Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Чтобы никак не могли помешать венценосному визиту. Не нужны в стенах Университета ваши, с позволения сказать, курсистки.

– Понятно.

Мещерин продолжал сверлить меня выжидательным взглядом. Что он надеялся увидеть? Истерику, обиду, разочарование?..

Я поджала губы и, опираясь на трость, как могла спешно зашагала к своей аудитории.

Занятно, что князь попенял мне на необременительный график работы и выдуманные прогулы. На прошлой неделе и он, и члены комиссии фактически отсутствовали, как и Лебедев, а нынче я не видела никого, кроме Мещерина.

И даже Ростопчин не явился.

Но спрашивать о нем я, разумеется, не стала.

В аудиторию я вошла с мрачными чувствами, которые, впрочем, быстро рассеялись, когда слушательницы окружили меня, стояло переступить порог.

– Мы так рады, Ольга Павловна, так рады!

– Испереживались за вас!

– Вы получили цветы от меня? Ходили выбирать их с маменькой!

Девушки тараторили, перебивая друг друга; каждая хотела сказать доброе слово. Только Зинаида держалась в стороне. Однако все же подошла и пробормотала нечто похожее на «с выздоровлением, мадам».

Вскоре глаза у меня наполнились слезами. Я вспомнила, как впервые оказалась в аудитории несколько недель назад и встретилась лишь с тремя настороженными слушательницами, которые смотрели на меня недоверчиво и колко, и выглядели так, словно не понимали, как сюда попали.

Теперь пятнадцать прекрасных барышень ходили на каждую мою лекцию, внимательно ловили все, что я говорила, и искренне переживали, когда я была вынуждена провести три дня дома.

В общем, я так увлеклась пожиманием рук и благодарностями за цветы и карточки с пожеланиями выздоровления, что опоздала с началом лекции на двадцать минут.

Кислая мина князя Мещерина особенно скрасила этот день. Не знаю, как он не сбежал, когда девушки меня окружили. Он был удивительно тих, только ожесточенно строчил что-то в своем блокноте. Порой казалось, резкими росчерками он рвал страницы. Я старалась поменьше на него смотреть и сосредоточиться на лекции. Мы как раз разбирали вступление в наследство в случае смерти отца.

Едва я всех отпустила, Мещерин вылетел из аудитории, словно за ним гнались, а я заметила в коридоре доцента Белкина. Оказалось, он поджидал меня.

– Очень рад, очень рад видеть вас в здравии, Ольга Павловна, – он вошел, не став дожидаться, пока разойдутся все девушки. – Хотел записку вам отправить, но не счел возможным.

– Благодарю, Алексей Николаевич, – я улыбнулась, складывая записи.

Белкин бросил заинтересованный взгляд на доску.

– Опять сравнительный метод практикуете? – хмыкнул он, заметив расчерченную таблицу с тремя столбами и шестью горизонтальными строками.

– Мой любимый, – кивнула я и проследила за его взглядом.

– А я как раз хотел уточнить у вас одну методу... – и, прежде чем я успела его остановить, Белкин разложил исписанные листки на столе. – Помогите, Ольга Павловна, сделайте милость.

Я и хотела бы отказать – нога разболелась за целый день – но не смогла. Все же доцент оставался единственным приятным человеком среди коллег. Поэтому, смирившись, я подошла к нему, села за стол и принялась изучать записи.

– Вы позволите?.. – спросила, приготовившись делать пометки, потому как заметила в его теории ошибки.

– Конечно, конечно, Ольга Павловна. Ради бога! – но он был только рад.

Так увлеклась в итоге, разбирая его корявое изложение теории сравнительного метода преподавания, что опомнилась уже ближе к пяти вечера, да и то потому, что скрутило от голода живот.

– Ох, как мы припозднились с вами, – запереживал Алексей Николаевич, глянув на часы. – Я бы угостил вас чаем, Ольга Павловна, но... – и он замялся, принялся крутить замызганный рукав старенького сюртука. – Но до жалования еще полторы недели... – договорил неловко и опустил взгляд.

– Ничего страшного, Алексей Николаевич. Мне до дома быстрее, чем до булочной, – соврала я и, тронутая его застенчивостью, протянула ладонь и ласково погладила его по руке.

