Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

А женское образование относилось именно к таким...

Заниматься чем-либо, чувствуя за спиной сильную, безоговорочную поддержку гораздо проще. Я даже немного завидовала княгине Хованской.

Ненамеренно мыслями я обратилась к Ростопчину. Он признался в своих чувствах, но... моя деятельность была ему не по душе, он ее не одобрял и не скрывал этого. Им руководил долг, преданность Государю для него была на первом месте, и, что бы ни говорила Варвара, я сомневалась, что это изменится.

Вскоре после завтрака князь Хованский уехал. Следом за ним засобиралась и жена.

– Я должна нынче увидеться с баронессой и мадам Трубниковой, – пояснила Варвара свой спешный уход. – Эта статья... подобные вещи здесь слишком много значат.

– Все в порядке, – заверила я, потому что она говорила виновато.

– Хорошо, – она чуть улыбнулась. – Но вечером мы непременно поговорим. И подумай, стоит ли тебе так торопиться возвращаться к себе? Как обещала, я отправила к тебе домой экономку, она передала, что домочадцы в порядке.

– Стоит, – твердо заверила я ее. – Это мой дом. Я должна жить там...

Кажется, Варвара хотела еще поспорить, но оборвала себя.

– Да, ты права. Я слишком сильно давлю. Прости, но... я, кажется, до сих пор не верю, что ты настоящая.

Невольно я засмеялась.

– У меня ровно такие же мысли. Мы станем встречаться, обязательно! Если твой высокий статус позволит.

Она закатила глаза, но вошедшая горничная прервала наш разговор.

– Ваша светлость, экипаж готов.

В особняке стало совсем тихо после отъезда Варвары. Дети тоже разъехались: кажется, младших увезла гувернантка, а старший напросился с отцом. Стало на мгновение любопытно: неужели за все годы у князя Хованского не зародилось ни толики сомнений? Надо бы расспросить Варвару. Она продержалась столько лет и не выдала секрета... У меня не вышло и трех.

К особняку прилегал свой небольшой парк, и под недовольное ворчание сестры Марфы я вышла на веранду, которая как раз на него выходила. День выдался солнечным и безветренным, и было довольно тепло. Закутавшись в тяжелый шерстяной плед, я удобно разместилась в изящном плетеном кресле и закрыла глаза. Птицы заливались пением, радуясь долгожданному солнцу, ветер мягко шелестел ветвями, на которых постепенно раскрывались почки с нежными зелеными листочками...

Умиротворение царило такое, что даже не верилось. Было славно почувствовать его хотя бы на несколько минут.

– Мне сказали, я найду вас здесь.

Когда я услышала чужие шаги, то понадеялась, что принадлежала они кому-то из слуг, но нет.

Сидя в кресле, я повернула и чуть запрокинула голову. Хмурый Ростопчин стоял возле дверей, что вели из особняка на веранду. За его спиной виднелась массивная фигура дворецкого.

– Благодарю вас, – Тайный советник коротко кивнул и, дождавшись, пока тот скроется в гостиной, шагнул вперед.

– Доброго дня, Александр Николаевич, – произнесла я, когда Ростопчин застыл напротив меня. – Не желаете присесть? – указала на соседнее кресло.

Я слабо улыбнулась, намереваясь намекнуть ему на слишком резкое вторжение и отсутствие манер – он заставлял меня задирать голову, но его холодный взгляд стер улыбку с губ. Сперва я подумала, он все же решил сдержать обещание и приехал обсуждать наши... отношения?.. Но теперь видела, что дело не в этом.

Что-то случилось.

– Ольга Павловна, – и, заговорив, он лишь подтвердил мои подозрения.

Откинув полы сюртука, он опустился на край кресла и сделал странный жест, словно хотел взять меня за руки, но передумал в последний момент.

– Скажу вам без экивоков: мадемуазель Ильину нашли мертвой. Ее убили.

Поскольку я не привыкла обращаться к ней по фамилии, то потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, о ком говорил Ростопчин.

– Зинаиду?.. – ахнула потрясенно. – Кто? Когда?..

