Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Ростопчин бегло посмотрел на меня, чуть вздернул бровь, показав, что заметил излишний протекционизм полковника, и вновь все внимание переключил на него.

– Я здесь, Лев Васильевич, в качестве надзирающего органа, – суховато пояснил. – А вы? Неужто в преподаватели подались?

– Какой там, – нарочито небрежно махнул рукой Оболенский. – Голова у меня не для этого заточена. Я за Ольгой Павловной прибыл.

Сказал и замолчал. Трактовать можно было как угодно, и уверена, Ростопчин подумал о самом досадном варианте.

– Вот оно что, – протянул и сощурился.

На меня даже не посмотрел.

– Постойте-ка, а Алексей Львович Оболенский – выходит, ваш сын? – Тайный советник притворился, что только догадался.

– Мой, – с ощутимым напряжением в голосе отозвался Оболенский.

– Очаровательный молодой человек, – я готова поклясться, что на губах Ростопчина расцвела кровожадная улыбка. – Очень похож на свою матушку. Как она, к слову? Здравствует Катерина Георгиевна?

Что?!

– Не скальтесь, Ростопчин, – растеряв все напускное благодушие, обозлился Оболенский. – Мы разведены, официально. Государь одобрил прошение еще два года тому. Коли б не мотались по заграницам – знали бы.

И он всем телом резко подался вперед. Полковник был высоким, видным мужчиной. Мощным в плечах, широким. Ростопчин в росте ему ничуть не уступал, но на фоне огромного, как скала Оболенского, смотрелся излишне сухим и поджарым.

– Лев Васильевич, – позвала я, потому что мне показалось, полковник вот-вот даст Тайному советнику в морду – грубо говоря, по-русски. – Идемте. Я тороплюсь.

Мои слова ни на кого из них не произвели впечатления. Словно два барана, высокородные дворяне продолжили испепелять друг друга взглядами. Внезапно разозлившись, я мысленно на них плюнула и зашагала к выходу одна. Пусть разбираются, но без меня, увольте! Мне показалось, кто-то из мужчин дернулся следом, но я не рассмотрела лица.

Я вышла на улицу и успела немного пройти, когда меня догнал рассерженный голос Оболенского.

– Ольга Павловна! Ольга Павловна, постойте, куда же вы!

Я даже не замедлила шага. Запыхавшийся полковник нагнал меня уже на тротуаре. Выглядел он как обычно, мундир не смят, волосы не растрепаны. Стало быть, не сцепились, вот и славно.

– Ольга Павловна, я же сказал, что довезу вас до дому, – Оболенский заскрежетал зубами.

– Да? – я колко на него посмотрела через плечо. – А мне показалось, вы увлеклись господином Тайным советником.

Он хотел вспылить, но сдержал себя. Только кадык несколько раз дернулся.

– И все же позвольте, я провожу вас, – процедил полковник и жестом указал мне на экипаж, что дожидался с противоположной стороны, на набережной.

Фыркнув, я все же позволила себя увести. В конце концов, меня снедало любопытство, и хотелось задать Льву Васильевичу несколько вопросов.

– Почему вы назвали господина Ростопчина Трикстером? – спросила я, едва вы устроились в экипаже.

– Услышали-таки, – он вздохнул будто бы с досадой.

Я закатила глаза. Хорошая попытка, Лев Васильевич, но я не шестнадцатилетняя выпускница Смольного. Вы хотели, чтобы я услышала, иначе не шептали бы мне на ухо.

– Потому что он плут, лгун и мот. А еще обманщик, и – уж простите меня, Ольга Павловна, не для женских ушей такое, но я скажу, – и подлый соблазнитель. Бестия, а не человек!

Разгорячившись, Оболенский саданул кулаком по сиденью рядом с собой. И вот это получилось у него очень искренне.

Я открыла рот, чтобы спросить еще, но, передумав, поспешно отвернулась к окошку. Пока достаточно этого.

Мы подъехали к дому, и полковник помог мне выйти из экипажа, а затем решительно направился к дверям, которые швейцар угодливо перед ним распахнул.

Ясно. Кажется, мое приглашение «на чай» ему больше не требовалось.

