Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 5

Первым желанием было – скомкать обратно и выбросить.

Но я сдержалась.

На листке было написано не так много: «21:00, в подвале на Невской, 14. Не сообщайте никому – З.» А над этой фразой всего две буквы: «З и В». И печатный оттиск: пожимающие друг друга ладони, заключенные в круг.

Я знала историю и потому догадаться, что они означают, не составило труда.

Земля и воля.

Тайное революционное движение, которое впоследствии превратилось в полноценную террористическую организацию.

Но позвоночнику пробежал холодок, и я шумно выдохнула через ноздри.

Зинаида сошла с ума!

Что, если это ловушка?!

Я приподняла листок двумя пальцами и еще раз внимательно его осмотрела. Но резко остановившийся экипаж не позволил мне хорошенько поразмыслить.

– Прибыли-с, мадам!

Поспешно спрятав компрометировавшую меня бумажку в карман, я вышла из экипажа, крепко прижимая к себе папку с документами. Мы остановились у почтовой конторы – одной из самых крупных в Петербурге. Я могла бросить письма в почтовый ящик, но хотела лично все проконтролировать и убедиться, что впредь осечек не будет.

Здание находилось неподалеку от вокзала и рыночной площади, и потому вокруг было шумно и многолюдно. Внутри я сразу поднялась на второй этаж, где обслуживали господ, согласных платить за срочность по тройному тарифу. Я готова была расстаться и с большей суммой из собственного кармана, лишь бы письма побыстрее дошли до девушек.

Меня проводили в кабинку, отделенную двумя деревянными перегородками, но все время, пока работники сортировали мои письма и клеили на конверты марки, я не могла думать ни о чем, кроме Зинаиды и ее безрассудного, безумного поступка.

«Земля и воля» была запрещена, это знали и младенцы. То, что Зинаида придерживалась широких, в чем-то даже революционных взглядов – я догадалась, едва ее увидев. Ее внешность и манеры буквально кричали об этом. Но я думала, что внешностью все и ограничивалось, но сегодня выяснилось, что взгляды Зинаиды были близки к радикальным...

Но как она могла поступить столь безрассудно? Отдавать подобные приглашения первому встречному? А если я донесу на нее?! А если с этой бумажкой меня случайно поймают?..

Руки чесались смять и выбросить ее прямо сейчас, но я решила дотерпеть до дома и сжечь в голландке.

И вторая мысль, еще хуже первой, также меня терзала.

А вдруг это проверка. Проверка меня, а Зинаида – никакая не революционерка, а засланный казачок, и кто-то хочет посмотреть, как я стану действовать в подобной ситуации? Сдам девушку Третьему отделению? Промолчу и притворюсь, что ничего не было? Пойду на эту встречу?..

– Мадам, простите, с вами все хорошо?

Вопрос сотрудника почты привел меня в чувства.

– Вы очень бледны, не желаете ли воды?

– Нет-нет, – я потрясла головой и выдавила улыбку. – Благодарю, со мной все хорошо. Долго ли мне еще ожидать?

– Мы как раз закончили, мадам. Письма будут отправлены сегодня же, вечерней почтой.

– Прекрасно, – и вновь я заставила себя улыбнуться. – Когда они будут доставлены?

– Как правило, в течение двух дней.

– Благодарю вас, – повторила я и, держась ладонью за деревянную створку, отошла от стола, возле которого меня обслуживали.

Сейчас бы самое время мне радоваться, что через несколько дней девушки получат долгожданные ответы на свои заявления, но по груди растекался липкий, неприятный страх.

Я решительно направилась на улицу и велела извозчику доставить меня домой как можно скорее. Вокруг уже смеркалось, заканчивался короткий день ранней весны. Я ужасно припозднилась сегодня, а вечером меня ждало еще одно занятие с учениками, которых я обучала, не взимая платы.

Дома меня поджидала довольная Настасья.

– Приходил человек от господина полковника, – сообщила она мне, помогая снять шаль и пальто. – Оставил вам карточку.

Я бросила быстрый взгляд на стол возле входной двери, который использовали для визиток и записок, если не удавалось застать хозяев дома, и прошла мимо.

– Барыня! – Настасья всплеснула руками. – Карточку-то, карточку-то позабыли!

– Тебе что, полковник Оболенский платит, чтобы ты свахой ему выступала? – поинтересовалась я строго, потому что ее назойливое желание пристроить меня к какому угодно мужчине начало изрядно утомлять.