Пропустив вопросы мимо ушей, он сурово уточнил.

– Вы же не покидали особняк Хованских, верно?

– Почему вы спрашиваете? Уже не меня ли подозреваете? – слетел с моих губ нервный смешок, который я резко оборвала, когда поняла, что на самом деле с них вполне могло статься.

– Точно не я, – отрезал Ростопчин.

Он был напряжен, это слышалось в его голосе, чувствовалось в резких, скупых движениях; в том, как он смотрел, как говорил. Всегда застегнутый на все пуговицы, он и нынче был предельно собран, и только пульсирующая жилка на шее выдавала все то, что копилось внутри.

– А те двое? – сглотнув, спросила я. – Которые были вместе с Зинаидой в университете?..

– По-прежнему скрываются.

Я тяжело вздохнула и здоровой рукой обняла себя за локоть. Внезапно мне стало холодно в этот теплый день на залитой солнцем веранде под шерстяным пледом.

– Как ваше плечо? – спросил Ростопчин тихо.

Его глаза неотрывно следили за каждым моим движением.

– Уже гораздо лучше, завтра я собираюсь вернуться домой.

– Вот это я предложил бы отсрочить.

– Что?.. – моргнув, я подняла на него потухший взгляд.

Горько подумать, еще каких-нибудь полчаса назад я размышляла об умиротворении и наслаждалась игрой лучей солнца, запутавшихся в кроне деревьев.

Теперь же...

– Вам лучше остаться здесь. В месте, где вы будете на виду у других людей. И где к вам будет нелегко подобраться.

Бесконечное мгновение я вглядывалась в строгие, серые глаза Ростопчина. Холодными назвать их не получалось, потому что в глубине бушевало яростное пламя.

– Почему? Мне что-то угрожает? Вы что-то знаете, но не говорите?

– Ольга Павловна, – с досадой поморщился он, – ради вас я уже нарушил одну присягу. Прошу, не заставляйте нарушать вторую. Вы можете мне довериться? Хотя бы раз?

Наверное, на моем лице что-то отразилось, потому что Ростопчин усмехнулся с горечью.

– Зачем мне вас обманывать? Я уже вверил вам свою судьбу.

Я проглотила все возражения, которые были готовы сорваться с языка.

– Дома меня ждет воспитанник. И кухарка Настасья. И я не знаю, могу ли обременять Хованских своим присутствием. Вы, верно, видели газетные статьи? Имя княгини уже полощут рядом с моим.

Ростопчин вновь поморщился, затем взглянул со странным выражением лица.

– Вас правда сейчас беспокоит сильнее всего судьба воспитанника?

Забывшись, я хотела пожать плечами и опомнилась, когда было уже поздно. Болезненная резь прострелила руку, и я тихо зашипела сквозь зубы.

– Конечно, меня беспокоит судьба Михаила. Я взяла на себя за него ответственность. У него никого нет.

– Мы устроим мальчика в гимназию, – пообещал он почти не раздумывая, и я усомнилась.

– Сейчас каникулы, – напомнила. – И у него нет никакого образования. Я планировала, что Миша будет держать экзамены...

– Я с этим разберусь, – коротко отмел Ростопчин мои возражения.

В носу защипало.

– Спасибо.

Тайный советник удивился.

– За что? – спросил он совершенно искренне.

– За хлопоты. Вы ведь совсем не обязаны мне помогать.

Он вновь взглянул на меня с тем странным выражением лица. Словно увидел что-то новое. То, что прежде не замечал.

– Я пока еще ничего не сделал.

Мне показалось, он возразил, чтобы скрыть собственное замешательство. И теперь пришел уже мой черед горько усмехаться.

– Вы могли догадаться, что мне нечасто помогали. Поэтому я благодарна даже за намерение.

У Александра Николаевича не нашлось слов. Выдержав паузу, он вновь заговорил. Нарочито четко и сухо.

– Значит, вот как мы поступим. Вы напишете своему воспитаннику записку, где все объясните. За сегодня я постараюсь уладить вопрос с гимназией, и тогда уже завтра он сможет переселиться в пансион. Я также поговорю с Георгием Александровичем...

