Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3

Его слова неприятно задели меня, но не вывели из равновесия. Князь Хованский предупреждал меня, что слухи непременно поползут, и к ним я была готова. Конечно, было обидно. Никто не хотел давать мне и шанса. Они всё для себя уже решили: кто я такая, что из себя представляю, как смогла получить должность преподавателя на Высших курсах.

Вяземский сказал «протеже», но имел в виду любовницу. Фаворитку. Может, подстилку.

– Весьма, – выплюнула я также сквозь зубы, не став его ни в чем разубеждать.

Я не буду оправдываться перед этими людьми.

– Доброго дня, господа, – чуть приподняв подбородок, я окинула пристальным взглядом всех присутствовавших в аудитории и покинула ее.

Уже в коридоре прислонилась спиной к двери и шумно, рвано выдохнула. Внешне я старалась сохранять спокойствие, но внутри сердце колотилось где-то в горле, и я клокотала от гнева.

Я прикрыла глаза, досчитала до пяти и отодрала себя от двери. Лелеять обиду мне было некогда. Удивительно, но в маленькой, темной аудитории девушки дожидались меня в полном составе. Все три. Я была готова встретить пустоту и тишину, но нет.

Когда я вошла, они поднялись со своих мест и поприветствовали меня. Я задержала взгляд на Софье, которая с невинным видом опустилась обратно за парту. Или ей было невдомек, чем занимался ее отец, или же она не придавала этому особенного значения.

– Доброе утро, дамы, – я прошла за кафедру, чувствуя, как в груди слабый трепет и предвкушение.

Погладила ладонями прохладное, темное дерево и, сделав глубокий вдох, произнесла дрогнувшим голосом.

– Что же. Приступим. Сегодня мы с вами рассмотрим вопрос зарождения российской государственности...

* * *

Лекция, в отличие от первого дня, прошла спокойно. Я готовилась к битве, но обернулось иначе, чему я была только рада. Событий за последние два дня случилось достаточно, поэтому передышка пришлась очень кстати.

Тем более вечером меня ждал визит в популярный нынче салон* светлейшей княгини Хованской, где я совершенно точно получу свою долю неприятного внимания.

Поэтому, закончив лекцию и попрощавшись с девушками до следующего дня, я с облегчением выдохнула и отправилась в канцелярию, которая заведовала процессом зачисления на мой курс. Для этого пришлось пройти насквозь почти все здание, и на каждом шагу меня сопровождали чужие взгляды и шепотки.

В коридоре я встретила и Алексея Оболенского, но тот притворился, что не узнал меня, и нарочно отвернулся, когда мы поравнялись.

Канцелярия вместе с архивом располагались в огромном помещении в дальнем крыле здания. Едва я переступила порог, как меня с ног до головы окутал запах страниц и чернил. Вдоль стен шли высокие стеллажи, снизу доверху заполненные папками и стопками документов. Я прошла мимо них и за поворотом наткнулась на огромный стол из темного дуба, за которым сидела, строгая на вид, женщина лет сорока.

Ее темные с проседью волосы были уложены на затылке в столь тугой узел, что я невольно задумалась, как у нее не болят виски. Глухой ворот черного, закрытого платья касался подбородка, не оставляя и миллиметра голой кожи на шее.

– Кхм, – я откашлялась, привлекая внимания. – Добрый день.

Она посмотрела на меня поверх стекол круглых очков.

– Вы по поводу записи на курсы?

– Я? Мое имя Ольга Павловна Воронцова. Я преподаю историю и юриспруденцию.

Ее взгляд мгновенно изменился. Стал еще более хмурым и резким.

– Ах, вот оно что, – сказала и поджала губы. – Чем могу вам помочь, мадам Воронцова?

– Я хотела бы посмотреть заявления, которые подавали на мой курс.

– Для чего вам это?

– Хочу ознакомиться, – с нажимом произнесла я.

Женщина поморщилась, не скрывая своего недовольства, но все же встала.

– Следуйте за мной, – бросила она, обошла стол и направилась вглубь лабиринта из шкафов и стеллажей.

