Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2

Я очнулась в доме призрения. Мне повезло открыть глаза в тот день, когда сестры милосердия уже обсуждали, как завтра отправят меня в богадельню, ведь я не приходилась в себя больше недели...

Сперва я подумала, что сошла с ума. Затем – что попала в жестокое реалити-шоу. Но неприглядная правда жизни оказалась страшнее всех моих фантазий.

Я была в Российской Империи. В чужом теле, без памяти, без документов, без всего. На дворе – 1873 год.

Когда я поняла, что мне все не снится, что никакого реалити-шоу нет, то лишилась сознания. Вновь. Но быстро пришла в себя, потому что я не могла позволить себе быть слабой. Не в момент, когда сестры милосердия решали, а не отправить ли меня все же в богадельню. Ведь я по-прежнему была похожа на припадочную.

Пришлось жестко брать себя в руки и контролировать малейшее проявление эмоцией.

Тут мне повезло – если можно применять это слово. В предыдущей жизни я двадцать лет проработала преподавателем в университете, дослужилась до заведующей кафедрой. Так что о терпении и железном самоконтроле я знала все.

Чего я не знала: как, почему и для чего судьба забросила меня в этот мир и в это тело. Тело какой-то бедняжки, которую нашли на пороге лечебницы для бедных одним промозглым осенним вечером. Она была мокрой до последней нитки, а из головы сочилась кровь.

Позже мне рассказали, что кто-то ударил девушку по затылку. Но почему-то не добил, и это тоже оказалось огромной загадкой.

Не было ни документов, ни денег, ни украшений. Никаких зацепок, чтобы я могла понять, кем являлась прежняя хозяйка моего нового тела. Руки у нее были нежными, с кожей без цыпок и трещин. Не крепостная, не прачка, не служанка – но даже это не сильно сузило круг моих поисков.

Я не помнила ни имени, ничего. Замученный доктор сказал, что так бывает. Удар по голове был сильным, немудрено, что я потеряла память...

После того как я очнулась, в лечебнице мне позволили провести еще буквально несколько дней, а затем выдали новые вещи – старые были безнадежно испорчены кровью, грязью и дождем – и безрадостным, серым утром отправили на все четыре стороны.

Так началась моя история в этом мире...

Мне пришлось выдумать себе имя, семью, происхождение, родословную... Выдумать себе прошлое вплоть до того момента, как я открыла глаза в лечебнице для бедных. Пришлось много лгать, изворачиваться, обманывать...

Но прошло три года, и сегодня с гордо поднятой головой в статусе преподавательницы я вошла в здание расположенного в Санкт-Петербурге университета.

Еще один шажок в сторону исполнения моей мечты. Мечты вновь учить студентов, стоять за кафедрой, делиться знаниями. Без этого я не представляла свою жизнь...

Здесь в Петербурге я для всех – молодая вдова провинциального помещика средней руки Фёдора Воронцова.

После бездетного брака я унаследовала его состояние, которое позволило мне переехать в столицу и снять эту квартиру с четырьмя «чистыми» комнатами в доходном доме в хорошем, «барском» районе.

«Муж» любил меня и учил, а в нашем родном городе N-ске я трудилась учительницей в женской гимназии. В столицу же переехала для исполнения своей мечты: преподавать на Высших курсах для женщин...

– Барыня!

Голос кухарки Настасьи выдернул меня из горько-болезненных воспоминаний. Я резко поднялась с кушетки и посмотрела на нее: ее массивная фигура маячила в дверях.

– Извольте-с кушать!

Возразить ей я не могла. Пришлось подняться с кушетки и пройти в столовую, и все это – под ее непримиримым взглядом.

Я не могла жить одна, даже будучи вдовой. Полагалось иметь как минимум кухарку или же горничную, а лучше – все вместе. Но привыкнуть к тому, что меня одевают, я так и не смогла и потому наняла лишь Настасью.

Благо разобраться с женским гардеробом я смогла. Мне повезло, что угодила не в начало XIX века, а в годы, когда мода на жесткие корсеты была на излете, огромные кринолины безнадежно устарели, а уж с турнюром я справлялась сама!

Мне также повезло найти и снять в доходном доме фешенебельную квартиру с четырьмя «чистыми» комнатами, которая считалась «барской». У меня была спальня, столовая, гостиная, кабинет, а также кухня и даже водопровод, и ватерклозет, и настоящая ванная.

Топилась квартира дровами, которые за несколько грошей для меня колол и приносил дворник. В комнатах стояли высокие прямоугольные печи-голландки, покрытые глазурованными изразцами и богато украшенные плиткой.