– Да я же… да я же... о вас пекусь! – выкрикнула она и совершенно по-бабьи завыла, утирая слезы платком.

Я усмехнулась и махнула на нее рукой. Затем прошла в спальню, плотно закрыла дверь и подошла к столу, чтобы зажечь свечу. Вытащив из кармана злополучный листок, быстро поднесла его к огню, не оставив себе времени на колебания. Пламя занялось мгновенно, и вскоре в моей ладони остался лишь пепел.

Но несмотря на то что решение уже было принято и даже исполнено, меня по-прежнему терзали сомнения. Адрес я запомнила наизусть, и потому размышляла, а не стоит ли мне поехать и понаблюдать издалека? Конечно же, подходить близко я не собиралась, боже упаси! И тем более участвовать в подобного рода... активностях.

Но не стоит ли мне поехать и посмотреть... и что делать потом? Рассказать кому-то? Сдать их всех жандармам?

Черт!

Я обессиленно рухнула на стул и уткнулась лбом в сложенные на столе руки. Лучше бы Зинаида никогда не передавала мне этот дурацкий листок!

В этот момент в дверь позвонили, и резкий дребезжащий звук заставил меня подскочить от испуга. Спустя мгновение раздался зычный голос Настасьи.

– Барыня! Пришли к вам!

К огромному моему счастью гости были желанными. В прихожей стояли две ученицы: Полина и Анна, родные сестры и дочери женщины, которая работала прачкой, судомойкой и уборщицей в нашем доходном доме. Она мыла лестницу и полы в прихожих, обстирывала господ, помогала кухаркам с посудой... Занималась тяжелым трудом, потому что никем иным работать не могла, а для своих дочерей подобной судьбы не хотела. Где был отец девочек, я так и не решилась у нее ни разу спросить.

– А мамаша-то на неделе не больно мне подсобляла! – Настасья и в этот раз не смолчала.

Порой я не всерьез, но начинала жалеть, что не практиковала телесные наказания слуг, потому что унять ее острый язык у меня никак не получалось.

– Маменька приболела, Ольга Павловна, – старшая Полина испуганно на меня посмотрела.

На бледном, прозрачном лице выделялись лишь глаза.

– Она непременно отработает, как чуть лучше станет. С позавчера не встает, – прибавила виновато и потупилась.

– Ничего страшного, – украдкой я погрозила Настасье и улыбнулась девочкам. – Проходите в кабинет, будем заниматься.

Затем посмотрела на кухарку, ничуть не присмиревшую, и процедила ледяным тоном.

– Подай нам чай, холодного мяса, сыра и хлеба.

Скривив лицо, вслух огрызаться она не посмела и, громко топая, удалилась на кухню. Я помассировала переносицу. Может, мне все-таки нужна горничная, которая возьмет на себя и встречу гостей? А Настасья будет заниматься своими непосредственными обязанностями: готовить еду?..

Но времени раздумывать об этом не было. Я выпрямилась, провела ладонью по лицу, сбрасывая невидимую пелену, и направилась в кабинет, где меня дожидались ученицы.

Занятие прошло как по маслу, мы даже задержались на четверть часа: я хотела убедиться, что девочки выпьют чай и съедят свои бутерброды. Самой мне кусок не лез в горло. Я думала про отправленные письма и про полученную от Зинаиды записку. Так и не решила для себя окончательно, как мне поступить...

Когда я вышла проводить Полину и Анну в прихожую, то невольно зацепилась взглядом за столик, на котором меня дожидалась карточка от полковника Оболенского. Помедлив, я все же взяла ее и прочитала. Мужчина приглашал меня в театр. На вечернее представление, которое начиналось в половину десятого.

Нынче была пятница, завтра – суббота, а по субботам лекций у меня не было. Увидев название театра, я нахмурилась, потому что располагался он совсем недалеко от места, которое указала Зинаида для встречи.

Решение пришло в голову мгновенно, и я повиновалась порыву.

– Настасья! Отправь человека к полковнику Оболенскому, скажи, что буду ждать его к половине девятого.

– Так поздно уже, барышня! – она мгновенно показалась в прихожей, словно только этого и ждала. – Времени вон сколько. Промаялись вы...

Я бросила быстрый взгляд на часы: еще не было даже семи.

– Для встречи с желанной женщиной никогда не поздно. Ступай и не препирайся со мной! – велела ей, а сама отправилась в спальню прихорашиваться и переодеваться.