– Ольга Павловна, вы просто ангел! Были Богом ниспосланы в это место!

Надо отдать Белкину должное, он проводил меня до экипажа и помог в него забраться. Платила я, разумеется, сама.

А дома Миша, записка от гувернера о его успехах, цветы в вазах от слушательниц, Настасья, бытовые дела и хлопоты... Засыпала я уставшая и почти счастливая.

Но посреди ночи вскочила с бешено колотящимся сердцем. Подумала, что приснился кошмар, но не могла ничего вспомнить. Попила воды, которую оставляла у кровати, надеясь успокоиться. Не помогло. На шее под копной густых волос выступила испарина, и я чувствовала капельки пота на висках...

– Миллиметры... – выдохнула я, когда поняла, что подбросила меня на кровати в три часа ночи.

Так бывает порой: мозг усердно работает над какой-то задачей и в самый неподходящий момент ни с того, ни с чего выдает результат.

Это случилось и со мной. Я зародила зерно сомнения вчера, когда почувствовала, что в поспешном уходе Ростопчина было двойное дно. Мне показалось, я его чем-то спровоцировала, но так и не смогла понять, чем именно.

Зато поняла сейчас, проснувшись в разгар ночи.

В Империи не говорили миллиметры, до внедрения метрической системы мер пройдут еще десятилетия. Потому-то он и спросил про Францию… Ростопчин жил в Париже, о метрах и миллиметрах был наслышан, а моя оговорка резанула слух.

Боже мой!

Резко втянув ртом воздух, я прижала ладони к губам.

Страшно подумать, какие выводы сделал Тайный советник... Быть может, первым Охранке меня сдаст он?..

Я так и не смогла уснуть. Все крутила и крутила эту ситуацию в голове, и с каждым часом пугалась все сильнее и сильнее. Под конец воображала, что жандармы уже притаились за дверью. Стоит выйти из квартиры – и меня арестуют.

На занятия собралась с трудом, не знаю даже, откуда взялись силы. Кое-как поела – бездумно, не обращая внимания на еду. Потом ехала в экипаже и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. В аудиторию шла, пошатываясь, и не только из-за трости и хромоты.

В коридоре-то меня и перехватил разъяренный Лебедев.

– Что же вы, голубушка, совсем стыд растеряли? – накинулся он, проигнорировав приветствие.

Конечно же, я сразу подумала о худшем: что Ростопчин обо мне рассказал уже всем.

Оказалось, нет.

– Почему я получил реприманд от Его Императорского Высочества? – продолжал горячиться Лебедев. – Что значит, я запретил студентам женского полу посещать его лекцию? Откуда он это взял, позвольте спросить?!

Сергей Федорович бушевал, я же растерянно моргала.

О Ростопчине речи не шло. Уже хорошо.

– Что?.. – переспросила, пытаясь уловить суть.

Неужели мое письмо в канцелярию Великого князя на что-то повлияло? Его не выкинули, не сожгли, а прочитали?..

– Не нужно притворяться, Ольга Павловна, – рассержено зашипел Лебедев. – Своего вы добились. Что же. Примите мои поздравления. Но стоило ли посещение вашими курсистками одной лекции того, что вы нажили себе врага?..

Глава 12

Пятница и суббота прошли непривычно тихо – не считать же за происшествия «покусывания» князя Мещерина.

«Вы должны разъяснять материал, мадам Воронцова, а не разбирать частные случаи».

«Недопустимо указывать на несправедливость распределения долей при наследстве: для дочерей достаточно 1/14 части недвижимого и 1/8 части движимого имущества отца. К чему ей больше, всем необходимым ее обеспечит мужчина, которому она принадлежит...».

«Во время перерыва ваши слушательницы смущали студентов мужского пола и недопустимо громко хихикали в коридоре».

«Такое распущенное поведение бросает тень на Университет».

И так далее и тому подобное.

Мещерин был, конечно, невыносим, но меня поддерживала мысль, что заканчивался отведенный для комиссии срок пребывания в Университете. Эта неделя и короткая следующая – и все. А затем начнутся весенние каникулы, и студенты, и слушательницы будут отпущены по домам.