Интересующие меня заявления нашлись в неупорядоченной, неряшливой стопке, которая была задвинута в самый дальний угол нижней полки. Раздражение подступило к горлу, но я сдержалась. Скрестив руки на груди, хмуро наблюдала, как моя неприветливая собеседница достает стопку и относит на ближайший стол.

– Вот, пожалуйста, – сказала она и развернулась, чтобы уйти, но я ее задержала.

– Погодите, – произнесла растерянно, – но как так вышло, что заявлений поступило больше двух дюжин, а мои лекции посещают лишь трое?

– Откуда же мне это знать, – она чопорно пожала плечами. – Передумали, наверное, время тратить.

Эту неумелую шпильку я пропустила мимо ушей.

– Здесь что-то нет так, – нахмурилась я и потерла лоб.

Потом опустилась на стул и принялась внимательно изучать каждое заявление, которое представляло собой анкету с основными сведениями о барышне: имя, возраст, происхождение (принимались только с дворянским), адрес проживания и наличие согласия мужчины.

Тридцать два заявления насчитала я – без тех трех, которые подали Софья, Дарья и Зинаида.

И все тридцать две девушки резко передумали? Вероятность казалась нулевой.

Я вертела бумаги и так и эдак, пытаясь понять, в чем же причина, пока не заметила главное. Не заметила то, что отсутствовало.

Почтовые корешки.

Никто не отправлял ответные письма на эти заявления.

Никто не сообщил девушкам, что они зачислены, что они прошли...

Со злости я громко хлопнула ладонью о столешницу.

Просто уму немыслимо!

Схватив разрозненную стопку со стола, я вылетала из архива под удивлённым взглядом так и не представившейся мне женщины.

Путь мой лежал в кабинет Сергея Федоровича Лебедева.

Лебедева я отыскала не сразу. И не потому, что здание Университета было огромным, а потому, что никто не желал мне помогать и говорить, где профессор. Я обошла немало аудиторий, прежде чем он нашелся – очень недовольный тем, что я его потревожила.

– Ну, что вам еще, Ольга Павловна? – спросил он, когда я подошла.

Он как раз выходил из залы, где закончил лекцию, и мимо нас непрерывным потоком проходили студенты, огибая по сторонам. Я мельком заглянула в аудиторию, которая была несравнима с той, что выделили мне: просторная, с высокими потолками, залитая светом...

– Хочу спросить вас, Сергей Федорович, почему не были отправлены письма тем девушкам, которые хотели записаться на мой курс?

У него мелькнуло что-то такое в глазах... в первую секунду. Он на мгновение отвел взгляд в сторону, вниз, как делают лжецы. И я поняла, что все, что он скажет дальше, все, что придумает – будет обманом. Потому что он прекрасно знал, почему не были отправлены письма.

– Какие письма? – спросил, желая потянуть время.

Так, словно он впервые в жизни столкнулся с университетскими порядками. Я же подозревала, что он приложил руку к их созданию.

– Письма, которые не были отправлены вот по этим заявлениям, – и я подняла стопку на уровень ее глаз.

Он отказался на нее посмотреть и направил взгляд куда-то чуть выше моего плеча.

Я заметила, что на нас косились студенты. Кое-кто из преподавателей, шедших по коридору, намеренно замедлил шаг.

– Да быть того не может! – он всплеснул руками. – Ольга Петровна, будьте благоразумны. Вы, верно, что-то путаете. Все же сказывается недостаток опыта... – с притворным, елейным сочувствием заговорил он, явно собираясь выставить меня полоумной истеричкой.

– Здесь нет почтовых корешков, – я проигнорировала его мерзкие инсинуации. – Вот здесь, в заявлениях княжны Платоновой, Дарьи Алексеевны Морозовой и Зинаиды Сергеевны Бестужевой корешки есть. Им были отправлены письма, и потому они посещают мой курс. А тридцати двум остальным девушкам – нет.

Лебедев заморгал и поджал губы в тонкую линию.

– Кхм, – откашлялся он и с какой-то брезгливостью посмотрел на заявления. – Странно, очень странно.

