его предплечьем перекатываются каждый раз, когда он крутит руль, а большой палец отбивает по нему ритм, которого я не слышу. У кого-то другого это выглядело бы как нервный тик, но я почти уверена, что у Бенито Бернади не бывает нервов.

Мой взгляд скользит выше, и я замечаю наколотый рисунок на груди сквозь расстегнутые петли рубашки. Поднимаюсь еще чуть выше и задерживаюсь на его челюсти. Она такая четкая, резкая, с идеальными углами, и время от времени подергивается в такт с движением его пальца по рулю. С этой стороны я не вижу его шрама, но остальная часть лица остается нетронутой и пугающе красивой. Его глаза сверкают бронзой под неприлично густыми, идеальными ресницами, а темные волосы, коротко подстриженные на затылке и чуть длиннее сверху, придают ему напряженный, властный вид.

– Что это? – его голос заставляет меня вздрогнуть.

Я прослеживаю за его взглядом, направленным на сверток у меня на коленях, и осторожно разворачиваю полотенце. Освободив коробку, я поднимаю ее и внимательно осматриваю со всех сторон, надеясь, что она не получила вмятин, когда я резко тормозила.

– Шкатулка для украшений.

– Выглядит особенной, – снова бросает он взгляд на нее, прежде чем вернуться к дороге.

– Так и есть. Она принадлежала моей маме. Я всегда хотела ее, но никогда ей не говорила, и она отдала ее Трилби.

Бернади молчит, и я не чувствую с его стороны ни капли осуждения, поэтому решаю продолжить.

– Я не могла просить ее. Не после всего, что она пережила.

Когда машина сбавляет скорость, а ветер за окном стихает, я начинаю слышать дыхание Бернади. Оно успокаивает, и я цепляюсь за каждый вдох, который долетает до меня.

– Тогда почему теперь она у тебя? – тихо спрашивает Бернади.

– Трилби отдала ее мне сегодня утром. Думаю, она решила, что ей больше не нужны все эти вещи. Теперь, когда у нее есть Кристиано и впереди целая жизнь, на которую она может смотреть с надеждой. И она знала, как много значит для меня эта шкатулка. Именно она и вдохновила меня начать танцевать.

Он на мгновение поворачивает ко мне голову.

– Тебя вдохновила коробка?

Я уже собираюсь высказаться, но тут понимаю, что он ведь даже не знает, что внутри. Поэтому я приподнимаю крышку и завожу ручку сзади. Машину наполняет музыка, и я смотрю, как маленькая балерина крутится на своей подставке, а бриллианты сверкают в солнечном свете.

– А. Теперь понятно.

Я даю балерине закончить танец, потом закрываю крышку.

– А у тебя? Есть что-то сентиментальное, что осталось с детства?

Легкая улыбка исчезает с его лица, и челюсть резко напрягается. Несколько секунд он молчит, и я поворачиваюсь обратно, глядя вперед. Не знаю почему, но каждый раз, когда попадаю в неловкую ситуацию, мне обязательно нужно отпустить шуточку. Такая вот у меня хреновая черта характера.

– Ты, наверное, уже не помнишь. То есть, это же было десятилетия назад.

К моему разочарованию, он даже не удостаивает это ироничной улыбкой.

Машину окутывает тишина, и мне становится не по себе, словно кожа начинает зудеть от неловкости. Я терпеть не могу долгие паузы. Обычно я заполняю их саркастичной чепухой, но эту ничем не получается заполнить.

Я пытаюсь снова:

– Или... может, что-нибудь сентиментальное, но уже из современной эпохи?

Он сжимает зубы и съезжает с шоссе. До моего дома остается недалеко, но я не хочу, чтобы разговор закончился именно так. Все кажется незаконченным, как будто, стоит ему уйти, и он больше никогда не захочет со мной разговаривать.

Я напоминаю себе, что это было бы даже хорошо. Потому что я же ненавижу его, правда?

– Я не верю в сентиментальность, – наконец говорит он.

Я открываю рот, чтобы оспорить его слова, но вижу, как напряглась его челюсть, и тут же прикусываю свой язык. Почему кто-то может не верить в сентиментальность? Может быть, если ему самому никогда не дарили ничего, что стоило бы хранить и ценить? Мысль о том, что у Бернади, возможно, не было такого опыта, пробирает меня до самых костей, и это ошарашивает. Я всегда была эмпатом, но еще ни разу не чувствовала чью-то боль так глубоко, как свою собственную.