Девушки, конечно, невероятно обрадовались, когда я объявила, что им будет дозволено посетить лекцию Великого князя. Поднявшийся шум и всеобщее возбуждение отъели от занятия добрую четверть часа, но я ни о чем не жалела.

Суббота прошла в домашних делах и хлопотах, а в воскресенье наступила Пасха.

Службу и крестный ход я, конечно, пропустила, оговорившись ногой, которая и вправду болела. Настасья расстаралась и накрыла дома шикарный праздничный завтрак: кулич, крашеные яйца, жирная творожная пасха в форме пирамиды... Вкусно было так, что ум отъешь! Все же была своя, особая прелесть в продуктах этого времени. Скоропортящихся, но натуральных.

После обеда совесть все же одержала победу над усталостью, и я выбралась в больницу, которую курировала княгиня Хованская и еще несколько дам высшего света. Она приглашала и на пасхальный завтрак, но я отказалась, справедливо рассудив, что список гостей мне неизвестен, а я намеревалась избегать нежелательных встреч.

Но не зря говорят, что человек предполагает, а бог располагает.

Нежелательные встречи все равно меня нашли.

В больницу для бедных женщин и девушек при Дамском попечительском обществе меня пригласили прочесть несколько рассказов. Подобные мероприятия устраивались княгиней Хованской регулярно, на праздники, церковные или светские. Благотворительность вообще была «в моде», не заниматься ею для женщины высшего света считалось даже немного постыдным.

Мой путь лежал на Лиговку. Там находились фабричные кварталы, и больницы обслуживали и «упавших духом», и ремесленниц, и женщин всех сословий.

Я приехала как раз к началу чаепития с куличами и раздаче пасхальных подарков. Внутри было «бедненько, но чистенько». Стояли простые железные кровати с тюфяками, между ними – перегородки из ситца. В палату помещалось двенадцать коек, в каждом углу обязательно висела икона, украшенная бумажными цветами по случаю Пасхи. Дежурные сиделки носили темно-серые платья из грубого сукна с фартуками чуть светлее.

Меня проводили в просторное помещение: приемный покой, на один день переделанный под трапезную. В центре квадратом стояли столы, на них – скатерти, нарциссы в простых фаянсовых вазах. Кто-то грел самовар, кто-то нарезал куличи. Было душно, пахло полынью, тальком и яйцами.

Заметив меня, княгиня Хованская приветливо улыбнулась и кивнула, не прекратив своего занятия: у дальней стены в компании баронессы Энгельгардт она раздавала пасхальные подарки пациенткам, выстроившимся в длинную, извилистую очередь.

По другую руку на сдвинутых койках сидели девушки и женщины, уже получившие подарки. Склонив головы в старых чепцах, они рассматривали свои наборы.

Я направилась к ним, когда из коридора раздались громкие, излишне эмоциональные голоса. Спустя секунду дверь распахнулась, и в помещении появилась еще одна женщина.

С замиранием сердца и внутренним стоном я узнала в ней скандальную особу из Гостиного двора. Ту дородную барыню.

Она не просто вошла – царственно вплыла в комнатушку, разом заняв собой все свободное пространство. На ней было платье из лилового шелка с узкими рукавами и жемчужной отделкой по манжетам, а в руках – кружевной батистовый платочек.

– Христос воскресе, – произнесла она в пространство.

Голос – звонкий, поставленный, как у актрисы на сцене.

– Воистину воскресе, Елизавета Михайловна, – отозвалась княгиня Хованская.

Баронесса рядом с ней сделала вид, что склонилась над корзиной с подарками.

Может, все же однофамилицы?..

Во мне тлела последняя искорка надежды.

Со своего места я наблюдала, как Елизавета Михайловна медленно обходила приемный зал, подбирая юбку, будто боялась задеть что-то. Девушки, которые сидели, поднимались, чтобы сделать неуклюжий полупоклон-полукниксен. Смотреть было тошно. Я не припоминала, чтобы подобным образом приветствовали кого-либо кроме этой странной женщины. Брезгливо она прошлась мимо очереди и, наконец, остановилась возле стола, за которым княгиня и баронесса раздавали подарки.