– Не похоже на ошибку, – негромко обронила я. – Скорее, на намеренный саботаж.

– Побойтесь Бога, Ольга Павловна! – он тотчас оживился и всплеснул руками. – Кому бы потребовалось саботировать ваш курс? – и он усмехнулся. – Право слово, слишком уж смелое заявление, чтобы бросаться им направо и налево.

– А как иначе я могу это воспринимать? – я изогнула бровь и прижала стопку к груди. – Тридцать две девушки изъявили желание записаться на курс, но им не было предоставлено и шанса.

– Думаю, произошла какая-то ошибка. Вы уверены, что все внимательно рассмотрели, Ольга Павловна? Быть может, это не те заявления, которые требовались от юных барышень?

– А какие же?

– Тоже с ошибками. Или с неверными документами. Или неверными сведениями. Быть может, кто-то изволил пошутить и направил к нам стопку пустых страниц?

Внутри резко взвилось желание расцарапать Сергею Федоровичу лицо, и я не знаю, как смогла удержать себя в руках.

– Нет никакой ошибки в заявлениях, – пришлось вновь говорить тише, потому что так было легче контролировать ярость, которая захлестывала меня. – Есть ошибка в работе канцелярского отделения или архива.

Лебедев сощурился, и образ слащавого мужичка растаял, как дым над водой.

– Учитывая шаткость вашего положения, я бы хорошенько подумал, прежде чем обвинял бы в чем-либо Университет, – веско припечатал он. – Кто вы такая, чтобы призывать к ответственности отделение канцелярии?

– Сергей Федорович, разрешите вам напомнить, что Высшие женские курсы в стенах Университета были открыты с высочайшего дозволения Государя-Императора.

Он выслушал мои слова с подчеркнуто показной усталостью, словно я причинила ему ужасное неудобство своим напоминанием.

– Ольга Петровна, вы думаете, что сейчас кто-то будет сломя голову рассылать письма только потому, что вы так сказали? – произнес он с тихой насмешкой. – Не тешьте себя иллюзиями.

– Я не прошу «сломя голову», – отчеканила я. – Я прошу восстановить справедливость.

– К сожалению, у нас всех сейчас так много хлопот и забот... – он притворно вздохнул. – Не знаю даже, когда мы сможем приступить. Во всяком случае, не раньше, чем через несколько недель...

– Когда пройдет уже больше половины семестра...

– Что тут можно сказать? – Лебедев равнодушно пожал плечами. – К сожалению, раньше изыскать возможность у нас не получится. Но вы могли бы сами, Ольга Петровна.

– Что сама?.. – переспросила я машинально.

– Взять на себя подготовку и рассылку писем, – любезно улыбнулся он.

Я моргнула, пытаясь понять, шутил ли он, но, кажется, Сергей Федорович был совершенно серьезен.

– Выходит, ошибку Университета исправлять надлежит мне? – поинтересовалась я с кривом усмешкой.

– Не было никакой ошибки, – вздохнув, принялся терпеливо повторять он. – Думаю, было небольшое недоразумение.

– Хорошо, – сказала я с вымученным спокойствием. – Значит, буду писать и отправлять сама.

Я на миг прикрыла глаза, чтобы успокоить бешеный стук сердца.

– Вот и славно. Когда ваши письма принесут результат, мы все только обрадуемся… Если, конечно, принесут.

В этот момент я поймала себя на том, что с трудом дышу. Снова прикрыла глаза на миг, восстанавливая самообладание, а потом шагнула чуть в сторону, показывая, что разговор окончен. Не могла больше находиться рядом с ним.

– Да. Уверена, что принесут. И надеюсь, вы тоже порадуетесь успеху наших курсисток, Сергей Федорович.

– Несомненно, – произнес он с тонкой насмешкой. – Ведь вы так много готовы ради них сделать. И ради себя тоже.

Я шумно выдохнула через нос и, кивнув ему, пошла по коридору прочь. Внутри меня закипал гнев. Что же. Писать – так писать. Он напрасно думал, что сможет меня этим запугать.