Что-то совершенно неразумное, но упрямое подталкивает меня копнуть глубже.

– Тебе что, родители никогда не дарили ничего значимого?

Он резко ввинчивает машину в поворот.

– У меня нет родителей.

Я вижу, как наш подъезд стремительно приближается, и Бернади давит на газ.

У меня челюсть отвисает от изумления.

– Тогда кто тебя воспитывал?

Шины с визгом бьются о бордюр, и Бернади резко тормозит и глушит двигатель. Когда он поворачивается ко мне, он выглядит так, будто смертельно устал.

– Если я отвечу, мы сможем считать этот разговор закрытым?

Я колеблюсь, потом киваю.

Мы оба выходим из машины и хлопаем дверьми, глядя друг на друга через крышу моего кабриолета. Потом он бросает мне ключи и отвечает:

– Я воспитал себя сам.

Ответ слетает с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.

– Тогда не удивительно, что ты такой мудак.

Разрушительно красивая улыбка касается уголков его глаз.

– Тащи свою задницу в дом, Кастеллано, – говорит он и делает несколько шагов назад, в сторону главной улицы.

– А ты куда собрался? – спрашиваю я. – Знаешь, твоя машина все еще стоит на трассе.

– Уже нет, – отвечает он, и в голосе звучит самодовольная нотка. – Она у Кристиано.

Я закатываю глаза.

– Ах да, конечно, ты приказал своим людям ее забрать?

Он ничего не отвечает.

– Тебя подвезти к Кристиано?

На самом деле, я не особо хочу, чтобы он уходил.

Он качает головой и продолжает уходить.

– Твои люди едут за тобой, да?

Уголки его губ чуть дергаются, но на лице не отражается больше ничего.

– Ты все еще ненавидишь меня, Контесса?

Время будто замирает, и с каждым шагом, увеличивающим расстояние между нами, воздух становится все горячее. Он останавливается, достает одну руку из кармана и большим пальцем проводит по губам. Его внимание сосредоточено на моем ответе.

Я облизываю пересохшие губы и сглатываю.

– Всеми фибрами своей души, Бернади.

Следующие несколько секунд заполнены только моим пульсом, бьющимся в ушах, и как раз в тот момент, когда пламя под кожей становится невыносимым, Бернади запрокидывает голову с улыбкой, разворачивается и уходит.

Я стою у своей машины и смотрю, как он выходит на улицу, где, как по команде, подъезжает черная машина. Он садится, не оглядываясь, и уезжает, оставляя меня одну – со старой сентиментальной шкатулкой и головой, полной вопросов.

Глава 24

Контесса

Когда на следующее утро я прихожу в студию, я напрочь забываю о вечеринке у бассейна, но Пейдж исправляет это меньше чем за десять секунд.

– Что с тобой случилось? – пронзительно вопит она, еще до того как за мной захлопывается дверь. – Я так переживала! Ты не ответила ни на один мой звонок, ни на одно сообщение… Я уже думала, тебя похитили или что-то в этом духе.

Меня так и подмывает закатить глаза, но потом я вспоминаю, насколько близко все было к тому, чтобы меня действительно похитил и, возможно, изнасиловал мой сталкер.

– Прости, Пейдж. Я…

Пара других девушек в зале как раз тянутся и разминаются перед репетицией, но явно подслушивают наш разговор, поэтому Пейдж тянет меня в дальний угол.

– Что случилось? – прошипела она громким шепотом.

– Машина сломалась, – говорю я и почти тут же хочу двинуть себе ногой за такое тупое оправдание. Но, если сравнивать с вариантом «консильери моего новоиспеченного деверя погнался за мной, пообещал убить любого, кто на меня посмотрит, а потом заставил меня кончать снова и снова на капоте моей же машины», то это звучит куда безопаснее для допроса.

Глаза у Пейдж распахиваются.

– А телефон? Он тоже сломался?

– Я позвонила домой, чтобы кто-нибудь меня забрал, а потом телефон сдох. Прости меня, Пейдж. Мне правда очень жаль.

Она выпрямляется и скрещивает руки на груди.

– Ты никогда никуда не ходишь, и я так обрадовалась, что ты наконец-то захотела к нам присоединиться.

Боже, теперь я чувствую себя полной мразью.