Вздохнув, я вошла в парадную. Быть может, удастся провести это время с пользой. Оболенский чуть остынет и сможет более связно рассказать о Ростопчине.

И только перед дверью в собственную квартиру я запоздало вспомнила, что не предупредила о Мише. Господи, да я сама успела позабыть, что ребенок теперь жил со мной!

– Лев Васильевич, – начала я, но было уже поздно.

Настасья как раз открыла двери, засуетилась перед полковником, мы все вошли в прихожую, и я решительно дотронулась до локтя Оболенского, желая повернуть его к себе и рассказать о Мише, когда он резко ступил вперед.

– Это что еще такое?! – гаркнул во всю мощь легких и занес огромную ладонь.

Послышался звук уроненных на паркет дров. Я буквально выпрыгнула из-за полковника, перегородившего собой всю прихожую.

Миша отшатнулся назад, к стене и вскинул отчаянный взгляд. На его бледном-бледном лице выделялись лишь лихорадочно горящие глаза. Он разомкнул сухие губы, покрытые корочкой, силясь что-то сказать, но так ничего и не произнес.

Глава 8

– Полковник! – закричала я, припомнив преподавательское прошлое в другом мире.

Там я голосом могла утихомирить толпу студентов.

Получилось и сейчас.

Оболенский остановил замах и посмотрел на меня.

– К вам воришка забрался! – объяснил он свое видение ситуации. – А ты куда глядела, раззява! – это уже окрик в сторону Настасьи, которая стояла в стороне и хлопала глазами. – Хозяйское добро дозволяешь разбазаривать?! Нет в доме крепкой руки!

Это он, надо полагать, о своей ладони, которую чуть не впечатал в лицо ребенка?

Я прищурилась и резко втянула носом воздух, почувствовав, как затрепетали крылья.

– Лев Васильевич, познакомьтесь, это Михаил, мой воспитанник, – и гордо шагнула мимо остолбеневшего полковника, подошла к мальчику, который с прежним отчаянием вжимался в стену тощими лопатками, и положила ладонь ему на плечо.

– Ваш кто?! – набрав в легкие побольше воздуха, выпалил Оболенский.

– Мой воспитанник, – отчеканила я и распрямилась.

Ростом полковник был высок, и приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. А ведь я не назвала бы себя низкой. Метр семьдесят пять сантиметров, как никак.

– Простите, Ольга Павловна, я дрова на кухню нес, – воспользовавшись заминкой, шепнул Миша и торопливо опустился на корточки, принялся собирать укатившиеся в разные стороны по паркету колышки.

Сперва я окинула выразительным, прищуренным взглядом Настасью. Та, побледневшая после сурового окрика полковника, молча перекрестилась и, кажется, зашептала молитву. Затем мягко коснулась плеча Миши, но он, конечно же, вздрогнул и дернулся в сторону.

Надо с ним к доктору сходить, запоздало подумала я и закусила губу.

– Тебе не за что извиняться, – сказала я твердо, заставив его посмотреть себе в глаза. – А сейчас ступай в мой кабинет. Я скоро приду, и мы поговорим.

– Только дрова соберу, – пробормотал он понуро.

Почему-то мои слова о кабинете не принесли ему облегчения, а только больше напугали...

– Не нужно, – я решительно придержала его за локоть и чуть подтолкнула к коридору. – Ступай же.

Повесив голову, Миша уныло побрел в указанную сторону. Решив, что с его странными реакциями разберусь позже, я повернулась к полковнику, который как раз справился с первым шоком и прожигал спину ушедшего мальчика совершенно диким взглядом.

– Откуда он у вас? Выблядок покойного супруга? – хлестко поинтересовался он еще до того, как я успела что-либо сказать.

– У моего покойного мужа не было детей, – я покачала головой.

У меня и мужа-то не было, но об этом Оболенского знать не следовало.

– Тогда откуда?.. – выдохнул он, борясь с гневом и раздражением.

Надо сказать, безуспешно, потому что они сочились из него, переливались за край.

– Из подвала, – сохранив совершенно бесстрастное лицо, пояснила я.