Домой я вернулась поздно, оставалась лишь два часа, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть перед тем, как я отправлюсь в салон светлейшей княгини Хованской. Я написала двадцать одно письмо и поняла, что больше не осилю ни строчки. Рука онемела, скрюченные пальцы не разгибались, и почерк сделался практически нечитаемым. Все же писать чернилами – наука, в которой я далека от совершенства.

Но одиннадцать писем я была намерена закончить к утру и первым же делом отправить кого-то на почту. Я думала даже доставить их собственноручно, но каждый день у меня были лекции в Университете, и я была занята. Да и подобная выходка с моей стороны могла быть воспринята как ужасный моветон, и не хотелось давать моим недоброжелателям ни единого козыря в этой игре.

Их у них и так было предостаточно.

А в квартире меня ждала неожиданность. Дверь мне открыла Настасья – довольная, сияющая.

– Барыня, радость-то какая! – увидев меня, она всплеснула руками и поспешила забрать у меня саквояж и верхнюю накидку.

– Какая радость?.. – оторопело переспросила я, но все поняла уже в следующее мгновение, когда Настасья посторонилась.

На небольшом, круглом столе, куда полагалось складывать визитки, если гости не застали хозяев дома, лежал плотный кусок картона с золотыми вензелями. Даже издали я разглядела фамилию полковника Оболенского, выведенную огромными буквами. А рядом со столиком была корзина с цветами – тоже довольно впечатляющего размера.

Так вот откуда взялся сладкий аромат, который настиг меня еще в коридоре.

– Наконец-то поклонник появился, – восторженно закудахтала Настасья. – Ну, дай-то Бог, дай-то бог.

Я махнула на нее рукой и взяла визитку. На лицевой стороне были напечатаны лишь инициалы полковника, а вот с оборотной его рукой было выведено: «Бесценной Ольге Павловне от злоязычного обидчика».

Хм...

Брови неудержимо поползли наверх, когда я вновь взглянула на розы, что торчали из плетеной корзины.

– Самые что ни на есть доподлинные, – тут же зашептала Настасья. – Из энтой... как ее там... Холандии!

– Голландии, – механически поправила я. – Обрежь и поставь в воду. А мне надобно готовится к вечернему визиту.

– А господин полковник Оболенский обещался там быть, – вставила кухарка.

– Откуда ты знаешь? – я строго на нее посмотрела.

– Так как же... – она развела руками. – Его милость спросил, сможет ли он вечером вас дома застать, ну я и ляпнула ему...

– Погоди, – я вскинула руку, прервав ее, и растерла переносицу. – Полковник Оболенский что, цветы сам привез?

– Сам-сам, как пить дать, сам! – закивала она.

– И ты ему сказала, куда я отправлюсь вечером? – я нехорошо прищурилась, и Настасья сделала вид, что перепугалась.

– Да я ж вам всего лучшего желаю, барыня! А господин полковник – мужчина видный, солидный! А вам самая пора замуж, ребятишек нянчить…

– Ну, ты и дура! – прикрикнула я в сердцах. – Чтоб больше не смела так делать. Никогда и ни с кем, ясно это? Иначе вышвырну на улицу!

Настасья, побледнев, попятилась и быстро-быстро замахала руками. По ее лицу покатились крупные слезы, но им я не верила ни на грош. Как и в ее раскаяние. К счастью, этот театр одного актера прервал зов с кухни. Именно на нее выходила черная лестница, по которой в квартиру приносили дрова и забирали отходы и мусор, чтобы выкинуть в выгребную яму во дворе.

– Тетка Настасья! – я узнала голос Миши, моего ученика. – Поди сюда, дрова принес.

– Какая я тебе тетка! – теперь Настасья ругалась уже на мальчишку.

Я вошла на кухню вместе с ней: Миша как раз перетаскивал дрова из огромной корзины, в которой он их принес, в аккуратную стопку возле печи. Одного взгляда на него хватило, чтобы заметить, как рядом со старым синяком расцвел новый, совсем свежий...