– Я знаю. Обещаю, если вдруг опять что-то случится, я обязательно позвоню. – Я прикусываю внутреннюю сторону губы. – Если, конечно, ты еще позовешь меня. Не обижусь, если нет.

Она пару раз моргает, потом опускает руки вдоль тела и пожимает плечами.

– О, Тесс, конечно, я тебя позову. Ты же моя почти лучшая подруга в этом месте. Было бы круто, если бы мы стали подругами и за его пределами тоже.

Она обнимает меня за шею, и я обнимаю ее в ответ. Наличие «лучшей подружки» сейчас кажется мне чем-то немного отталкивающим. Единственным близким другом, который у меня когда-либо был – Федерико. Я понимала, что ему пришлось уехать. Я никогда не ожидала, что он просто возьмет и исчезнет из моей жизни, но он именно это и сделал. И долгое время, особенно после того, как я доверила ему свою девственность, это причиняло боль. Так что, вполне естественно, что я стала настороженно относиться к самой идее близкой дружбы.

Ответить я не успеваю, появляется Антонио. Он командует нам занять позиции, и мы подчиняемся. Музыка начинает звучать, и мои глаза сами собой закрываются, а внутри все заволакивает тьма. Щель в дверном проеме, вращающаяся балерина, грубое прикосновение небритой кожи к внутренней стороне моего бедра.

А потом я танцую.

* * *

– Это было потрясающе, – голос Антонио останавливают меня на полпути к двери. Большинство девчонок разошлись, а те, что остались, натягивают кроссовки и куртки, болтают между собой.

Я неуверенно оборачиваюсь:

– Простите?

– Твой танец сегодня днем. Он был потрясающим.

Я сглатываю и придерживаю дверь, не зная, остаться мне или уйти.

– Ты всегда хорошо танцевала. Я не всегда тебе это говорю. Но я никогда не видел, чтобы ты танцевала вот так.

Я закрываю дверь и обхватываю себя руками. Я в легком шоке. Антонио никогда не делает мне комплиментов. Он всегда заставлял меня чувствовать, что я недостаточно хороша.

Он оглядывается, будто подбирает слова.

– Это было так, будто ты танцуешь вот отсюда. – Он прижимает ладони к груди. – Из своей души. Инстинктивно. Врожденное чувство. Как будто… ты даже не стараешься.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я понятия не имею, что сказать, потому что сама не могу это объяснить. Хотя я и сама заметила, как изменился мой танец, мое ощущение музыки, моя способность сливаться с ней, теряться в какой-то особенной темноте. Все это началось в тот день, когда я услышала выстрелы на другой стороне улицы.

Он тяжело вздыхает:

– Что бы ни заставляло тебя танцевать вот так, не теряй это. Продолжай танцевать именно так, и ты попадешь туда, куда только пожелаешь.

Я киваю и открываю дверь, и только оказавшись по ту сторону, наконец-то позволяю себе выдохнуть. Я смотрю на стену напротив и пытаюсь осознать, что только что произошло. И тут сверху, с лестницы, до меня доносится слабый звук.

Не успеваю опомниться, как уже стою у двери Бернади и стучу в нее костяшками пальцев. Когда она открывается, у меня внутри все переворачивается. Разве такое вообще возможно, стать еще красивее за какие-то двадцать четыре часа с нашей последней встречи?

На нем темные джинсы и черная футболка, подчеркивающая бронзовые искорки в его глазах. Хлопок обтягивает его торс, как вторая кожа, струится по прессу и обрисовывает татуировку с колючей проволокой, охватывающую его бицепс.

Он молча отступает на шаг назад, и я вхожу в его квартиру. Как только я оказываюсь внутри, он закрывает за мной дверь.

Он смотрит на меня из-под густых ресниц. Мы оба ждем, кто заговорит первым, но никто не произносит ни слова.

Мой пульс гулко стучит в ушах, адреналин проносится по нервным окончаниям, будто электрический ток. Я ловлю его задумчивый взгляд и понимаю, отчего мой танец вдруг стал таким… настоящим. Таким, каким он никогда прежде не был.

Это он.

Это Бернади. Он будто открыл во мне что-то, что делает жизнь с самой собой чуть легче. Его тьма каким-то образом делает мою тьму приемлемой.