Платьев, в которых можно было бы пойти в театр, было у меня немного. Я предпочитала простые, удобные фасоны. Наряды должны были соответствовать моему вдовьему положению и – что гораздо важнее – быть скромными, строгими и не вызывающими, поскольку я метила в преподавательницы. И должна была выглядеть старше своих лет. И так, чтобы никто не смог обвинить меня в ветрености или легкомыслии.

Я знала, что они попытаются, и хотела нанести упреждающий удар.

А сейчас стояла перед гардеробом и смотрела на скудный выбор и даже испытывала легкое сожаление.

Я провела рукой по плечам одного из платьев: черное, с бархатной отделкой на манжетах. Было оно вполне приличным – и смертельно скучным.

На секунду я прищурилась. А потом сдвинула в сторону вешалку и достала пепельно-серое платье, которое не надевала с прошлой весны. У него был скромный вырез лодочкой, чуть мягче линия талии и почти невидимая вышивка – только при определённом свете она казалась серебристой.

Я приложила его к себе, глядя в зеркало.

Вдовствующая преподавательница смотрела на меня с укором.

Но где-то под ней была женщина.

Я повесила платье на дверь и сказала шутливо:

– Сегодня позволим себе роскошь. Роскошь быть живой.

Тем более я намеревалась совершить кое-что очень сумасбродное.

Стоя перед зеркалом, я сняла заколки, которыми обычно скрепляла волосы в узел, и тяжелые пряди волной рассыпались по плечам. Сложные прически я не любила – и не умела, признаться.

Я собрала волосы в низкий гладкий пучок на затылке, но не как обычно – не туго и не в спешке. Позволила нескольким прядям свободно лечь по вискам и закрепила его парой тонких шпилек с черным жемчугом на концах.

К восьми вечера вернулся посыльный от полковника и сообщил, что тот непременно прибудет в срок. В этом я не сомневалась и уселась ждать своего кавалера в гостиной. Внутри как раз проснулся голос совести: некрасиво было использовать Оболенского в корыстных интересах.

Некрасиво, кто же спорит.

Но – необходимо. Я должна была проверить свои догадки: Зинаида – беспечная участница Народной воли или же засланный казачок, потому что я успела вставить кому-то палок в колеса?

Это был не порыв глупого любопытства. Нет, я должна была знать, особенно с учетом тайн, которое хранило мое прошлое. Я должна знать и быть наготове.

Ровно в восемь часов двадцать девять минут в квартире раздалось противное дребезжание звонка. Настасья бросилась открывать, я же, как и приличествовало, вплыла в прихожую.

Полковник Оболенский явился при параде: во фраке глубокого черного цвета, с атласными лацканами, под ним – светло-серый жилет и снежно-белая сорочка с жестким, крахмальным воротником и темная бабочка. На руках – перчатки, в правой ладони он держал лаковую трость с серебряным набалдашником.

Красивый, статный мужчина, который...

… ничего не трогал в моем сердце.

– Доброго вечера, Ольга Павловна. Я весьма польщен, что вы приняли мое предложение, – пророкотал он, жадным взглядом окинув меня с ног до головы.

– Благодарю за приглашение, Лев Васильевич, – посмотрев ему в глаза, произнесла я, и он, должно быть, смутился собственного взгляда.

Откашлялся, хмыкнул и выхватил у подоспевшей Настасьи накидку.

– Позвольте, Ольга Павловна, – развернул ее и помог мне надеть, задержав ладони на моих плечах дольше положенного.

Затем он сам открыл дверь из квартиры и шагнул в сторону, пропустив меня. Мы спустились, и я увидела у подъезда роскошный экипаж с именными вензелями.

Полковник Оболенский весьма недурно жил, находясь в отставке.

Он помог мне подняться в экипаж и сам устроился на сиденье напротив. Я была вдовой, так что кататься вместе с мужчинами мне не возбранялось. В пути мы немного поговорили о всяких глупостях: о переменчивой погоде, разбитых дорогах и прочих мелочах. Когда я увидела, что мы выехали на набережную и оказались неподалеку от места, которое указала Зинаида, то принялась усиленно обмахиваться веером.

Конечно же, Оболенский повел себя ровно так, как я ожидала.

– Что такое, Ольга Павловна? Вам дурно? – заволновался он.

– Да, немного укачало, – пролепетала я и затрепетала ресницами.

– Ах, кучер, раззява! Ну я ему задам!

– Полно вам, Лев Васильевич. Давайте пройдемся немного.

– Конечно, конечно, вам нужно на свежий воздух, – он забарабанил кулаком в стенку и велел остановиться, затем помог мне спуститься на брусчатку тротуара.