– Ой, барышня! – встрепенулся он, завидев меня, и сразу же исправился. – То есть, Ольга Павловна! – и, скрывая синяк, он повернулся ко мне боком.

– Здравствуй, Миша, – я приветливо ему улыбнулась. – Завтра у нас занятие, ты помнишь?

Он на миг замер, перестав перекладывать дрова, а потом опустил глаза.

– Н-нет, – произнёс он чуть сбивчиво. – Я… я не смогу прийти, Ольга Павловна.

– Не сможешь? Почему же?

Он прикусил губу, видимо, решая, стоит ли рассказывать. Но свежий синяк на скуле говорил сам за себя.

– Отец сказал, чтоб я… чтоб я больше не смел ходить. Ему участок новый дали, я там подсоблять буду. Убирать и все остальное. Сказал, что, мол, ученье мне ни к чему.

От таких слов в груди у меня все сжалось. Мне хотелось возразить, возмутиться, но я понимала: в таком положении громкие слова не помогут. Вместо этого я сказала.

– Я поговорю с твоим отцом. Это не дело, чтобы ты все бросал. У тебя есть способности, ты можешь и должен учиться.

Вскинув голову, он ожег меня не по-детски серьезным взглядом.

– Я сын дворника. Его отец был дворником, а дед – крепостным. Нет у меня ваших этих спо-способностей, – выплюнул он зло и с трудом проглотил комок.

В его голосе звенели слезы, и мальчишка поспешно притащил последние бревна и буквально вылетел на черную лестницу: я не успела и рта раскрыть.

– Вот и правильно, правильно, – закивала ему вслед Настасья. – Всяк сверчок знай свой шесток! А то повадился со свиным рылом в калашный ряд.

– А ну, замолчи немедленно! – вспылила я и стиснула кулаки до впившихся в кожу ногтей. – Сию секунду закрой рот и займись делом, наконец!

Уже покинув кухню, я пожелала, что взвилась на Настасья. Она не сказала ведь ничего особенного или того, что я не ожидала. Лишь озвучали мысли – не только свои, но и многих, многих людей, что жили совсем рядом со мной...

По их мнению, учеба была не нужна никому: ни женщинам, ни беднякам, ни детям из рабочих семей. Лишь привилегированная часть общества могла иметь право учиться, остальные должны были довольствоваться тем, что имели, и не сметь покушаться на что-то большое.

Но подобный подход претил мне, и я чувствовала тошноту всякий раз, когда слышала что-то похожее на речи Настасьи.

И я надеялась, что смогу что-то изменить. Хотя бы что-то.

Со всеми этими разговорами и мыслями я совсем забыла о времени, а когда посмотрела на часы, то поняла, что до визита в салон светлейшей княгини Хованской оставалось меньше часа, а я была совершенно не готова и не одета.

Пришлось спешно приступать к сборам.

Я не могла сказать, что ожидала этого вечера с нетерпением. Скорее, с некоторым напряжением. Светские салоны Петербурга были местом силы – там обсуждали литературу, политику, науку, реформы. Там формировалось мнение общества, а иногда – и самого императора.

Салон светлейшей княгини Хованской был именно таким.

Если я хотела закрепиться в этом мире, если я хотела найти поддержку среди тех, кто может повлиять на судьбу Высших женских курсов, – я должна была быть там.

Я стояла перед гардеробом, перебирая платья, которые успела приобрести за последнее время. Я не могла прийти в салон в чем-то слишком скромном – высшее общество оценит хорошую ткань и продуманный фасон. Но и выглядеть вычурно я не хотела. А еще в глазах всех я была вдовой, и это тоже следовало учитывать.

Выбор пал на темно-зелёное вечернее платье из атласа – благородное, глубокого оттенка, без излишних украшений. Лиф был плотно прилегающим, с защипами по бокам, подчеркивающими талию. Рукава – длинные, узкие, с небольшими манжетами из черного бархата. Юбка – без лишних сборок, но достаточно пышная за счет плотного подклада и турнюра.