Освещение, правда, состояло из керосиновых ламп, а до оснащения доходных домов электричеством оставалось еще больше десять лет...

Но я не роптала! Могла запросто оказаться в теле какой-нибудь несчастной бесправной крестьянки или такой же бесправной дворянки замужем за толстым-старым-мерзким мужланом.

А вместо этого я попала в тело девушки, которую намеревались убить и подбросили на порог лечебницы умирать...

Я едва успела пообедать, когда раздался стук в дверь.

Настасья пошла открывать, и вскоре я услышала ее недовольный голос.

– Куда, куда пошел по чистому! А ну сымай обувку, сымай, кому говорю!

Положив на стол тканевую салфетку, я поднялась и поспешила в прихожую.

Там стоял щуплый, светло-русый мальчишка лет десяти-одиннадцати, с узкими плечами и вытянутым лицом. Поношенная одежда, явно с чужого плеча, болталась на нем; старые стоптанные сапоги, явно великоватые, были перетянуты бечевкой, чтобы не слетали при ходьбе.

Серые, цепкие глаза следили за Настасьей с тем настороженным выражением, которое бывает у детей, привыкших полагаться только на себя.

– Михаил, – я улыбнулась, делая шаг к нему. – Проходи. Сапоги можешь не снимать.

– Чего же вы, барыня, кого только в дом не пущаете! – продолжала возмущаться Настасья, но уже тише.

Я махнула рукой. Перевоспитывать ее я пыталась в первый год, как она оказалась у меня в услужении. Потом просто смирилась. Сил бороться с бывшей крепостной у меня не хватало, а использовать методы, которые были приняты в это время, мне претило.

– Доброго дня, барышня... – Михаил смог вклиниться в нескончаемый поток недовольства Настасьи. – Ой, то бишь, добрый день, Ольга Павловна!

– Добрый день, Миша. Хорошо, что ты себя исправил. Как твои дела?

Он поежился, потому что не привык, чтобы у него спрашивали подобное, но все же пробормотал.

– Хорошо. Б-благодарю.

– Ну что ж, раз ты в порядке, то идем заниматься.

Мальчишка быстро кивнул, словно боялся, что если замешкается, я передумаю его учить. А ведь он приходил ко мне далеко не в первый раз.

Я занималась с ним, чтобы подготовить к поступлению в реальное училище грядущей осенью. С ним и еще несколькими детьми по вечерам в течение недели. Мишу я буквально поймала на улице: он сидел на тротуаре и по слогам читал дешевую газету, водил грязным пальцем по смазанным строчкам.

Это было несколько месяцев назад, я только переехала в Петербург и сняла эту квартиру.

Уже потом я узнала, что Миша жил с отцом, который пил и сыном не особо занимался, а тот хотел научиться читать, писать и выбраться из той жизни, что ему уготовила судьба.

Я предложила свою помощь – разумеется, бесплатно. Одиннадцатилетний мальчишка удивил меня, отказавшись.

«Не люблю быть должным», – сказал он.

Но в конце концов мы договорились. Он таскал мне дрова, чистил печку, помогал Настасье с тяжелыми покупками и все в таком духе. И за это согласился, чтобы я его учила.

Теперь же, выучившись читать и писать, он метил в реальное училище.

Я бросила на него быстрый взгляд – Михаил шел чуть позади, и только когда мы очутились в кабинете, я заметила синяк. Он не был свежим – уже потемнел, стал желтоватым по краям. Чуть ниже скулы, ближе к уху.

Я остановилась на секунду, внимательно вглядываясь в его лицо. Он почувствовал мой взгляд и тут же напрягся, опустил голову, словно надеясь, что я перестану смотреть.

– Кто это сделал? – тихо спросила я.

Миша не ответил сразу. Пожал плечами, будто это неважно.

– Отец?

– Он не со зла, барышня, – пробормотал он, явно повторяя что-то, что уже не раз говорил сам себе. – По пьяному делу...

Я сжала губы. По пьяному делу. Как будто это что-то меняет. Как будто это делает побои менее реальными. Но я знала, что если сейчас начну расспрашивать, он просто замкнется. Поэтому я взяла себя в руки и сказала ровно.

– Садись за стол, Миша. Сегодня будем разбирать задачи.

Он медленно поднял на меня взгляд, и на его лице промелькнуло облегчение. Он боялся, что я начну жалеть его. Жалость была ему не нужна.

Ему нужны были знания. И их я могла ему дать.