Воспользовавшись ситуацией, Оболенский задержал мою ладонь в своих руках. Пришлось закрыть на это глаза.

Я огляделась. Получилось просто отлично: мы на Невской двадцать восемь, до нужного дома и поворота оставалось совсем немного.

– Давайте пройдемся, – я решительно взяла полковника под локоть и утянула на другую сторону улицы.

Я же не дура, чтобы прогуливаться так близко к указанному Зинаидой месту.

– Конечно, – немного опешив от моей настойчивости, согласился Лев Васильевич.

Интересная картина открылась мне, когда, двигаясь по параллельной стороне, мы поравнялись с домом номер восемнадцать.

Полковник Оболенский также обратил внимание.

– Разгильдяи и безумцы, – прокомментировал он сквозь зубы.

Думаю, только мое присутствие удерживало его от крепкого словца.

С нашего места как раз был хорошо виден дом номер четырнадцать, на который указала Зинаида в записке. К нему с разных концов улицы подходили молодые люди. Небольшими группами, в которых были как юноши, так и девушки, что на публике было редкостью.

Одеты они были не бедно, но намеренно неброско. Некоторые из юношей – в одинаковых коротких пальто, с поднятыми воротниками, как лишь по одному известному им уставу. Девушки – в темных шляпках, низко посаженных на лоб, кто-то – в платках, которые в городе были не приняты.

Никто не смеялся, не болтал вполголоса, даже не курили – они лишь переглядывались, коротко кивали друг другу, быстро входили в дверь, что открывалась изнутри и снова тут же закрывалась.

Я покосилась на полковника и решила убедиться в своей правоте.

– Какие приятные молодые люди, – пропела я, притворившись идиоткой.

Дурам легче живется.

– Но как-то поздновато для кружка по интересам.

Оболенский посмотрел на меня с мужской, ласковой снисходительностью. Внутри у меня все передернуло, но я удержала на губах улыбку и захлопала длинными ресницами.

– Это не кружок, Ольга Павловна, – он даже приосанился. – Это организация. И, к несчастью, не из тех, кто собирается за самоварами читать Тургенева.

Он вновь взглянул на дверь, которая скрыла за собой последнюю пару – девушку с решительным подбородком и мальчика лет восемнадцати в слишком больших сапогах.

Оболенский вновь повернул голову к дому, глаза его сузились, и на лице появилось хищное выражение.

– А вон тех видите? – негромко произнес он, кивнув в сторону тени под газовым фонарем. – Один у стены, второй будто читает объявление.

Я проследила за его взглядом и действительно заметила двух мужчин, стоящих поодаль. Один – с портфелем, сутулый, в клетчатом шарфе, другой в поношенном пальто, склонился к афише на столбе.

Полковник снова приосанился.

– Третье отделение, Ольга Павловна. Наметанным взглядом видно.

– Да что вы такое говорите! – наигранно ужаснулась я и покрепче вцепилась в его локоть. – Пойдемте, пойдемте же скорее, не будем здесь задерживаться.

– Не тревожьтесь так, милая Ольга Павловна, – он похлопал меня по ладони, закованной в перчатку, – со мной вам ничего не грозит.

Убедившись, что Оболенский не видит, я закатила глаза.

Одно слово – мужчина.

Тем не менее он все же ускорил шаг, и буквально через десять минут мы оказались перед зданием театра. Все это время извозчик медленно следовал за нами.

Я украдкой вздохнула и позволила полковнику снять с меня пальто. Что же. Одну догадку я сумела проверить: Зинаида в действительности состояла в подпольном кружке и не была засланным казачком.

А теперь для меня пришел час расплаты за это маленькое расследование: театральное представление в обществе Льва Васильевича.

Но мыслями я была далека от актеров и их игры. Не стоил ли мне предупредить Зинаиду, что за ней и ее товарищами следят? Третье отделение – не шутки. А мне совсем не нужен был скандал, что одну из учениц курсов задержали вместе с группой подозрительных личностей в очень подозрительном месте. Я была уверена, что ее внеучебную деятельность свяжут с учебой.

«Поступила на курсы и стала террористкой» – примерно такие заголовки можно было ожидать у всяких газетенок наподобие Петербургского вестника.

Впереди у меня было два дня, чтобы хорошенько обо всем поразмыслить.