Я обошлась без корсета, на излете 1879 года он уже не был обязательным элементом одежды. Подчеркнуть талию и удержать спину идеально ровной мог усеченный лиф с жесткими пластинами по бокам. Его я и надела. Затем подошла к туалетному столику, где лежали заколки и шпильки.

Высокие прически с локонами, завитыми в безупречные кольца, были сейчас в моде, но я предпочла нечто более сдержанное. Прямой пробор, гладко зачесанные волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке. Никаких кудрей, никаких бантов и перьев. Я позволила себе лишь две небольшие шпильки с жемчужными головками, чтобы не выглядеть совсем уж аскетично. Из украшений выбрала скромные сережки с маленькими изумрудами и тонкий браслет на запястье.

В дверь постучали.

– Извозчик ждет, барыня, – донесся голос Настасьи.

Я взяла черные перчатки и легкий кашемировый палантин, в последний раз взглянула на себя в зеркало.

– Я готова, – тихо сказала и вышла из комнаты.

Под одобрительные кивки Настасьи я прошла по квартире в прихожую. Швейцар распахнул передо мной дверь и помог спуститься по парадной лестнице, а затем посадил в экипаж, дожидавшийся у подъезда. Я села и нервным движением расправила плотную, чуть блестящую юбку на коленях.

Несмотря на то что впереди меня ждал вечер в одном из известнейших салонов Петербурга, думала я совсем о других вещах. О Мише, которому сумасбродный отец, считавшийся в семье царем и богом, воспретил учиться. О тридцати двух девушках, которые хотели записаться на женские курсы, но так и не получили ответ. И о себе – о том, что авантюра с преподаванием оказалась гораздо, гораздо сложнее, чем я могла себе представить. И когда я соглашалась на нее, то не до конца отдавала себе отчет, что стану в одно мгновением предметом всеобщей нелюбви.

Экипаж плавно замедлился, колеса загромыхали по вымощенной булыжником дороге, и особняк князя и княгини Хованских вырос передо мной

Возле подъезда толпились экипажи, лакеи в ливреях помогали дамам спускаться, а мужчины, облаченные в парадные фраки и сюртуки, неспеша поднимались по ступеням, переговариваясь между собой.

Я глубоко вдохнула, прежде чем выйти, и тут же на меня накатило легкое волнение. Я поправила перчатки, перекинула через плечо палантин, и когда лакей открыл передо мной двери, не спеша шагнула внутрь.

Внутри воздух был наполнен гулом голосов, переливами смеха и тихим звоном бокалов. Салон не был похож на бальную залу – здесь не танцевали и не кружились в вихре платьев. Вместо этого гости сидели небольшими группами, собравшись в углах просторной гостиной. Мягкие диваны, удобные кресла, богатые ковры, в камине потрескивал огонь, отражаясь в позолоте стен и хрустале люстр.

В центре зала находился длинный стол, на котором стояли изящные фарфоровые чашки, бокалы с вином, серебряные подносы с угощениями.

Княгиня Хованская собирала здесь политиков, литераторов, ученых, аристократов, заинтересованных в будущих реформах. Она была одной из тех женщин, чье влияние сложно переоценить.

Хотя слухи про нее ходили самые разные. Говорили, что Император дал ее мужу титул светлейшего князя, чтобы вынудить супругов покинуть Москву и обосноваться в Петербурге. Говорили, что княгиня Хованская была «не от мира сего», и именно ее взгляд на проблему женского образования во многом повлиял на Государя-Императора.

Ведь еще пятнадцать лет назад женщины в России могли рассчитывать лишь на среднее образование – его давали женские гимназии или институты благородных девиц. Но многие девушки вовсе не получали систематических знаний, обучаясь дома как придётся, в зависимости от возможностей семьи.

Качество женского образования зачастую было низким. Программы уступали мужским гимназиям, иностранные языки считались дополнительной роскошью, а сложные предметы вроде математики и физики изрядно упрощали, полагая, что девушки не справятся. Нередко по окончании пансионов выпускницы умели лишь красиво одеваться, танцевать и петь.