– Софья, душа моя, – заговорила елейным голосом. – Сколько лет, сколько зим. Не ожидала вас здесь встретить, давно ли мы озаботились благими делами?

Я вспомнила сплетни, которые услышала на том чаепитии у Хованской. Когда женщины обсудили мадам Ростопчину, мать Тайного советника. Баронесса тогда в остроумии упражнялась особенно сильно, называли ее «дородной старухой», которая безвылазно сидела в поместье, поскольку растолстела и не могла подняться с кресла.

Как водится, слухи оказались сильно преувеличены.

Но, наблюдая сейчас за обменом колкостями между баронессой и Елизаветой Михайловной, я поняла, что нет, не однофамильцы, и нет, не совпадение. Тогда в Гостинке и сегодня я встретилась именно с матерью Тайного советника.

Как жаль.

– Я вижу, вы начали без меня, Варвара Алексеевна, – мадам Ростопчина переключилась на княгиню.

– Не сочтите за дерзость, – ровно отозвалась та. – Подопечные ждали.

Елизавета Михайловна улыбнулась. Ртом – но не глазами.

– Ну что ж, если вы решили, что все можно и без меня, – обронила она многозначительно и отошла от стола с подарками.

Ее платье шуршало, как крыло большого насекомого.

Внутренне я подобралась, поскольку она направлялась в мою сторону. Я как раз успела опуститься на одну из сдвинутых коек напротив девушек и открыть книгу.

– Вот, вы! – Елизавета Михайловна резко остановилась перед одной из пациенток, которая сидела к ней спиной и, кажется, не заметила появления гостьи. – Почему не встали?

Девушка испуганно вздрогнула.

– У нее высокая температура, – не выдержала я. – И ей велено не вставать.

– Болезнь – не повод к бездействию, – не моргнув глазом, отрезала мадам. – В наше время девушек воспитывали в труде.

Затем она прищурилась и пригляделась ко мне повнимательнее.

– Вы, милочка, кто такая, к слову? Не припомню вас здесь.

– Это мадам Воронцова, Елизавета Михайловна. Преподает девушкам историю и право в Университете, – к ней со спины подошла княгиня Хованская.

Я отложила книгу и поднялась, опираясь на трость, которую по-прежнему использовала при ходьбе.

– Приятно познакомиться, мадам, – сказала сухо и чопорно.

В глазах Ростопчиной зажегся огонек узнавания.

– Ольга Павловна, верно же? – припомнила она окончательно и хмыкнула. – Вот уж не думала, не думала...

– Вы знакомы? – удивилась княгиня.

– Едва ли я назвала бы наше знакомство приятным, – процедила Елизавета Михайловна.

Но в подробности вдаваться не стала. Я тоже пожала плечами. Тот случай и гроша ломаного не строил. Не понимаю, отчего ее так зацепило, что я не согласилась поддержать ее клевету.

Я вот слышала, что ложь – это тяжкий грех. А набожная мадам Ростопчина, кажется, так вовсе не считала.

– Стало быть, вы, Ольга Павловна, развращаете умы женщин? – грубовато хохотнула она. – Вы молодая, вам простительно увлечение подобными веяниями.

Я вспомнила, что про нее говорила: что загнала мужа «под каблук», что сама управляла поместье, что держала крестьян и слуг в железной руке, что довела супруга до могилы... Что даже собственный сын – холодный, властный мужчина – сбежал от нее, как мальчишка.

Интересно, как всё это уживалось у нее в голове с идеей «женской покорности»?

Но я не хотела спорить и потому пожала плечами.

– Мне больше по нраву считать, что я учу их думать.

Елизавета Михайловна расхохоталась.

– Боже помилуй, Ольга Павловна! Мысль у женщины – это как лезвие у дитя. Поранит себя – и кого-нибудь ещё заодно.

– Но ведь о себе вы так не думаете, – мягко заметила я.

– О чем это вы? – она прищурилась недовольно.

– Правду же говорят, что вы управляете поместьем и заведуете прочими делами? Для этого же нужно думать, нужно действовать. А вы ведь женщина – как и все мы.