Но едва мы взялись за учебники, как я услышала новый стук в дверь и насторожилась, потому что больше никого не ждала. Потом до меня донесся подобострастный голос Настасьи, и я нахмурилась еще сильнее.

Значит, пришел кто-то из «солидных господ» – как называла их кухарка.

Я поймала на себе внимательный, молчаливый взгляд мальчика и вымученно ему улыбнулась.

– Побудь здесь, пожалуйста. Я скоро.

Он вскочил, когда я встала. Покинув кабинет, я прикрыла за собой дверь и прошла через гостиную в прихожую. И застыла в дверном проеме. Напротив меня стоял высокий, статный мужчина, в котором благодаря выправке с первого взгляда угадывался военный. Волосы на висках у него были густо покрыты сединой, а ладно скроенный сюртук из дорогой ткани выдавал в нем состоятельного человека.

– С кем имею честь?.. – справившись с первым удивлением, холодно спросила я и закрылась, скрестив на груди руки.

Мужчина окинул меня с головы до ног прищуренным, цепким, оценивающим взором.

– Полковник в отставке Лев Васильевич Оболенский, – представился сдержанно.

Я едва заметно приподняла бровь, не спеша отвечать.

– Алексей Львович – мой сын, – добавил, будто ожидал, я тут же рассыплюсь в извинениях.

Я не рассыпалась.

– Чем могу помочь, Лев Васильевич? – еще более холодно поинтересовалась я, не спеша приглашать его в гостиную.

Полковник выпрямился, словно на плацу, и чуть поджал губы.

– Прошу объяснить, милостивая государыня, с какой стати мой сын жалуется, что его открыто унижают на ваших лекциях?

Ах, вот оно что.

Я не удивилась.

Даже ожидала чего-то подобного. Но где-то в животе зародилась тошнота, и стало противно и от заносчивого юноши, и от его отца, который додумался заявиться ко мне домой, чтобы вступиться за сыночка...

– Жалуется? – я покачала головой, изображая легкое недоумение. – Это любопытно. Обычно студенты жалуются на преподавателей. Но ведь Алексей Львович даже не является моим студентом, верно?

Полковник в отставке Оболенский нахмурился. Он был видным, красивым мужчиной. И не таким старым, как показался на первый взгляд: седина ввела меня в заблуждение. Я бы не дала ему больше сорока пяти. Наверное, сыночек Алексей был его первенцем.

– Вы прекрасно понимаете, о чем речь, сударыня, – голос мужчины похолодел.

– Боюсь, что не вполне, – возразила я. – Что именно вам рассказал Алексей Львович?

Он скрестил руки за спиной.

– Что вы выставили его дураком перед всей аудиторией.

– Выставила? – я насмешливо склонила голову набок. – Странно, насколько наши версии разнятся. Мне казалось, что я всего лишь задавала вопросы.

Полковник сжал челюсти.

Он, очевидно, пришел сюда с намерением отчитать меня так, как когда-то отчитывал солдат, но сейчас его привычные методы не срабатывали.

Я не боялась его ни как преподаватель, ни как женщина. Он привык, что на него реагируют иначе – либо с испугом, либо с показным уважением. А я не демонстрировала ни того ни другого.

– Если мне не изменяет память, он высказал мнение, что женщины не способны к науке, медицине и любому серьёзному делу. Я всего лишь привела исторический пример, где женщины доказали обратное. Разве я была неправа?

Он приподнял брови, но промолчал.

– Крымская война, – напомнила я. – Вы ведь участвовали в ней, верно?

На этот раз он коротко, резко кивнул.

– Тогда вам должно быть известно, что без сестер милосердия – без тех самых женщин, которых ваш сын считает неспособными к чему-либо серьезному – многие раненые просто не дожили бы до выздоровления.

Лев Васильевич напрягся, но ничего не возразил.

Я продолжила, глядя ему прямо в глаза.

– Эти женщины работали под пулями, перевязывали гангренозные раны, вытаскивали солдат из-под завалов, часто без сна, без отдыха. Они умирали вместе с вашими людьми. Так почему же ваш сын считает, что женщины ни на что не способны?

Он долго смотрел на меня не перебивая. Затем выдохнул через нос, отвел взгляд в сторону и поежился, будто осознал что-то неприятное.

– Чёрт возьми... – пробормотал он, проведя рукой по лицу.

– Знаете, сударыня... мой сын мне совсем иначе все пересказал.

Я едва заметно приподняла бровь.

– Правда?

Он хмыкнул.

– Да уж. Экая дрянь, а не сын, выходит, у меня. Заслоняет свою дурь гордостью, да еще и меня втравил. Паршивец.