Полковник открыл рот. Посмотрел на меня. Закрыл рот.

– Ну, Ольга Павловна! – все же вспылил, не выдержав. – Эти ваши женские штучки! – развернулся на каблуках и вылетел за дверь, хлопнув ее с оглушительным грохотом.

Невольно я подняла взгляд на потолок. Слава богу, лепнина над наличником осталась цела и не обвалилась.

– С тобой я потом поговорю, – пригрозила я Настасье. – Я тебе велела мальчика к работе не привлекать!

– Да он сам, барыня-матушка, – завопила она, опомнившись, но я уже шла по коридору в кабинет.

Миша стоял возле стола и одной рукой поглаживал лежавшую на нем старую указку. Я моргнула, пытаясь припомнить, когда видела ее в последний раз. И не смогла. Откуда же она тут появилась?..

Заметив меня в дверях, мальчик вздрогнул. Но быстро взял себя в руки, развернулся и уперся ладонями о столешницу, наклонившись и прогнувшись в пояснице.

– Что ты делаешь? – спросила я шепотом; горло свело от запоздалого осознания, что накрыло меня.

Миша глянул на меня из-под упавших на лицо волос. Ничего не сказал и только шумно вздохнул.

– Выпрямись немедленно, – приказала я.

Голова шла кругом. Я смотрела на ребенка и не хотела верить увиденному, но двух разных трактовок тут быть не могло, и затем мальчик подтвердил мои худшие опасения, когда послушно распрямился и вытяну перед собой руки, ладонями вверх.

– Я не собираюсь тебя бить! – воскликнула я громче, чем следовало.

Вместо облегчения в его глазах мелькнул ужас.

– Прогоните, стало быть? – спросил обреченно и устало.

Он опустил руки, но глаза по-прежнему оставались настороженными, а губы сжатыми в узкую полоску.

Я помассировала виски. Вся сцена напоминала плохо срежиссированное кино; жаль только, что все происходило взаправду, и передо мной стоял совершенно замученный ребенок, который сперва приготовился к порке розгой, за которую он принял указку, а теперь ждал, что я начну лупить его по ладоням.

– Господи, нет! – вырвалось у меня.

Он дернулся от крика.

– Миша, послушай, – я протянула к нему руку и хотела шагнуть ближе, но передумала и прислонилась плечом к косяку. – Ты ни в чем не виноват. Я не буду тебя бить и прогонять. Мы уже говорили об этом утром, ты теперь живешь здесь, со мной.

– Но я плохо себя вел, – сказал мальчик, повесив голову.

– Когда?..

– Когда попался на глаза вашему гостю... я не хотел, нечаянно вышло! – воскликнул он и сжал кулачки, вытянув руки вдоль тела. – Простите, барышня!

Ну вот опять. Вздохнув, я скользнула вдоль стены и опустилась в кресло, что стояло спинкой к окну.

– Ничего страшного не произошло, ты имеешь право ходить по квартире, коль скоро здесь живешь.

– Но он осердился... и ушел...

Я махнула рукой: не мои проблемы.

– Ты не сделал ничего плохого, – повторила, чувствуя себя попугаем.

Миша мне, конечно же, не верил. Но поднял наконец голову, и взгляд перестал напоминать загнанного в ловушку зверька.

– Только скажи, пожалуйста, почему ты нес дрова?

– Так топить-то надо, – он посмотрел на меня с изумлением и даже чуть качнул головой, удивляясь, очевидно, моей хозяйственной неприспособленности. – Вот я за дровишками и сбегал.

– Сам сбегал? Настасья не посылала? – я посмотрела на него, сузив глаза.

– Нет-нет, вот вам крест, не посылала тетка Настасья!

– Нехорошо попусту поминать Бога и креститься, – припомнила я откуда-то.

– Простите...

Я подавила очередной раздраженный вздох. И как ему что-то говорить? Я делаю малейшее замечание, а он сразу же начинает виниться и каяться...

– Ты голодный? – я решила сменить тему.

Мальчишка замялся, перевел взгляд на свои ноги и отрицательно мотнул головой.

Ясно.