– Позвольте, это я возьму на себя. Думаю, княгиня Хованская не станет возражать, если я задержусь, но тогда мне придется объяснить ей причину.

– Князь уже знает, коли его нет дома. Стало быть, на службе. Вскоре новость разлетится, держать ее втайне не получится. Да и не станут... – он резко осекся и замолчал, и провел ладонью по глазам. – Что же, – произнес с преувеличенной бодростью. – Одним делом меньше. Не смею вас дольше задерживать.

И я моргнуть не успела, как он поднялся с кресла и оправил сюртук.

– Александр Николаевич, – позвала я неожиданно для себя, – погодите.

Глава 16

Было кое-что, что я хотела прояснить в ту же минуту.

– Пожалуйста, останьтесь и выслушайте.

Он выглядел изумленным. Совершенно точно не ожидал, что я попрошу его задержаться. Но молча вернулся в кресло и посмотрел на меня.

Я же, чувствуя, как сердце пыталось раздробить грудную клетку, сделала глубокий вдох.

– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным. Вы сказали, что уже вверили мне свою судьбу, но я... я еще в прошлый раз должна была сказать, я благодарна вам за то, что вы никому не рассказали о нашей первой встрече, и... я хочу вас заверить, что не намерена никоим образом использовать это против вас. Вы хороший человек, и я не собираюсь мешать ни вашей карьере, ни жизни.

Я говорила поспешно и глотала слова, то и дело сбивалась с мысли, перескакивала с одного на другое, потому что в голове творился полнейший хаос.

Ростопчин молча слушал, не перебивая. Лицо его оставалось бесстрастным, но в уголках губ залегли жесткие складки, а пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, судорожно сжались.

Я оборвала речь, потому что не могла больше говорить. Воздуха не хватало, грудь сдавило. Ростопчин смотрел на меня несколько мгновений, будто взвешивал что-то. А потом, едва заметно вздохнув, медленно покачал головой.

– Ольга Павловна, вы правда думаете, что дело в долге? Думаете, я бы рисковал положением, именем, карьерой?.. – он резко поднялся, оттолкнул кресло, прошелся к противоположной стене и обернулся, словно не мог больше сдерживаться.

– Я люблю вас, – произнес тихо. – Вот почему.

Я застыла в кресле. В ушах стучало, будто сердце переселилось куда-то в голову.

Ростопчин нервно, резко провел рукой по волосам. Глаза потемнели, голос, предав его, сорвался и дрогнул.

– И я боролся с собой. Потому что это невозможно, Ольга Павловна. Вы – все, чего не должно было быть в моей жизни. Но вы в ней есть. И я уже ничего не могу с этим поделать.

Слова прозвучали просто, без пафоса, но ударили в самое сердце. Внутри что-то сжалось в тугой узел, дыхание сперло. А Ростопчин смотрел – открыто, упрямо, как будто больше ему нечего было терять.

Я сама виновата. Задержала его, вздумала объясняться, заговорила о долге и своей благодарности. И получила в ответ признание. Хотелось зажмуриться и спрятать лицо в ладонях, но это было бы трусостью и слабостью, а я не приемлю ни первого, ни второго.

Я люблю вас.

За эти слова хотелось цепляться как за соломинку. Хотелось обнять их и прижать к груди, чтобы согрели сердце. Но следом за ними шло и другое признание. О невозможности мне быть в жизни Ростопчина, о его напрасной борьбе с самим собой...

Что делать с этим – я не знала.

Плечо заныло, напомнив о себе. Я с трудом перевела дыхание, накатившая дрожь прошлась по рукам, затронула раненое место. Кажется, я чуть сжалась – не от боли, нет. Оттого, что чувств было слишком много, и все они распирали грудную клетку.

Ростопчин смотрел, не отводя взгляда. А я смотрела на него будто впервые.

И не могла вымолвить ни слова.

Но чем дольше я молчала, тем напряженнее становился Александр Николаевич.

– Я не прошу у вас взаимности, – вскинулся он гордо, не выдержав. – Нет нужды подбирать мягкие слова.