– Это совсем другое! – Ростопчина с досадой махнула рукой. – Управление поместьем – мой крест, мое бремя. Когда муж слаб, жена должна взять в руки бразды. Но женщина должна оставаться на своем месте. А вы, сударыня, место свое путаете. Решили, что вам можно говорить, влиять, учить – но забыли, что это все привилегии мужчин.

Я чувствовала, как окаменела шея.

Но вновь решила сгладить углы, потому что к нашей беседе начали прислушиваться.

– Вы меня извините, Елизавета Михайловна, – и я указала на книгу, которую по-прежнему держала. – Но я должна вернуться к чтению.

Она с досадой ухмыльнулась, но не нашлась с возражениями. Милостиво кивнула и отвернулась, высматривая следующую жертву.

Когда я села на койку, то чувствовала себя так, словно пробежала длинный кросс. При общении Елизавета Михайловна высасывала силы. Даже стоять рядом с ней было некомфортно.

Невольно мысли обратились к ее сыну, но я резко это пресекла.

Не мое дело. Тайный советник – не мое дело.

Раскрыла книгу и заставила себя начать чтение.

Все дальнейшее прошло спокойно, хотя не могу сказать, что получила удовольствие, потому что напряжение, появившееся с приходом Елизаветы Михайловны, никуда не ушло.

Когда всем пациенткам и сотрудницам были вручены подарками, самовар и подносы с куличами опустели, а за окном начали сгущаться сумерки, мадам Ростопчина заявила.

– А теперь всех прошу ко мне, на чай.

– Надо ехать.

Княгиня Хованская застала меня ровно в тот момент, когда я намеревалась ответить отказом на приглашение Елизаветы Михайловны.

– Надо ехать, Ольга Павловна, – она словно почувствовала мой настрой.

А может, и сама его разделяла, потому и подошла.

– Елизавета Михайловна оставляет крайне щедрые пожертвования. Три места для девушек на ваших лекциях оплачены ее средствами. Не напрямую, конечно же, – женщина усмехнулась, подмигнув мне.

Я посмотрела сперва на трость, набалдашник которой стиснула до побелевших пальцев, затем – на мадам Ростопчину.

– Чай – это не званый обед. Час отсидеть, и можно сослаться на усталость и плохое самочувствие.

Варвара Алексеевна крепко ухватила меня под локоть. И опору предложила, и проследила, что не сбегу. Хотя куда бы я делась со своей ногой.

Впрочем, княгине Хованской было виднее. Уж если она соглашалась терпеть неприятную и хамоватую мадам Ростопчину... При ее-то положении в обществе, статусе светлейшей княгини, муже, в конце концов.

– Конечно, – вымолвила я. – Едемте.

Краем глаза заметила, что баронесса Энгельгардт также направилась к выходу.

– Не переживайте, Ольга Павловна, в экипаже будем вместе, – княгиня улыбнулась.

Еще четверть часа заняло прощание с пациентками и сестрами милосердия. Затем мы, наконец, покинули больницу и небольшой группой женщин высыпали на свежий воздух. Уже смеркалось, и по земле стелилась вечерняя прохлада.

Мадам Ростопчина, кажется, нашла себе собеседниц по вкусу – двух полноватых женщин, близких ей по возрасту и мироощущению. Этот вывод напросился, когда я увидела, как они усердно кивали в ответ на ее разглагольствования.

Вот и славно, – отметила про себя. Сорок минут чая – что может произойти?..

– Варвара Алексеевна, – запоздало вспомнила я, когда мы неспешно шагали к экипажу с золотистыми вензелями князей Хованских. – Мадам Ростопчина одна проживает?

– Почему же одна? – мне ответила баронесса, кутавшаяся в пышное меховое манто. – С приживалками, как водится.

– А ее сын? – пришлось спросить напрямую.

– Ах, вы про него, – женщина тряхнула темными буклями, и те упали на виски, обрамив полноватое лицо. – Что вы, побойтесь Бога. Как сбежал от вредной карги, так с тех пор отирается по чужим домам.

– Софи! – княгиня попыталась урезонить подругу. – Все же мы говорим о Его превосходительстве!

Когда я с помощью кучера забралась в экипаж последний, и мы тронулись, Варвара Алексеевна вернулась к прерванной беседе.