– Подожди меня в столовой, пожалуйста. Я приведу себя в порядок, и будем ужинать.

Когда я передала это Настасье, которую перед тем позвала в спальню, кухарка фыркнула с осуждением.

– Пожалеете еще, барыня, – предрекла многозначительно, но больше ничего не прибавила.

Но я поняла, что она имела в виду. Как только мы уселись за стол, Миша набросился на еду голодным волчонком. Ел он неаккуратно и шумно, ножом и вилкой пользоваться не умел, признавал только ложку. Он спешил набрать как можно больше еды на тарелку, словно боялся, что у него отнимут. Сидел, сгорбившись, положив на скатерть, которую умудрился испачкать, локти.

Смотреть на него было больно. Но я не чувствовала ни отвращения, ни брезгливости, только бесконечную жалость к ребенку, которого довели до такой жизни при полном попустительстве взрослых. А сколько еще таких детей было вокруг?..

Даже представить страшно!

– Завтра мы с тобой отправимся к доктору, – сказала я Мише на ночь. – Завтра суббота, занятий у меня нет.

Пока что он спал в гостиной на низкой софе. Но, конечно же, в ближайшее время я наметила себе купить мальчику нормальную кровать и сделать в квартире что-то вроде детской для него. Нужно будет нанять мужиков, чтобы помогли таскать мебель...

– Хорошо, барыня, – покладисто согласился он, сонно моргая.

Даже не испугался. Уверена, просто не понял зачем. А я хотела, чтобы ребенка осмотрели. И сообщили мне, почему он всякий раз отпрыгивает и не позволяет никому притрагиваться к плечам.

– Сердобольны вы без меры, – Настасья, с которой я встретилась, покинув гостиную, покачала головой и перекрестилась. – Доброта вас погубит.

Я усмехнулась.

Три года назад я уже слышала подобные слова.

Кто бы мог подумать, что именно с них моя новая жизнь по-настоящему началась?..

Я стояла снаружи, спиной к зданию полицейского управления, из которого меня буквально вытолкали. Еще и отругали напоследок, обвинив в чем-то странном.

– Что же вы, барышня, сразу не сказали, что не из «простых»? И что за вас просить будут? Эх, молодежь-молодежь, одни шутки-прибаутки на уме, – недовольно бурчал пожилой мужчина в форме, выпроваживая меня на улицу. – Кругом одна бесовщина! В мое время такого разгулья не было...

Ничего из того, что он говорил, не имело смысла. Смирившись с тем, что все давно перевернулось с ног на голову, я промолчала и не стала оправдываться или пытаться выяснять, что он имел в виду...

Постепенно темнело. Еще час, полтора, и на город опустится вечер. Куда идти дальше, что делать – я не представляла. Впору было жалеть, что выгнали из полицейского управления, могла бы переночевать в тепле и под крышей.

У меня не было ни денег, ни документов, ни идей. И в этом городе я знала лишь одно место – если не считать полицейского участка. Лечебницу, в которой я впервые открыла глаза. Туда я и направилась, надеясь, что смогу упросить оставить себя хотя бы на ночь.

Конечно же, я заблудилась, потому что понятия не имела, как дойти до больницы. Из нее сюда меня доставили в экипаже, и дорогу я не запомнила. Пришлось обращаться к редким прохожим, но, наверное, я что-то делала не так, может, говорила слишком чудно, потому что почти все проходили мимо или притворялись, что не слышат.

Отчаяние накрывало меня волнами, и страх остаться ночью на улице мешал связно мыслить. Хорошо, что в лечебнице мне выдали добротную, здешнюю одежду, и я не выделялась из толпы и не мерзла. Но все остальное...

Это был даже не страх, а животный, леденящий душу ужас. Становилось все темнее и темнее, солнце почти зашло, а я по-прежнему понятия не имела, где расположена лечебница, и успею ли я до нее добраться.

По ошибке я забрела в хороший, «богатый» район. Дома здесь отличались от тех, что я видела возле полицейского управления, публика тоже была иной. Женщины – более нарядные, с мехами возле лица и роскошными украшениями; мужчины – в добротных пальто или мундирах, при часах на золотых цепочках. Детей, даже если они были и с родителями, обязательно сопровождали гувернантки. Или няни.