– Я ничего не подбирала, – отозвалась я мгновенно. – Просто пыталась понять... почему же вы считаете все это, – неопределенный жест, указав на него и на себя, – невозможным?..

Его губы дрогнули. Секунда – и на лице мелькнуло что-то похожее на надежду, но она погасла так же быстро, как появилась, и вернулось прежнее напряжение и мрачность.

– Тогда скажите мне одно, – произнес он и подался вперед. – Только одно. Кто вы?

– Я не могу.

Ростопчин осекся, склонил голову, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все – и выражение, и чувства, и саму неловкость момента.

– Почему? – спросил требовательно и даже жестко, с обидой, которую безуспешно пытался скрыть.

– Потому что я не знаю! – я повысила голос и в это восклицание вложила все то, что накопилось в душе за три года: страх быть разоблаченной, страх, что меня поймают и осудят, необходимость контролировать каждый свой шаг, каждое слово и бесконечно врать, врать, врать...

Наверное, откровенный разговор с Варварой что-то сдвинул в моей душе, затронул тектоническую плиту. Прежде я и сама была застегнута на все пуговицы, предельно точно понимала, где заканчивалась граница допустимой близости, но теперь эти линии были стерты, и в груди словно прорвалась плотина из сдерживаемых чувств, стремлений, желаний...

Хотелось душевных разговоров и откровений, хотелось разделить с кем-то тяготы и горести, хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому я могла доверять.

– Что это значит?.. – вопрос Ростопчина вернул меня в реальность.

Он смотрел, прищурившись, но я не чувствовала ни его злости, ни раздражения. Только пристальный интерес.

– Потому что три года назад я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой, и я не помню, что предшествовало этому дню, – собравшись с силами, выпалила я одним духом.

И между нами повисла звенящая тишина. Прежде я не задумывалась о том, что молчание может быть таким острым, таким напряженным, таким всеобъемлющим. Куда-то исчезли все прочие звуки, шелест ветра в кронах деревьев, шум из особняка, обрывки чужих разговоров... Больше я не слышала их, потому что в ушах гулко стучало собственное сердце, и я, словно завороженная, до боли, до рези всматривалась в глаза, в лицо Ростопчина, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос: поверит ли он мне?.. Или я все же идиотка, которая вздумала открывать душу не тому человеку?..

– Это многое объясняет, – сказал он тихо, и его голос, расколол тишину. – Многое, но не все.

Я почувствовала, как по груди жарким пятном расплылось облегчение. Тайный советник смотрел на меня, ожидая продолжения, и я облизала пересохшие от волнения губы. Ростопчин проследил взглядом за этим жестом, его кадык дернулся особенно сильно.

– Я могу раскрыть вам свою тайну. Но я не стану раскрывать чужие, – я чуть приподняла подбородок.

– Вижу, вы совсем оправились, Ольга Павловна, – он усмехнулся. – И к вам вернулся привычный настрой.

– Если не верите, вы можете запросить сведения из лечебницы и проверить мои слова. Как уже делали.

– Что? – Ростопчин непритворно удивился. – Я не запрашивал о вас никаких сведений.

И удивляться настал мой черед.

– Правда? – переспросила на всякий случай.

– Считаете, мне есть смысл раскрывать вам чувства и лгать насчет такой мелочи? – Тайный советник иронично изогнул бровь и скривил губы, и я поняла, что привычный настрой вернулся и к нему.

Мы вновь замолчали. Ростопчин, очевидно, пытался переварить услышанное, а я... огорчалась. Версия, что именно он интересовался моим прошлым, очень мне нравилась. Теперь же придется переживать еще и из-за этого... Будто мало было поводов.

– Выходит, когда я вызволил вас из управления, то больше навредил, нежели помог? – Александр Николаевич окинул меня задумчивым взглядом. – Но почему вы не вернулись и не рассказали правду?

– Вы изволите шутить? – я покачала головой. – Мне было страшно. И я не хотела остаток дней провести в доме для душевнобольных. Каковы шансы, что мне бы поверили? Еще обвинили бы в бродяжничестве или в воровстве, или в чем-то похуже.