Я делаю шаг вперед, пока моя грудь не касается его тела. Он не двигается. Он вообще ничего не делает. От бешено колотящегося сердца у меня кружится голова, и я осознаю, что ненависть, которую я так долго к нему испытывала, ускользает из моих рук. Это чувство делает меня потерянной, как будто у меня больше нет якоря.

Вместо того, чтобы злиться на него, я ощущаю странное притяжение, которое не могу объяснить. В животе будто растекается тепло, кожа покрывается мурашками в предвкушении, я вспоминаю, как он заставлял меня чувствовать. Как может человек, которого я ненавижу, заставлять меня чувствовать себя такой… дорогой?

Я чуть приподнимаю подбородок и, не думая, прикусываю нижнюю губу. Его челюсть сжимается, но лицо остается непроницаемым. Его тело будто окаменело, а сам он смотрит на меня суженными, до безумия красивыми глазами.

Я встаю на цыпочки, чуть приоткрываю губы. Веки опускаются, и что-то касается моего рта. Но это не он.

Я резко открываю глаза и вижу его палец, прижатый к моим губам. Его голос хриплый:

– Что я сказал насчет того, чтобы ты больше не прикасалась ко мне губами, Контесса?

Я опускаюсь на пятки, чувствуя, как будто из меня выбили весь воздух.

Его голос становится тише, темнее, словно шепчет изнутри самой моей кожи:

– Я не смогу остановиться.

Он дает этим словам как следует осесть, а потом добавляет:

– И это не угроза. Это обещание.

Я замираю. Мое отсутствие опыта сносит меня, будто ураган. Мне просто повезло тогда, на капоте машины. Он мог уйти и оставить меня в руинах, с растоптанной самооценкой. На самом деле я понятия не имею, как в это играть.

Я ощущаю почти животную, необъяснимую потребность как-то поблагодарить его за то, что он освободил меня от собственных зажимов. Слишком уж это похоже на судьбу: мой танец будто обрел второе дыхание в ту же минуту, как он появился на тротуаре.

Тепло его тела обжигает меня, и он только что, пусть и не напрямую, дал понять, что хочет меня. Ну… я, конечно, читаю между строк, но, кажется, именно это он имел в виду.

Смесь облегчения и желания заставляет мои дрожащие пальцы сомкнуться на поясе его джинсов. И я чуть не умираю, услышав, как он резко втягивает воздух сквозь зубы.

Пуговицы расстегиваются без малейшего усилия, и когда я опускаю взгляд, становится ясно почему. Его член давит на ткань. Даже сквозь хлопок дизайнерских боксеров видно, что он размером с мое предплечье.

– Достань его.

Резкость в его голосе заставляет меня вздрогнуть, и сердце тут же подскакивает к самому горлу.

Мои руки дрожат, но я заставляю себя раздвинуть ткань его боксеров. Затаив дыхание, просовываю руку внутрь, и в тот же миг касаюсь тугой, гладкой, горячей кожи его члена, и у меня просто отключается мозг. Вытащить его оказывается несложно, но когда он оказывается у меня перед глазами, я в ступоре от того, насколько он огромен и от того, чего он от меня ждет.

– Посмотри на меня.

Я благодарна за этот приказ. Мне кажется, я пьянею от собственного желания, пока с трудом поднимаю отяжелевшие веки. Он берет меня за подбородок, большим и указательным пальцем, и аккуратно поднимает, заставляя меня встретиться с ним взглядом. Его голос звучит как шепот:

– Посмотри на меня.

Я сглатываю, остро осознавая, что моя рука сжимает его пульсирующий член.

– Ты никогда раньше этого не делала.

Я уже собираюсь кивнуть в ответ, но он усиливает давление пальцев на мой подбородок, не позволяя мне пошевелиться.

– Это не вопрос.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку, потом снова опускает его на меня.

– Ты уверена, что хочешь этого?

О, Боже. Нет? Да? Я хочу… я нуждаюсь в том, чтобы сделать хоть что-то.

Я киваю:

– Скажи, что делать.

Одна его рука все еще в кармане, его член упирается мне в живот, несмотря на то, что я держу его.

Его челюсть чуть смягчается.

– Держи крепко, – приказывает он. – Потом проведи от основания до головки. Медленно.

Я делаю, как он говорит, и каждый раз, когда пытаюсь посмотреть вниз, чтобы убедиться, что все правильно, он сжимает мой подбородок.