– Александр Николаевич арендует часть особняка кого-то из друзей. Георгий называл имя, но я не запомнила, – она обратилась ко мне.

Баронесса не утерпела посплетничать еще и об этом и потому спросила.

– Отчего же вы, душечка, так заинтересовались проживанием Александра, свет его, Николаевича?

– Мы не ладим, – коротко ответила я.

Делиться с болтливой баронессой я не собиралась.

– Ничего, – княгиня одобряюще мне улыбнулась. – Осталось потерпеть немного, уже через две недели комиссия закончит свою работу, и вас оставят в покое.

– Хотелось бы надеяться, – чуть сварливее, чем следовало, отозвалась я. И поспешила добавить, чтобы сгладить возможную грубость. – К слову, мне есть чем похвастаться.

И вкратце я рассказала, как удачно получилось с лекцией Великого князя. И удивилась, когда лоб Хованской прорезала задумчивая морщинка.

– Стало быть, ваше письмо в канцелярию Его Императорского Высочества возымело эффект? – повторила она за мной. – Весьма любопытно. А ответ на ваше обращение вы получали?

– Нет, но...

Договорить мы не успели. Экипаж остановился, и кучер объявил, что мы прибыли.

Я взглянула в окно не усмехнулась. Особняк был точной копией своей хозяйки. Тяжелый, перегруженный деталями фасад с лепниной в виде львиных голов. Над парадной дверью – чугунный козырек с завитушками. На части окнах на первом и втором этажах тускло поблескивали витражи. Лакей в ливрее уже спешил открыть дверцу экипажа, а другой – приосанился у входа, будто страж при императорских покоях.

На перилах крыльца я увидела позолоченных грифонов... И развеселилась окончательно, пытаясь сдержать фырканье.

Парадный вестибюль напоминал музей мертвого вкуса: золото, темное дерево, стены, обтянутые багровым штофом с крупным узором, и зеркала в рамах. Повсюду – ковры, ковры, ковры. Даже там, где им быть не полагалось.

Канделябры с гирляндами, иконы в золоте, портреты предков в мундирах, дамы в кружевах...

И повсюду густой, масляный запах, который, казалось, пропитал даже стены. Запах лаванды, сургуча и пудры.

Я невольно замедлила шаг, стараясь не сильно вертеть по сторонам головой, чтобы не выдать своего изумления. Шока. Ужаса от этого дурновкусия. Сейчас же шла последняя четверть девятнадцатого века, а не первые десятилетия восемнадцатого.

Столовая оказалась огромной, хотя слишком узкой для такого количества мебели. Потолок был расписан масляной фреской с аллегорией семейного счастья: венки, амуры, какие-то женские фигуры с жезлами и корзинами плодородия.

Длинный стол укрывала хрустящая, белоснежная скатерть с вышивкой вензеля «Р». Посуда была, конечно же, с гербами.

Мягко тронув меня за локоть, княгиня Хованская кивнула в дальний от торца угол. Место там я с удовольствием заняла, поскольку Елизавета Михайловна задержалась в дверях, у изголовья и, очевидно, намеревалась остаться там.

Мы расселись за плотно заставленным столом: блюдца, хрустальные вазочки, целая армия соусников, горок с мармеладом, сухими пирогами и яйцами.

Мадам Ростопчину от меня отделял целый стол, и я лишь изредка слышала отголоски ее беседы с дамами столь же почтенными и дородными. В нашем же кружке разговор завязался легкий и ни к чему не обязывающий. Немного сплетен, немного гордости за детей или мужей, немного планов на лето, которое приближалось стремительно.

Угощение оказалось удивительно вкусным, я съела три пирожка и, уже протянув руку за сайкой, приказала себе остановиться.

– С годами я все больше убеждаюсь, – вещала мадам Ростопчина, разливая чай, – что женщине не следует стремиться к признанию...

Уже в который раз я спрятала ухмылку. Ох, Елизавета Михайловна, если бы проводились соревнования по двойным стандартам, вас бы признали абсолютной победительницей во всех номинациях и весовых категориях.

Сперва я не обратила внимания на шум, но потом даже до нас донеслись негромкие голоса из коридора, что вел в столовую.