После окончания представления полковник доставил меня домой и попутно купил огромный букет роз прямо с рук одного ушлого торговца, что промышлял перед театром. Широкие, чуть показушные жесты Льва Васильевича вызывали у меня усталую улыбку. Он, очевидно, был из тех мужчин, кто думал, что завалить даму цветами – большая часть успеха.

Попрощались мы несколько скованно. Кажется, полковник рассчитывал на поцелуй – хотя бы в щеку. Я же лишь позволила ему прикоснуться губами к моей ладони в перчатке и упорхнула в любезно открытую швейцаром дверь.

Уже дома, лежа в своей кровати под толстым, тяжелым одеялом, я прокручивала в голове события последних дней. Столько всего случилось меньше, чем за первую неделю моего преподавания. Страшно было представить, что ждало меня впереди.

Но реальность, как всегда, превзошла любые мои ожидания.

Впрочем, выходные прошли прекрасно. На них у меня была масса планов: я неспешно прогуливалась по скверу недалеко от дома, подготавливала конспекты лекций на неделю: хотела внедрить кое-какие методы из моего времени, например, таблицы сравнений различных правовых институтов, который в этом веке не использовались.

Еще мне пришлось посетить утреннюю службу – вдове было положено.

Помимо этого я занялась подготовкой ответной статьи-опровержения на опубликованный ими шарж и оскорбительный опус. Собиралась отправить ее в Петербургский вестник анонимно и посмотреть, хватит ли у них смелости и чести ее напечатать.

От полковника Оболенского я получила приглашение на прогулку, но отклонила его. Записку также прислал доцент Белкин: желал приятного времени вне стен Университета.

И даже понедельник прошел сносно. К сожалению, я не успела переговорить с Зинаидой после лекций, потому что она выскочила из аудитории первой и убежала, хотя предыдущие два часа кидала на меня красноречивые взгляды. Кажется, обижалась, что я не пришла на их собрание.

Буря разразилась во вторник.

Когда мои письма, наконец, дошли девушкам, которые подали заявления на курсы. И когда по университету поползли слухи о моем походе в театр вместе с полковником Оболенским.

Сергей Федорович Лебедев ворвался в аудиторию во время лекции, не постеснявшись перебить меня на полуслове. Я как раз закончила чертить на доске сравнительную таблицу правовых систем – мы рассматривали понятие права собственности – когда дверь с грохотом откосила от стены.

– Ольга Павловна! – прогремел его голос из коридора.

Словно по команде мои ученицы подпрыгнули на своих местах и обернулись к нему.

– На два слова! – Лебедев резко кивнул мне и взмахнул рукой.

Постаравшись сохранить на лице спокойное выражение, я посмотрела на девушек, которых по-прежнему было трое.

– Перерисуйте пока себе таблицу. Мы продолжим обсуждение, как я вернусь.

Оставив вещи за кафедрой, я вышла из аудитории и прикрыла за собой дверь. Лебедев исходил гневом, стоя посреди коридора. У него так раскраснелось лицо, что я всерьез начала опасаться за его сердце. Недолго и инфаркт получить!

– Ольга Павловна, – требовательно повторил он и потом подсунул мне под нос какой-то листок. – Это что такое?!

Пробежавшись взглядом по строчкам, я мысленно присвистнула. Бюрократическая машина могла работать очень быстро в некоторых случаях!

– Почему от меня требуют объяснить, куда исчезло финансирование, выделенное на ваши, с позволения сказать, курсы?!

Я невинно пожала плечами и ответила правду.

– Я не знаю, Сергей Федорович.

– Вы не можете не знать! Это ваши курсы!

Листок был подписан начальником какого-то отдела в министерстве образования. Не бог весть какая шишка, но начало было положено.

– Что вы натворили, Ольга Павловна?

– Я?! – удивилась я без грамма притворства. – Ничего, кроме того, что выполнила работу канцелярии.

– А? – переспросил он и заморгал. – Что вы имеете в виду?

– Тридцать два заявления девушек, на которые не были получены ответы. Я имею в виду их. Я написала и разослала будущим слушательницам письма.

– Пи-и-и-исьма? – взревел он так, словно речь шла о государственном преступлении. – Вы не имели никакого права писать от имени моего Университета!

– Я указала, что я преподавательница женских курсов, – скромно потупила я взгляд, уставившись в пол.

Выражение лица Лебедева одновременно пугало и вызывало улыбку. Боюсь, если я усмехнусь, ему откажут последние крохи самоконтроля.

– И потом, – добавила я еще тише, – вы сами, Сергей Федорович, предложили, чтобы подготовку и рассылку писем взяла на себя я.