Невольно я остановилась, глазея по сторонам. Ощущение было... непередаваемым, я словно попала в исторический фильм о прошлом России. Все казалось реальным и нереальным одновременно. Дух до сих пор захватывало, и где-то на подкорке по-прежнему тлела мысль: а что, если я потеряла рассудок, и все это – лишь моя фантазия?..

Я стола и рассматривала фасады домов и почтенную публику, и потому заметила то, что не увидели другие. Налетевший ветер вырвал из рук ребенка, девочки, цветок, который она нюхала, и бросил за пределы мостовой. Туда, где ездили экипажи, двуколки и кареты. Маленького ребенка в такой суете невозможно было различить, и когда она рванула за цветочком, я с криком бросилась за ней.

Слева в нашу сторону как раз направлялась карета, а справа – двуколка. Девочку могли затоптать и даже не заметить. Я стояла неподалеку и среагировала почти сразу же и потому успела подхватить ее и оттолкнуть, что было сил. Сама же попятилась, пытаясь уйти от столкновения с огромным жеребцом, но запуталась в неудобной, непривычной одежде, споткнулась и упала спиной на землю, вновь ударившись головой.

Последнее, что я запомнила – крики прохожих и случайных зевак, плач ребенка, причитания гувернантки и оглушительное лошадиное ржание.

Во второй раз я очнулась также в этом мире. По правде, была у меня робкая надежда, что мне повезет, и я открою глаза уже у «себя».

Но в отличие от первого пробуждения, это мне пришлось по душе куда сильнее. Кровать была мягкой, как и подушки; одеяло – теплым, и в комнате, помимо нашатыря, пахло приятной свежестью и прохладой.

– Ой, очухалась, очухалась! – раздался радостный, но слишком громкий голос, который резанул меня по ушам.

– Батюшка Афанасий Иваныч, очухалась наша сердешная, горемычная! – воскликнула женщина.

Затем громко хлопнула дверь, и я услышала ее быстрые шаги.

И только тогда я рискнула полностью открыть глаза и оглядеться. Комнатка была небольшой, но чистой и аккуратной. Я лежала на узкой кровати в самом углу, у стены напротив стоял старинный, темный шкаф, слева от него было окно, а рядом с ним – самый обычный стол и стул.

Я пошевелилась и с облегчением выдохнула: руки-ноги были целы. Затем голову прострелила знакомая боль, и я застонала. Она только начала проходить, потому меня и выставили из лечебницы для бедных, а теперь все заново...

Дверь снова заскрипела, и в комнату впорхнула девочка. Ту, которую я вытолкнула на тротуар. Теперь я смогла получше ее разглядеть: светловолосая, голубоглазая, внешностью была похожа на ангелочка, но во взгляде так и плясали смешливые чертенята. На вид ей было лет пять-шесть.

– Очень больно? – спросила она, замерев в шаге от кровати и спрятав за спиной руки. – Меня зовут Мэри Александровна Валуева.

И она важно задрала нос. Для ребенка ее лет звучало ужасно смешно, но голова раскалывалась так, что сил даже на простую улыбку не было.

– Все говорят, что вы спасли меня, – совершенно будничным тоном сообщила она. – Я...

– Марья! Вот вы где! – в комнату вошла строгая женщина в возрасте и темном платье. – Вам разве дедушка не велел не покидать спальню? Вы наказаны, – и сразу же принялась распекать девочку.

Та смешно надулась и оттопырила нижнюю губу. Но не успела ничего возразить, потому как в комнате появился еще один человек. Внутрь набилось столько людей, что стало очень тесно.

– Маша, – позвал девочку пожилой мужчина. И волосы, и борода у него были полностью седыми.

Я отметила пенсне в изящной оправе, добротно скроенный сюртук, сидящий по фигуре, и золотую цепочку часов. Кажется, очнулась я в одном из тех домов, которыми любовалась с улицы.

– Маша, ступай в свою комнату, – проговорил мужчина.