Он вытянулся, отвел взгляд, будто размышляя над чем-то, а потом – неожиданно – снова посмотрел на меня, уже иначе, без прежнего высокомерия.

– Вы уж простите, мадам. Не разобрался сперва.

Я едва заметно кивнула.

– Благодарю, Лев Васильевич.

Он поджал губы, недовольно крякнул, а затем коротко поклонился.

– Доброго вам дня, мадам Воронцова.

Он уже было повернулся к выходу, но вдруг замедлился, посмотрел на меня дольше, чем требовалось бы для простого прощания. И дольше, чем позволяли приличия.

Глаза у него были прищуренные, внимательные, как у человека, привыкшего изучать людей, считывать их слабости и сильные стороны. Но в этот раз в его взгляде было нечто иное. Не просто оценка. Скорее... заинтересованность.

– А скажите-ка, мадам Воронцова, – негромко заговорил он, словно между делом, – вы одна здесь живёте?

Я чуть напряглась, но не подала виду. Его военные прямота и напор обескураживали.

– В каком смысле?

Он усмехнулся.

– В прямом, сударыня. Родственников у вас здесь нет? Или… муж где-нибудь в службе?

Я поджала губы, не отводя взгляда.

– Вам не кажется, что ваши расспросы неуместны? Напомню, вы явились ко мне в квартиру и с порога начали сыпать беспочвенными обвинениями...

И тогда полковник Оболенский поднял руки, словно сдавался на милость победителя.

– Не сердитесь уж, сударыня. Свою вину я осознал, а теперь же – удаляюсь. Еще раз прошу простить, а с Алексеем я дома непременно поговорю.

Развернулся, щелкнул каблуками и на этот раз действительно направился к выходу. Запоздало я подумала, что следовало бы попросить его не ругать сына – не хотелось, чтобы юноша меня возненавидел, но полковник уже скрылся на лестнице.

Я покачала головой. Этот короткий визит оставил странное послевкусие, а вот Настасья, которая подслушивала, притаившись за стеной, выглядела очень довольной.

– Наконец-то, барыня. Хоть мужики начали к вам захаживать! Не все отрепье сопливое привечаете...

Я молча погрозила ей кулаком и поспешила вернуться в кабинет, где меня уже, верно, заждался Миша. Окна в комнате как раз выходили на улицу и, не утерпев, я выглянула в одно. Полковник Оболенский с седыми висками как раз вышел из дома. Бросил швейцару пятачок и подошел к роскошному экипажу. Неожиданно он поднял голову, и почему-то я отшатнулась от окна, словно глупая школьница.

Я была готова поклясться, что услышала его раскатистый смех. Тряхнув головой, я приложила к вискам указательные пальцы и чуть надавила. Затем нацепила на губы ровную, привычную улыбку и посмотрела на Мишу, который каждое мое движение провожал настороженным взглядом.

Да уж. Сегодняшний вечер явно выбивался из череды наших обычных занятий.

И это я еще даже не представляла, что ждало меня утром в стенах Университета.

– На вас поступила жалоба, Ольга Павловна.

Это было первым, что я услышала, когда вошла в аудиторию, где собирались между лекциями преподаватели. Даже накидку не успела снять, когда Сергей Федорович обратился ко мне с противоположного угла помещения. Нарочито громко, чтобы услышали все, кто был заинтересован.

– Какая жалоба? – с недоумением переспросила я. – Если от полковника Оболенского, то накануне вечером мы все с ним прояснили.

– Так вами еще и Лев Васильевич недоволен? – Сергей Федорович округлил глаза.

Черт.

– Как я уже сказала, все разногласия были нами урегулированы вчера, – сухо сообщили я, мысленно выругав себя за излишнюю болтливость.

Профессор Лебедев не то хмыкнул, не то крякнул и недоверчиво на меня посмотрел.

– Я непременно уточню этот вопрос. Непосредственно у полковника Оболенского.

– Как вам будет угодно.

Я повесила накидку на вешалку и прошла к столу, принялась вытаскивать из саквояжа материалы, которые подготовила к лекции. Кроме меня и профессора Лебедева в аудитории находилось еще несколько мужчин, но я никого из них не знала по именам. Они, конечно же, ответили на мое приветствие, но в остальном предпочитали делать вид, что меня нет.

Я покривлю душой, если скажу, что меня не задевало подобное пренебрежение. Но лучше уж так, чем лесть в глаза и шепотки за спиной.

– Жалоба поступила от князя Платонова, Григория Ильича.