– И никто не поинтересовался вашей судьбой? За все эти годы?

– Именно так.

Я говорила и смотрела ему прямо в глаза, зная, что не лгу. Утаиваю часть правды, но совершенно точно не лгу. Все месяцы, что я прожила в доме князя Барщевского, я регулярно просматривала свежие газеты и потихоньку изучала подшивки старых. Уделяла внимание не только серьезным изданиям, которые князь выписывал для себя, но и изучала последние полосы, городские сплетни, объявления и т. д. и т. п. Никто, никто не искал исчезнувшую дочь, жену, сестру, племянницу, невесту.

– Это в высшей степени странно, – нахмурился Ростопчин.

– Вы мне не верите?

Он вдруг улыбнулся.

– Я уже говорил, что не могу судить непредвзято, Ольга Павловна. Я пристрастен во всем, что касается вас...

И на этой ноте нас прервали. Сперва послышались торопливые шаги, а затем на веранде показалась взволнованная княгиня Хованская.

Я как раз смотрела на Ростопчина – и потому заметила перемену, произошедшую в нем за одну секунду. Будто кто-то щелкнул внутренним выключателем. Исчезла мягкость во взгляде, исчезло едва заметное тепло на губах. Лицо стало закрытым, собранным, непроницаемым, а голос, когда он обратился к княгине, прозвучал ровно, почти холодно.

– Варвара Алексеевна.

Он больше не смотрел на меня.

Будто и не было этих минут – ни его признания, ни тяжелой тишины, ни моих сумбурных объяснений. Будто все, что между нами случилось, осталось за завесой, скрытое от чужих глаз.

– Доброго дня, Александр Николаевич, – Варвара искоса на него посмотрела, в голове прозвучало тщательно скрываемое удивление. Она повернулась ко мне. – Я получила записку от мужа. О том, что нашли Зинаиду… и вернулась сразу, как только смогла.

– Благодарю вас, – вновь обращаться к ней формально было странно. – Александр Николаевич заехал, чтобы об этом сообщить.

– Весьма любезно с вашей стороны, – Варвара взглянула на него с прохладцей, и Ростопчин ответил ей тем же.

– И еще чтобы убедиться, что Ольга Павловна не покинет стены вашего гостеприимного особняка, – проговорил он, заведя руки за спину. – Если это, конечно, можно устроить.

– Ну, разумеется! – воскликнула княгиня. – Это необходимо устроить, я полностью с вами согласна, что в текущих обстоятельствах мадам Воронцовой лучше всего будет остаться у нас.

Какое поразительное единодушие у них двоих!

– С удовольствием похлопочу и о воспитаннике Ольги Павловны, – продолжала воодушевленно говорить Варвара.

– Об этом позабочусь я. Не извольте беспокоиться, – едва дослушав, отрезал Ростопчин.

Княгиня моргнула несколько раз, в ее взгляде промелькнули удивлением и даже недовольство. Но спорить она не стала.

– Что же, пусть так, – согласилась и повела рукой в сторону особняка. – Не угодно ли вам остаться на чай?

– Нет, я не могу. К сожалению, дела, – Тайный советник даже отступил на шаг, словно опасался, что Варвара его схватит за сюртук. – Я заехал лишь перемолвиться двумя словами с Ольгой Павловной и уже ухожу.

Невольно я проводила его тревожным взглядом. В свете моего откровения не хотелось, чтобы он уходил, и наша беседа оставалась незавершенной, но я не имела права его удерживать и просить остаться.

– Я только напишу записку для Миши, – сказала я и откинула плед, чтобы подняться – Ростопчин тотчас подал руку, о которую я оперлась.

– Я провожу вас до гостиной, – веско припечатал он.

Втроем мы вернулись в особняк, и лакей принес письменные принадлежности. Пока я старалась подобрать слова, чтобы объяснить Мише, с чем связаны столько кардинальные для него перемены, Ростопчин и Варвара пытались поддержать вялую беседу о погоде, о весне и о предстоящем лете.

– Вы придете завтра? – спросила я, когда записка была написана, убрана в конверт, а мы переместились в просторный холл.