Ростопчин появился в дверях внезапно и резко остановился, как будто сразу пожалел, что пришел.

– Саша! – воскликнула Елизавета Михайловна, вскинув руки. – Христос воскресе, милый! Я уж думала, ты и вовсе забыл мать в этот святой день!

Он кивнул

– Прошу прощения, мадам. Дела...

– У всех дела, у всех хлопоты. Только вот я одна с самого утра сижу и жду. Ни письма от тебя, ни записки! Даже слуги на меня с жалостью глядят, думают – осиротела я! Сын совсем позабыл.

Ростопчин выразительным взглядом окинул стол.

– Вижу, что вы все же не так одиноки, мадам. Не хотел вам помешать, не знал, что вечером будут гости.

– А вот если бы ты, Саша, почаще появлялся у своей бедной матери, то обо всем знал!

Он едва заметно сжал челюсть. Потом шагнул к столу, склонился к ее руке, но так и не коснулся губами.

– Мне пора, мадам. Я заехал только поздравить.

– Подожди! – она поймала его за рукав. – Ты пришел – и уже уезжаешь? Что же подумают люди? Что ты с матерью не можешь и десяти минут провести? Сядь, хоть чаю выпей. Не обижай меня в великий праздник.

Ростопчин помедлил. Потом вздохнул, как человек, смирившийся с судьбой, и, чеканя шаг, направился к единственному свободному столу: недалеко от нас. Пока шел, кивал в ответ на чужие приветствия и приветствовал сам.

Он едва успел сделать глоток чая, как Елизавета Михайловна вновь заговорила. Кажется, сына она оставлять в покое не намеревалась.

– Саша, у нас за столом нынче новенькая. Позволь представить тебе Ольгу Павловну Воронцову. Рано овдовела и теперь помогает сироткам.

Я моргнула. Мадам Ростопчина явно не знала, что мы с ее сыном знакомы, и что я читаю лекции в Университете. Кажется, он держал ее на расстоянии от своих дел, и немудрено.

Княгиня Хованская тихо кашлянула, баронесса Энгельгардт сосредоточенно размешивала чай, не глядя ни на кого.

– К слову, мадам Воронцова та самая незнакомка, что не согласилась помочь мне тогда в Гостинке. Помнишь, я рассказывала? Меня чуть не ограбили... – и Елизавета Михайловна, красуясь, приложила к каждой щеке батистовый платочек.

Приподняв подбородок, я встретилась с насмешливым взглядом Ростопчина. Он медленно поставил чашку. Скривился – будто вкус чая стал горьким.

– Увы, мадам, не припоминаю, – мне показалось, он солгал.

Его матушка, не добившись ложью никакой реакции от меня, уцепилась за реплику сына как за соломинку.

– Вот вечно ты так! Совсем не слушаешь, что говорит твоя бедная матушка!

– Грешен... – пробормотал он вполголоса.

Не сдержавшись, я весело фыркнула и поспешила опустить взгляд, потому что Елизавета Михайловна косилась в нашу сторону с неодобрением. Выждав немного, пока хозяйка вечера не заведет беседу с соседками по столу, Тайный советник обернулся ко мне. Его глаза смеялись, и от их уголков к вискам тонкими нитями расходилась сетка морщин...

– Историю про кражу я слышал не меньше пяти раз. Приятно встретиться с ее виновницей. Благодарю покорно, Ольга Павловна.

– У вашей матушки определенно есть талант приукрашивать... – отозвалась я тихо.

У него щека дернулась: не то в усмешке, не то заходил желвак.

Я же поняла, что достаточно вытерпела на сегодня. И потому, не дожидаясь новой волны реплик мадам Ростопчиной, встала, опираясь на трость, и посмотрела на хозяйку вечера.

– Благодарю за приглашение, Елизавета Михайловна. День был долгим. Вынуждена покинуть вас рано, неважно себя чувствую.

– Ах, ступайте, дорогая, – она покровительственно махнула рукой. – Благодарю, что уделили время. Сколько ни было жаль – столько и уделили. Я все понимаю, мы, старики, уже никому не нужны...

А мадам Ростопчина была опытной манипуляторшей.