Отца миловидной блондинки Софья.

Я посмотрела на Лебедева и кивнула, показав, что слушаю. Не только я одна. Нашему разговору в аудитории внимали все. Безучастных не нашлось.

– В чем же состоит жалоба князя Платонова?

– В том, что вы учите его дочь без его разрешения. Согласно жалобе князя, вы… э-э-э… «вскружили голову юной княжне и толкаете ее на путь, не подобающий женщине, тем самым подрывая ее нравственность».

Я на миг буквально лишилась слов – хотя, если быть честной, эта позиция не была мне в новинку в условиях XIX века. В ушах у меня зашумело, и я стиснула ладонями столешницу, чтобы немного прийти в себя.

– Не я проверяла документы, которые предоставляли мои ученицы при записи на курсы. Если их допустили, следовательно, документы были подготовлены верно, – смогла вытолкнуть я из себя.

Женщины могли поступить на Высшие курсы только при наличии разрешения от родственника мужского пола: отца, брата, мужа. Без него к учебе барышни не допускались.

Сергей Федорович с показным сожалением развел руками.

– Понимаю, что вы не несете прямой ответственности за проверку, – протянул Сергей Фёдорович с глубоким, наигранным вздохом, словно искренне сочувствовал. – Но вот князь Платонов, к примеру, утверждает, что его дочь поступила без его официального согласия.

Я постаралась дышать ровнее, хотя сердце колотилось, как загнанная птица.

– А разве без согласия не должны были отказать при записи? Раз поступила, стало быть, кто-то оформил разрешение. Или вы полагаете, что она подделала документы?

Лебедев посмотрел на меня с неодобрением.

– Как я могу обвинить княжну Платонову в таких вещах, бога ради! Но факт остается фактом: ее папа́ требует немедленно отчислить Софью Григорьевну. А вам – сделать внушение.

Возмущение затопило меня, но я стиснула челюсти и проглотила рвущиеся наружу слова. Не время кричать и сотрясать вслух – сперва нужно понять, как защитить себя. И княжну, пусть даже она и пошла на курсы, чтобы насолить отцу.

– Я думаю, для начала необходимо разобраться в документах, которые Софья Григорьевна представляла при поступлении. Быть может, дело это сугубо семейное и щекотливое. Нехорошо, если Университет будет как-либо замешан в неприятном скандале...

Как и ожидалось, профессор Лебедев поджал губы. У него близилось переизбрание, и больше всего на свете он хотел сохранить за собой место.

– О чем вы? – спросил он нарочито холодно, чтобы не показать свою заинтересованность.

– Например, если Софье Григорьевне разрешение подписал старший брат. Или дедушка. Или дядя... – я развела руками.

– Звучит довольно разумно... – буркнул Лебедев через силу.

Казалась, ему претила сама только мысль, что женщина – я – могла оказаться права. Пришлось стиснуть зубы и вновь напомнить себе, зачем я здесь.

– Пожалуй, я запрошу сведения из архива. И еще раз переговорю с князем Платоновым, – сказал он так, словно делал мне одолжение.

На мгновение я прикрыла глаза, пытаясь побороть раздражение.

– Да, пожалуйста, – отозвалась ровным голосом и вернулась к бумагам, которые оставила на столе.

На них как раз с интересом поглядывал молодой, темноволосый мужчина. Он был гладко выбрит и одет по последней моде: цвет шейного платка был в тон платка, что выглядывал из нагрудного кармана сюртука.

Увидев, что я заметила его, мужчина выпрямился и откашлялся, заложив руки за спину.

– Профессор Александр Петрович Вяземский, – отрекомендовал он себя. – Честь имею.

Его тонкое лицо не выражало особой симпатии – скорее, пытливое холодное любопытство. Я усмехнулась, представив, что с ним случится, если я протяну ему руку для пожатия, и вместо этого лишь кивнула.

– Вас что-то привлекло в моих записях? – поинтересовалась нейтрально.

– Ваш почерк, – процедил он сквозь зубы.

С раздражением я почувствовала, как на щеках все же проступил румянец. Изящно писать пером я так и не научилась, это правда... Хотела бы я посмотреть на человека, который умудрился освоить эту науку во взрослом возрасте!

– От нас требуют быть безупречными примерами для подражания, – скривился Александр Петрович. – Очевидно, на вас эти требования не распространяются.

Он сузил глаза и наклонился ко мне так близко, что было почти неприлично. И зашипел по-змеиному, выплескивая яд в словах.

– Как удобно быть протеже светлейшего князя Хованского.