Мне было важно услышать ответ, хоть я и не отдавала себе в этом полного отчета. Важно после всего, что я рассказала ему сегодня. После того как открыла правду.

Ростопчин не ответил сразу. Выдержал короткую паузу, словно взвешивал что-то внутри. Затем медленно повернулся, и его взгляд, глубокий и сдержанный, встретился с моим.

– А вам бы этого хотелось? – спросил тихо, но так, что во мне все сжалось в тугой узел.

Я встретила его взгляд, хотя сердце заколотилось, словно хотело выскочить наружу.

– Да.

От вернувшегося со службы князя Хованского я узнала, что Зинаиду нашли убитой на квартире в том самом доме, который упоминался в ее записке. Именно мимо него мы прогуливались с полковником Оболенским тем вечером.

Казалось, это было вечность назад.

Охранка и жандармы устроили облаву, надеялись изловить если не самих стрелявших, то их пособников, а нашли Зинаиду и огромную гору пепла в камине. Кто-то жег бумаги, заметая следы. Девушку же застрелили. Ровно одна пуля в самое сердце. Она умерла мгновенно, даже не успела почувствовать боли.

Несмотря на все, мне было ее жаль. И я была рада, что она не страдала.

Теперь в квартире, да и во всем доме проводились обыски. Но дадут ли они что-либо – неизвестно. Революционеры – или кем они являлись – уничтожили множество изобличающих доказательств.

Князь Хованский не откровенничал особо при мне, но по обрывкам фраз и случайно брошенным словам я поняла, что расследование контролировал лично Император и его результатами он доволен не был.

– Но почему Зинаида? – спросила я, когда Георгий Александрович отбыл на службу.

Он заезжал ненадолго, лишь чтобы коротко переговорить с нами. Сейчас от них требовалось быть на местах едва ли не круглыми сутками.

Варвара нервно повела плечами.

– Самое слабое звено? – предположила она. – Испугались, что заговорит и выдаст своих?

– Если бы их поймали... – я покачала головой, потому что одно не вязалось с другим. – Но насколько я могу судить, об этом и речи не велось.

– Квартиру же нашли, – справедливо возразила княгиня.

– Они не особо держались за этот адрес, Зинаида указала его в записке, которую передала мне едва ли не на первом же занятии.

После моих слов в малой гостиной, где мы пили чай, повисла напряженная пауза.

– Наверное, когда закончится расследование, мы узнаем ответ на этот вопрос, – я попыталась приободрить нас немного, но вышло ровно наоборот.

Варвара бросила в мою сторону полный скептицизма взгляд.

– Не думаю, что ее смерть станут расследовать. Одной террористкой больше – одной террористкой меньше. Ясно же, что убили свои. Мотивы и причины здесь никого не волнуют.

– А должны бы... – возразила я с глубокой досадой.

Убийство казалось мне странным и глубоко нелогичным. Побоялись, что выдаст их жандармам, но не побоялись доверить револьвер, включить в группу, которая открыла в университете стрельбу?.. Как-то не вязались у меня два этих события.

Но, быть может, ноша оказалась для Зинаиды непосильной? И она спасовала после неудавшегося покушения, осознала, что совершила, начала раскаиваться?..

Хотя с чего бы, они ведь даже никого не убили?.. Лишь несколько случайных жертв, в числе которых – я.

– Ты, действительно, согласна с Ростопчиным, что мне лучше временно пожить у вас?

Варвара кивнула в ту же секунду.

– Безоговорочно. Как никогда прежде. В доходный дом может попасть любой посторонний, обмануть швейцара нетрудно. Об этом говорят и визитки с черными метками, которые ты получала.

– Думаешь, мне грозит опасность? Но от кого?..

– Сейчас очень неспокойные дни, – она вздохнула и двумя пальцами потерла переносицу. – Много недовольных, а мерзкие газетенки лишь подогревают их недовольство!

– Недовольных мной?.. – переспросила я, потому что звучало нелогично и безумно.