Он не отводил от меня изучающего взгляда, и невольно мне захотелось натянуть одеяло до подбородка. У него за спиной маячил тяжелый, грузный мужчина, а рядом с ним – еще одна женщина, одетая попроще.

– Все ступайте, – едва заметно поморщился старик и властно, повелительно махнул ладонью. – Ужасная духота, дышать нечем.

Дождавшись, когда все последуют его приказу – маленькая Маша ушла последней, гувернантка насилу ее увела – пожилой мужчина подошел к кровати и прищурился.

– И кто же вы, спасительница моей внучки?..

– Ольга Павловна, Ольга Павловна!

Несколько сердитый голос доктора вырвал меня из воспоминаний. Я была очень рада вернуться в настоящее, потому что до сих пор не могла без содрогания думать, что со мной случилось бы, не вытолкни я в тот роковой вечер юную Мэри Валуеву из-под колес экипажа.

«Доброта вас погубит» – Настасья не уставала приговаривать все время, что работала на меня.

Мне кажется, доброта спасла меня в этом мире. Не только моя собственная, но и доброта дедушки Маши, князя Барщевского. Ведь я уберегла его единственную внучку, ребенка погибшей родами дочери, и он отблагодарил так, как я и мечтать не могла. Приютил меня, не позволил скитаться по улице и не дал вернуться в лечебницу...

Но довольно об этом.

Я растерла ладонями глаза, словно сбрасывая морок, и посмотрела на доктора. Сухой, седой старичок – типичный портер практикующего врача в этом времени.

Пока он осматривал Мишу и говорил с ним, я ждала за дверью. Теперь же он позвал меня, чтобы я зашла в кабинет. Я бросила беглый взгляд на мальчика, который показался мне смущенным.

Доктор с равнодушным лицом уже сидел за столом и что-то писал.

– Подожди меня, пожалуйста, вот на той скамеечке, – я улыбнулась и указала на место, с которого встала минутой раньше.

Миша молча, не изменяя себе, кивнул и послушно скрылся за дверью.

– Кем он вам приходится, мадам Воронцова? – спросил доктор, когда мы остались наедине.

– Воспитанником.

– И давно он у вас в воспитанниках ходит? – тот изогнул седую, кустистую бровь.

– Недавно.

– Родители умерли?

– Отец в пьяном угаре убил мать.

Доктор долго молчал. Затем вздохнул.

– Вам бы бумаги на него оформить, – смягчившись, сказал Лев Сергеевич. – Выправить, может, справку какую. Иначе ему дорога в сиротский приют.

Захотелось закатить глаза. Утром я как раз пыталась этим заняться, но по случаю субботы доблестные служители закона на службе отсутствовали.

– С ним все в порядке? – спросила я с надеждой и сама не заметила, как вцепилась в сиденье стула обеими ладонями.

Доктор издал непонятный звук, похожий одновременно на кряхтение и смешок.

– Ну, поколачивали его, это видно. Потому и дергается. Гематомки на спине и плечах имеются, ребро, кажется, сломано было, но уже срослось все. Кривовато, но мальчику никак не помешает. И так, по мелочи. Вшей нет, но я бы его в керосине выкупал.

И вновь я удержалась и не закатила глаза. Спасибо, конечно, что не ртутью посоветовал лечить.

Кабинет Льва Сергеевича я покинула с тяжелым сердцем. Он так говорил... Гематомки, ребро криво срослось... Понимаю, врачебная черствость, и не хватит душевных сил, чтобы сочувствовать каждому, но уж слишком цинично это звучало.

Миша вскочил со стула, стоило мне показаться в коридоре, где своей очереди дожидались другие пациенты, и с опаской заглянул мне в глаза. Неужели думал, что я откажусь от него, если не удовлетворюсь результатами осмотра? Вполне возможно, что мог этого опасаться.

Синяки на его лице за прошедшие несколько дней ничуть не побледнели. Держались стойко, как влитые. Надеюсь, у его папаши отсохнут руки.

Я думала развлечь мальчика походом в кондитерскую или в лавку за одеждой, но понимала, что он будет смущать, и радости такой подход никому не принесет.

– Хочешь, прокатимся немного и погуляем? – предложила я, когда мы покинули доходный дом, в котором располагались комнаты доктора, и оказались на улице.