После нескольких движений из его горла вырывается хриплый стон. Место, которое он ласкал языком накануне, начинает пульсировать, но я заставляю себя сосредоточиться на его члене. Он становится длиннее, толще и тверже у меня в руке.

– Подойди ближе, – говорит он.

Мне приходится направить его член вверх, чтобы сделать шаг к нему. Моя рука скользит по его футболке и по моей, пока я продолжаю двигаться вверх и вниз.

Моя голова еще сильнее отклоняется назад, пока я продолжаю смотреть ему в глаза, как он велел. У нас у обоих приоткрыты губы, дыхание становится все тяжелее и глубже.

Он закрывает глаза и издает тихий, не сдержанный стон, потом его губы складываются в слово:

– Контесса.

Мои бедра инстинктивно раздвигаются, и я чувствую, как насквозь промокли трусики. Боже, я что, сейчас кончу просто от того, что делаю это с ним?

В голове вспыхивает воспоминание, как я умоляла его довести меня до конца, и во мне просыпается маленький дьявол. Я замираю, останавливая руку, и наблюдаю, как он резко открывает глаза.

– Ты ненавидишь меня, Бенито? – спрашиваю я невинным тоном.

Его губы приоткрываются, и из них вырывается короткий, сжатый выдох.

– Да, моя маленькая дикарка. Я тебя ненавижу.

О, Боже.

Я сжимаю его крепче и начинаю двигать рукой быстрее. Мне нравится, как эти простые движения выводят его из себя. И мне нравится, что он не может контролировать свою реакцию на меня. Он буквально у меня в ладони, и я никогда еще не чувствовала себя такой сильной.

Он снова закрывает глаза, обхватывает мое лицо с обеих сторон и тянет меня к себе, прижимая свою щеку к моей. Его дыхание тяжело и прерывисто вливается мне в ухо.

А потом он начинает шептать:

– Вот так, сладкая… Еще чуть-чуть… М-мм… Идеально…

У меня подгибаются ноги. Он назвал меня «сладкой», и теперь, кажется, это мое любимое слово.

– Вот моя маленькая дикарка… О, Господи… Контесса…

Услышать свое имя, произнесенное с такой мукой, заставляет все ниже пояса вспыхнуть жаром. Я прижимаюсь щекой к его, а его пальцы медленно скользят от основания шеи к лопаткам.

– Подними футболку, – шепчет он мягко.

Я делаю, как он просит. Направляю его член под ткань и прижимаю к своей груди.

– Я сейчас кончу на тебя, соплячка, – говорит он, и его голос трещит, как лед, брошенный в теплый виски.

Я дергаю его один раз, второй… На третьем движении он стонет и сжимает мое лицо так сильно, что становится больно. Я чувствую, как его горячая сперма вырывается и заливает ложбинку между моими грудями. Его тело содрогается, выплевывая все до последней капли, и он будто становится тяжелее, наваливаясь на меня, тяжело дыша от напряжения.

Тихо, почти медленно, я окунаю пальцы в лужицу спермы и провожу ею по своей груди. Его дыхание понемногу замедляется, и его щека отлипает от моей с мягким, влажным звуком.

Он поднимает голову и отпускает мое лицо, затем приподнимает мою футболку и видит, что я сделала. Моя грудь покрыта его спермой. Он на секунду застывает, будто не может поверить, что я действительно могла так поступить.

А потом его взгляд темнеет, как будто на него внезапно упала смертельная тень. Он резко заправляет член обратно в штаны и застегивает ширинку.

– Похоже, теперь мы квиты.

Я отступаю назад от его резкого тона.

– Что? – шепчу я.

– В этот раз победила ты, но в прошлый – я.

– Ты считаешь, что это игра? – спрашиваю, и голос срывается на высокую ноту.

Его зубы сжимаются.

– Не столько игра, сколько противостояние.

Что-то внутри меня холодеет. Он позволил мне все это проделать, только чтобы сравнять счет? На миг мне показалось, что мы играем в эту нашу ненависть, но, как он только что дал понять, никакой это не фарс. Он действительно меня ненавидит.

А что чувствую я?

Унижена. Опозорена. Использована.

Ненависть – это слишком слабое слово.

А слова – это вообще слишком щедрый способ общения.

Мы все еще стоим у двери, поэтому я нащупываю ручку, не сводя с него глаз, затем открываю дверь и выхожу наружу, оставляя его наедине с насмешливой улыбкой.