– Не только тобой, – Варвара ухмыльнулась. – Георгий рассказал, что нынче на службе ему пытались выговорить за «неуемную жену», которая занимается вовсе не теми вещами, которыми полагается заниматься светлейшей княгине.

Она фыркнула и скорчила гримасу, дав понять, что думает о подобных замечаниях.

Но они, безусловно, задевали ее.

– А на тебя взъелся лично князь Мещерин, так что... – Варвара вздохнула и развела руками с извиняющейся улыбкой, словно была в чем-то виновата.

– Я старалась не вступать с ним в споры и никак не реагировать на завуалированные оскорбления. Получалось не всегда, но... я очень старалась.

– Не оправдывайся, – поспешила сказать она. – Князю не нужен был повод для ненависти. Достаточно того, что ты женщина.

Мы обе усмехнулись одинаково грустно и понимающе. И от этого мне вновь стало легче. Теперь я могла разделить с кем-то и тайну, и бремя.

– Я бы хотела встретиться с человеком, который помог мне в самом начале. Возможно ли будет пригласить его в особняк или это неприлично?

Записка от князя Барщевского лежала на прикроватной тумбочке в самом низу высокой кучи. Он написал одним из первых. А помимо благодарности я еще раз хотела поговорить с ним о таинственных запросах в отношении меня. Если их посылал не Ростопчин, то кто?..

Теперь, когда на моей стороне была еще и светлейшая княгиня Хованская, я надеялась, что таинственного отправителя получится установить.

Варвара нахмурилась и потерла лоб.

– Это не совсем правильно, но, думаю, можно устроить. Обстоятельства у нас исключительные, в конце концов, – и она вновь грустно улыбнулась.

– Я хочу поговорить с ним о тех запросах, – призналась я. – Они слишком сильно меня тревожат, не могу перестать о них думать.

– Ты веришь словам Александра Николаевича? – Варвара проницательно на меня посмотрела. – Он может отрицать все лишь потому, что не желает сознаваться тебе в этом. Все же подобное его не красит.

– Верю, – твердо отозвалась я. – Он мог бы умолчать о многом, но не стал. Я думаю, он честен со мной – настолько, насколько возможно. Как и я с ним…

– Тогда решено. Я постараюсь устроить вам встречу. Чтобы не выглядело подозрительно и не привлекло лишнего внимания. Как ты понимаешь, мы все сейчас под тщательным наблюдением, – хмыкнула она и дернула плечом.

Вскоре я почувствовала, что устала. Все же слишком много активности для одного дня, когда я не поправилась до конца. Сославшись на утомление, я поднялась в выделенную мне комнату.

Спать не хотелось, и я решила, что пришло время заняться накопившимися записками и открытками. Часть из них, самые нижние и первые, я пролистала накануне, но оставшиеся укоризненно смотрели на меня с тумбочки, грозясь рассыпаться по полу от любого неосторожного прикосновения.

Устроившись на кровати, я принялась читать. О моем здоровье справлялись многие: написали почти все слушательницы, а княжна Платонова – трижды. И даже преподаватели отправили по формальной визитке. И Лебедев, и Вяземский, и остальные. Доцент Белкин был чуть более сердечен, чем его коллеги. Я листала открытки от женщин, с которыми познакомилась на чаепитии у Варвары: баронесса Энгельгардт, Анна Головина, графиня Шереметьева, княгиня Черкасская, Мария Васильевна Трубникова...

Но это было в самом начале.

Как только в печати появились первые обличающие меня статьи, тон записок изменился. Ко мне обращались теперь незнакомые люди, смели в чем-то обвинять! Кто-то не чурался и оскорблениями...

Сперва мне хотелось сжечь всю эту мерзость в камине и тщательно вымыть руки, но я решила быть умнее. Я отобрала подозрительные записки и сложила их в отдельную кучу. При случае передам или Ростопчину, или покажу князю Хованскому, или еще что-нибудь придумаю, но так просто я это не оставлю.

Их авторы были слишком наивны, чтобы скрываться за анонимностью, и многих можно было определить по инициалам или обратному адресу. Конечно, несколько записок пришли без имен – здесь угадывалась опытная рука.