– Всего доброго, Елизавета Михайловна, – я невозмутимо кивнула, удерживая лицо. Правда, зубы от ее реплик сводило. – Простите, княгиня, баронесса, мне пора.

Варвара Алексеевна окинула меня сочувствующим взглядом, а баронесса тайком подмигнула, желая подбодрить. Я еще раз со всеми распрощалась и направилась в коридор, обойдя вытянутый стол. Я миновала уже половину, когда услышала за спиной.

– Ольга Павловна, постойте!

Пытаться ускориться было глупо: не позволили бы нога и трость. Пришлось остановиться и встретиться с неизбежным.

По коридору спешно шагал Ростопчин. Он показался мне слегка встрепанным, и это было удивительно, потому что я как-то привыкла видеть Тайного советника застегнутым на все пуговицы.

– Ольга Павловна, я хочу извиниться за поведение своей матери. То, как она представила вас – было недопустимо.

Я пожала плечами. Это он еще не видел выступления мадам в больнице.

– Не стоит, Александр Николаевич. Ваша матушка имеет право на свои суждения.

«Пусть даже и настолько отсталые».

Ростопчин скривился, но эту тему оставил.

– Вы домой? – спросил и пошел рядом со мной, подстраиваясь под медленный шаг.

Я бросила на него косой взгляд. Интересно, было похоже, что поеду на танцы?..

– Разумеется. Завтра надобно быть в университете, а еще я обещала своему воспитаннику разобрать один непонятный момент по счету.

– Ах да. Ваш воспитанник, – он кивнул так, словно это и впрямь ему о чем-то говорило. – Не сочтите за чрезмерное любопытство, Ольга Павловна, но кем вам приходится мальчик? Дальний родственник?

– Никем он мне не приходится, – сухо ответила, потому что мне уже однажды хватило реакции полковника Оболенского на Мишу.

– Как же он тогда стал вашим воспитанником?

Захотелось спросить, все ли у Тайного советника хорошо, и откуда взялся этот повышенный интерес к моей персоне?..

Ну, Ваше превосходительство, сами напросились на правду.

– Его отец был работником доходного дома, в котором я квартируюсь. Я занималась с Мишей письмом и чтением, чтобы он мог поступить в реальное училище и вырваться из нищеты. Однажды его отец в пьяном угаре забил его мать, мальчик прибежал ко мне в разгар их ссоры... – горло свело, и я недоговорила.

Воспоминать было больно и мерзко. Я отвернулась, с трудом протолкнула застрявший в гортани ком, а когда вновь посмотрела на Ростопчина, увидела в его взгляде неподдельное изумление.

– И вы взяли мальчишку к себе? – уточнил он.

– Да.

– Никогда бы не подумал... – искренне вырвалось у него.

– А с чего бы вам? – я усмехнулась и посмотрела ему в глаза. – Вы ведь меня совсем не знаете.

Ростопчин выдержал мой взгляд и, помедлив, кивнул.

– Вы правы, Ольга Павловна, – согласился он. – Я вас совсем не знаю.

Его голос звучал странно. В нем слышался намек на нечто большее, чем то, о чем мы вели беседу. Словно он отвечал не мне, а каким-то своим мыслям. Даже когда он смотрел на меня, его взгляд блуждал по лицу, перескакивал с одного на другое. Тайный советник казался задумчивым и погруженным в себя даже сильнее, чем обычно.

Мы вышли в холл, и неожиданно Ростопчин перехватил у подоспевшего лакея накидку и сам помог мне ее надеть. Затем спросил.

– Как вы поедете? Я могу приказать запрячь коляску матери.

– О, ни в коем случае, – поспешно отозвалась я. – Возьму извозчика.

– Нынче уже поздно, вы никого не поймаете, а ближайшая биржа* неблизко, – настаивал он и, кажется, злился. – Я вас провожу.

– Я вполне способна дойти до биржи одна.

– Ничуть не умаляю ваших способностей, но не могли бы вы, Ольга Павловна, перестать упрямиться и принять помощь? – Ростопчин насмешливо на меня посмотрел, но вот резко очерченная линия подбородка и скул подсказала мне, что ему сейчас было не до смеха.