В мужских гимназиях выдавали аттестат зрелости, а в женских – лишь свидетельство об окончании, в то время как для поступления в университет требовался именно аттестат. Женщинам был закрыт путь на государственную службу, а стать врачом вовсе невозможно: требовался университетский диплом, недоступный для них.

Все это было ужасно несправедливо, тормозило развитие страны и требовало серьезного вмешательства. Но еще никогда кардинальные перемены не давались легко; всегда были те, кто не просто выступал против, но и активно вставлял палки в колеса и всячески пытался помешать...

Я неспешно шла по залу, ловя обрывки бесед, и вдруг уловила свое имя. Я не остановилась, но замедлила шаг, делая вид, что изучаю книги на полке.

– Вы слышали, что у нас в университете теперь дамы-преподаватели? – раздался насмешливый голос. – Чего только не придумают!

– Да уж, – поддержал его второй собеседник, сухим, брезгливым тоном. – Скоро, глядишь, они и ректорские кресла займут. Или, страшно подумать, на кафедры богословия полезут.

Я перевела взгляд на мужчин.

Один – лет сорока, с острой бородкой. Второй – чуть старше, с седыми висками, крутил бокал в пальцах и усмехался.

– А вы видели ее? – продолжал бородатый. – Воронцову?

– Приходилось.

– И что скажете?

– Она умна… – нехотя признал он. – Жаль, что это не изменит ее судьбы.

Я застыла, ощущая, как внутри поднимается холодное раздражение, и положила руку на корешок книги, раздумывая, стоит ли подойти к ним и заговорить. Ведь они даже не подозревали, что я слышу их беседу.

Но…

Они не стояли этого.

Я глубоко вдохнула, выпрямилась и кивнула сама себе. Затем, подняв голову, направилась вглубь салона, туда, где заметила княгиню Хованскую.

Княгиню Хованскую нельзя было назвать красивой в каноническом понимании этого слова, но ее живое лицо и горящие глаза заставляли взгляд возвращаться к ней снова и снова. Она говорила с искренним пылом и жаром, а такое редко встречалось в высшем свете – я поняла это даже за столь короткое время. После рождения детей ей удалось сохранить фигуру, а счастливый муж сдувал с нее пылинки спустя тринадцать лет брака.

Всех этих сведений я нахваталась за то непродолжительное время, что прожила в Петербурге.

Княгиня Хованская стояла в окружении нескольких женщин, из которых я узнала двоих: Анну Николаевну Головину и баронессу Энгельгардт. С ними я познакомилась несколько месяцев назад, когда впервые побывала в салоне. Анна Головина преподавала естественные науки на Высших женских курсах в Москве. Их курировала княгиня Хованская до своего переезда в Петербург. Баронесса же входила в попечительский совет при Университете; ее муж на регулярной основе совершали крупные пожертвования.

Еще издалека я заметила обеспокоенность на их лицах. Беседа явно велась о чем-то тревожном.

–... отозвали из Парижа... срочной депешей... – вполголоса говорила княгиня Хованская.

Она крутила и крутила браслет на тонком запястье, и это выдавало ее нервозность.

–... Победоносцев поспособствовал... – прошипела баронесса Энгельгардт с неприязнью. – Разворошили осиное гнездо, как же.

–... говорят, прибудет уже на днях... назначали надзирать за Университетом...

В тот миг княгиня Хованская заметила меня и произнесла чуть громче необходимого.

– Ольга Павловна! Как мы рады вас видеть, – Варвара Алексеевна протянула ко мне руки, а две другие женщины разом замолчали.

Я подошла и сделала не слишком умелый книксен.

– Благодарю за приглашение, Ваша светлость. Я польщена.

– Ну, как же мы могли не пригласить нашего самого стойкого солдата, – княгиня улыбнулась, но как-то настороженно.

Я перехватила взгляд Анны Головиной. Изначально она, а я не должна была преподавать в Университете.

Мне же обещали место в женской гимназии, в так называемом «восьмом» классе, после которого девушки могли работать гувернантками. Но где-то в высших эшелонах власти, где велась непрестанная борьба, смогли отозвать полученное ранее Высочайшее дозволение преподавать женщинам в Университете такие естественные науки, как биология, химия и физика.