Среди анонимных посланий нашлась и одна знакомая прямоугольная визитка с черной меткой. На сей раз ее вложили в небольшой конверт. Очевидно, пытались худо-бедно замаскировать.

Я долго держала ее ногтями за самый краешек и вертела, рассматривая со всех сторон.

Что в голове у человека, который отправляет мне ее раз за разом?.. Что с ним не так?..

Следующий день начался с того, что еще до завтрака в спальню вошла хмурая Варвара.

– Не вижу смысла скрывать, ты все равно вскоре узнаешь... – вздохнула она. – Поздно ночью Георгий вернулся со службы. Передал, что готовится указ за подписью Императора о закрытии всех высших женских курсов. Не только в Петербурге, но и в Москве, Казани и Екатеринбурге.

– Не может быть... – потрясенно выдохнула я и ладонью схватилась за горло, словно стало нечем дышать.

Я знала, конечно, что Варвара не шутила. И что ее слова – правда. Но верить в них не хотелось...

– Это из-за стрельбы?

– Формально – да, – она кивнула. – Вчера поползли слухи про Зинаиду, уже к вечеру ее смерть обсуждалась во всех уголках столицы. Ее товарищи успели откреститься от этого и теперь болтают, что ее убила Охранка...

– Что за вздор?! – пробормотала я. – Зачем ее убивать, если она могла привести к своим подельникам? Это просто глупо.

– Как будто слухи когда-нибудь были умными, – мрачно пожала плечами Варвара.

Она опустилась в ближайшее кресло и обессиленно сгорбилась – впервые на моей памяти.

– Столько лет впустую, – вздохнула она, прикусив губу. – Столько времени, средств, усилий.

Заторможенно двигаясь, я сделала шаг и рухнула в другое кресло напротив. Чувство безысходности накрывало с головой. Руки опускались, казалось, все кончено.

– Это несправедливо. Мужскую программу они не закрывают! Или они забыли, что Зинаида ворвалась в аудиторию в компании двух юношей?

– Сейчас это никого не интересует. И их действительно не упоминают, даже газеты печатают лишь имя Зинаиды, которая расплатилась за все собственной жизнью...

– Мы должны что-то предпринять, – решительно сказала я, но Варвара лишь вяло кивнула.

Ей было тяжелее, чем мне, ведь она вложила в женское образование куда больше. Но не следовало опускать руки! Стоило представить лоснящееся довольством лицо князя Мещерина, и у меня по груди расползался огонь.

– Я не вижу, что мы могли бы предпринять, – сказала она тусклым голосом. – Все так неудачно сложилось! Впору начинать верить в проклятья, словно деревенская старуха, – с горечью хмыкнула она.

– О чем ты?..

– Стрельба пришлась как раз на возвращение Императора из-за границы. Хорошенький подарочек для Государя вышел. И сразу же его взял в оборот Победоносцев, у него указ о запрете готов, верно, со дня открытия первых курсов в Москве.

– А мы не можем получить аудиенцию? – я задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику. – Не у Императора, конечно, но, к примеру, у Великого князя?

– Не думаю, что сейчас это возможно. Георгий пытался, и я тоже. Разными путями, через друзей и напрямую, но... Это как стучать в закрытую дверь. Можно барабанить до бесконечности, но какой от этого толк?

– Не бывает такого, что нет выхода, – я мотнула головой. – Нужно лишь его найти.

Варвара печально улыбнулась и посмотрела на меня, но я упрямо продолжила.

– Изначально девушек не собирались пускать на лекцию Великого князя, но все изменилось после моего письма в канцелярию. Сейчас это можно поставить мне в укор, но, выходит, Его Императорское Высочество не был радикально настроен, раз допустил слушательниц в конце концов? Почему бы не попытаться достучаться до него еще раз?..

Она некоторое время сосредоточенно обдумывала мои слова, затем медленно кивнула. На губах Варвары расцвела первая настоящая улыбка.

– Знаешь, наверное, ты права. Терять нам все равно нечего. Но будет лучше, если я отправлюсь на аудиенцию одна. Тебе сейчас не стоит привлекать лишнее внимание.