– Когда-а-а-а? – на той же ноте проревел он. – Это невозможно!

– Когда я пришла к вам с жалобой на работу канцелярии.

Он открыл рот, шумно глотнул воздуха и подавился следующими словами. В его взгляде я увидела понимание, но он поджал губы и покачал головой.

– Я не то имел в виду! – огрызнулся он, но уже не так бойко, как повышал голос в начале «беседы». – Вы неверно истолковали мои слова, Ольга Павловна! – но перерыв был недолгим, и Лебедев вновь бросился в атаку.

Конечно, как удобно переложить ответственность на меня! Я не так поняла, я не так истолковала...

– Я предложил вам только написать ответы, а не рассылать их!

Что?!

Теперь уже слова закончились у меня – из-за беспринципности и наглости Лебедева. Кого из нас двоих он пытался обмануть? И он, и я прекрасно помнили, как было на самом деле.

– За такое самоуправство полагается взыскание, Ольга Павловна.

– С моей стороны не было никакого самоуправства, Сергей Федорович.

Наши взгляды схлестнулись, и он отвернулся первым. Я по глазам прочитала, что он знал, что я была права. Знал и продолжал нести эту чушь мне прямо в лицо.

– Я мог бы вас уволить, – пропел он ласково, заметно успокоившись.

Даже лицо почти приобрело нормальный оттенок, и ушла жуткая краснота.

– Но я ограничусь публичным выговором и удержанием оклада за месяц.

Острая несправедливость взыграла во мне, и я не стерпела. Знала, что Лебедев только этого и добивался, знала, что мои эмоции его порадуют, но промолчать было выше моих сил.

– Вы же лжете. Вы прекрасно помните, что сказали мне. С издевкой предложили подготовить и разослать письма, – я попыталась поймать его взгляд.

Я говорила тихо, чтобы не позволить ему услышать, как дрожал мой голос. Обида клокотала в горле, и с трудом я сглатывала ее раз за разом, чувствуя, как по рукам и плечам прокатывается волна горячей ненависти.

– А вы попробуйте докажите, – бросил он с мерзкой ухмылкой. – Слово профессора и председателя совета при Университете против вашего, – он скривился, – истеричной дамочки с провалами в памяти.

В ушах у меня зазвенело, и я прижала к животу руки, подавляя тошноту.

– На вашем месте я был бы благодарен за то, что получилось отделаться удержанием зарплаты и выговором, Ольга Павловна, – бархатным голосом сказал он напоследок, улыбнулся мне и медленно удалился по коридору.

Я осталась на месте, и мне казалось, на меня только что вылили ушат помоев. Я злилась так сильно, что кожа на ладонях и запястьях пошла красными пятнами. В ушах продолжался какой-то гул, я словно утратила способность связно мыслить, и потребовалось несколько минут, прежде чем я пришла в себя.

Лебедев к тому моменту скрылся за поворотом, и в коридоре я была совсем одна.

На деревянных ногах я вернулась в аудиторию и кое-как закончила лекцию. Руки тряслись, я не могла толком удержать мел, а о том, чтобы чертить на доске, и речи не шло.

Казалось бы, за прошедшее время я могла привыкнуть к таким, как Лебедев.

И я привыкла.

Но Сергей Федорович сегодня умудрился задеть меня так, как ни у кого уже давно не получалось. Вывел из равновесия, выбил почву из-под ног...

После окончания лекции на по-прежнему негнущихся ногах я дошла до огромного холла перед главным входом. В него попадали студенты, переступив порог. В него вели коридоры. Из него на второй этаж уходили лестницы.

И в нем же на видное место вешали провинившихся. Чаще всего на доске оказывались инициалы студентов. Крайне редко – преподавателей.

И сегодня там было мое имя.

Крупным, размашистым почерком на грифельной доске было выведено, что Ольге Павловне Воронцовой объявлен выговор за грубейшее нарушение Устава, повлекшее разрушительные последствия для репутации Университета.

Перед доской уже столпились студенты. Они читали, переговаривались, шутили, смеялись.

Я стояла чуть в стороне и также не отводила взгляда. Я узнала почерк. Лебедев написал это не сам. Нет. К этому приложил руку Александр Петрович Вяземский.

– Что, Ольга Павловна? И интрижка с моим отцом не помогла избежать позора? – раздался прямо над ухом вкрадчивый, насмешливый шепот.

Я подняла взгляд: в шаге от меня стоял Оболенский-младший, сын полковника.

Стоял и торжествующе скалился.