Разрешили историю и юриспруденцию, втайне надеясь, что такого преподавателя не сыщется.

Но я сыскалась.

И теперь наслаждалась плодами своих трудов.

– Как вы поживаете, Ольга Павловна? – к нам подошла баронесса Энгельгардт. – Я слышала, что вам оказали не слишком радушный прием. Подобное, конечно, совершенно неприемлемо.

Я на минуту задумалась, а не стоит ли мне рассказать ей все время сейчас? И даже не о том, как профессор Лебедев дождаться не мог момента, когда от меня избавиться. Но о том, как не были разосланы ответные письма по заявлениям девушек. Про крохотную темную аудиторию...

Соблазн был велик, но я быстро отогнала эту мысль. Я не могу постоянно жаловаться. Я должна справляться сама.

Я знала, что и княгиня Хованская, и баронесса Энгельгардт сильно рисковали, когда лоббировали тему женского образования. Даже несмотря на свои титулы, статус в обществе и верную службу мужей. Они рисковали, потому что противников у них было еще больше, чем у Александра II Освободителя при отмене крепостного права.

И пока не произошло ничего совсем ужасающего, я буду держать рот на замке и не позволю себе никаких жалоб.

– Прием ровно такой, как и ожидалось, – я пожала плечами и улыбнулась. – И потому я не жалуюсь.

Три женщины синхронно переглянулись и кивнули. Мне сделалось смешно.

– Я прошу прощения, но невольно я подслушала вашу беседу, – сказала я, чтобы покончить с этой неловкостью, – и не могу не спросить: о чьем возвращении из Парижа вы говорили?

Они вновь переглянулись между собой. Я видела по их лицам, что велась неслышная беседа. Затем на меня посмотрела княгиня Хованская.

– О возвращении Тайного советника Александра Николаевича Ростопчина, – сказала она.

Баронесса за ее спиной скривилась так, словно проглотила лимон.

Повисла неловкая тишина, потому что я понятия не имела, чем печально прославился этот господин, и почему слухи о нем так взбудоражили женщин.

– Ах, голубушка, – на помощь мне неожиданно пришла баронесса. – Вы, верно, ничего о нем не слышали, потому что уже покинули к тому времени Москву и уехали вслед за мужем.

Я кивнула, решив, что меньше буду говорить, тем лучше.

По легенде – которую я сама сочинила – до семнадцати лет я росла и воспитывалась в Москве, там же получила хорошее домашнее образование. Затем меня выдали замуж за старика, и тот увез меня вглубь страны, но позволил продолжить обучение, выписывал мне книги и журналы из-за границы...

Этим я надеялась объяснить, откуда у меня есть все мои знания и умения.

– Господин Тайный советник служил в Министерстве науки до того, как угодил в опалу, – с прямотой рубанула баронесса, чем заслужила укоризненный взгляд княгини. – И был сослан переждать бурю в наше посольство в Париже. А теперь его спешно возвращают – нам на беду.

– Но почему вы так думаете? – спросила я, не понимая до конца.

– Он известен своими консервативными взглядами. К сожалению, – княгиня Хованская ступила вперед, не позволив ответить баронессе, которая как раз взяла передышку, чтобы разразиться обличительной тирадой.

– Иными словами, считает, что женщинам не место в университетах? – я хмыкнула.

Не хватит целого вечера, чтобы назвать всех мужчин, которые разделяют эту точку зрения.

– Он не дурак, вот в чем главная сложность, – вновь вступила баронесса. – Был бы дурнем, как Лебедев или Мещерский, мы бы не переживали... Ах, Ольга Павловна, дорогая, может статься, для всех нас наступают непростые времена.

Я повела плечами, не зная, что ответить. У меня за последние три года не выдалось ни одного простого дня. И пока я раздумывала над словами баронессы, то нахмурилась, потому что поняла, что смущало меня сильнее всего.

Имя этого Тайного советника казалось знакомым. Я была совершенно уверена, что никогда прежде о нем не слышала. Но что-то неприятно царапалось в памяти.