С утра было пасмурно, но к обеду распогодилось, вышло солнышко и согрело всех своими теплыми лучами.

– А можно? – робко подул Миша на упавшую на лоб челку и посмотрел на меня исподлобья.

Я вздохнула.

– Конечно.

Кучеру велела довезти нас до Исаакиевского собора. С тех пор как я не умерла от голода в своей новой жизни и не очутилась в лечебнице для душевнобольных, я начала находить и плюсы в положении, в котором оказалась. Например, могла смотреть на великолепные памятники архитектуры, как они выглядели сейчас, а не спустя полтора столетия.

От Исаакиевского у меня всегда захватывало дух, даже в прошлой жизни. А уж в этой...

Правда, я каждый раз содрогалась, вспоминая второй известнейший собор Санкт-Петербурга, Спас на крови, воздвигнутый на месте, где был смертельно ранен Император Александр II в 1881 году. Сейчас шел 1879-й...

Ох. Как и всякий раз, дрожь пробрала меня от пят до макушки, и Миша, заметив, тревожно на меня посмотрел.

– Вам плохо? – спросил, переступив через стеснение и опасение.

Я качнула головой.

– Нет, просто вспомнила кое-что грустное.

Он понимающе засопел, и это растрогало и огорчило меня одновременно.

История, как я успела понять за три года в этом мире, уже пошла отлично от той, к которой я привыкла. Не знаю, почему, и мог ли кто-то приложить к этому руку, но главным являлось то, что события изменили свой ход. Быть может, и Александра II минует его горькая участь.

Мы вышли из экипажа и прогулялись с Мишей вокруг Исаакиевского. Мальчик смешно задирал голову и просто глазам своим не мог поверить. Он воспрянул духом прямо у меня на глазах – так впечатлился собором. Задавал вопросы, постоянно дергался, чтобы получше разглядеть какой-нибудь элемент. Был так увлечен, что и меня заразил своим энтузиазмом.

– Да как же они эдакую махину построили?! – с простоватым изумлением все спрашивал он.

– Не «махину», а «большое здание». И не говори эдакую, – преподаватель во мне не спал никогда. – Чтобы понимать, как инженеры его построили, нужно обязательно учиться. Ты и сам сможешь строить такое, а то и выше.

– Я-то? – Миша повернулся ко мне и посмотрел так, что я поверила: вот-вот, и он покрутит пальцем у виска.

– Ты-то, ты-то. Ничего волшебного, просто знания, – хмыкнула я.

Затем мы немного прогулялись по скверу. Снег еще не до конца растаял, и деревья стояли голые, чернея ветвями на фоне голубого неба. Но солнце припекало совсем по-весеннему, по-настоящему, и воздух пах упоительной свежестью и теплом. Так он пахнет лишь ранней весной. Совершенно по-особенному.

Мы как раз свернули на аллею, и я механически стиснула руку Миши, чтобы он посторонился и позволил пройти двум джентльменам, с которыми мы встретились на узкой дорожке, когда я услышала чертовски знакомый голос.

– Ольга Павловна?

А ведь я могла встретить Лебедева. Вяземского. Да даже полковника Оболенского!

Но нет.

– Добрый день, Александр Николаевич, – сказала я и подняла взгляд на Тайного советника.

Вчера мы простились не лучшим образом. Я вспомнила их стычку с полковником Оболенским, и то, каким злым, искаженным гримасой сделалось лицо Ростопчина... На миг даже пожалела, что не успела расспросить полковника подробнее о природе их вражды до того, как вытолкала взашей из квартиры. Больше уже не расспрошу, дорога в мой дом Оболенскому закрыта навсегда.

Я украдкой вновь посмотрела на Ростопчина.

Он был одет строго. В черное длиннополое пальто, с блестящими пуговицами, застегнутое почти до самого ворота, из-под которого виднелась белая стойка рубашки и узкий узел шейного платка. На руках – темно-серые перчатки, в одно из них он почему-то держал трость.

Пока я смотрела на него, Ростопчин со сдержанным любопытством разглядывал Мишу, который, в свой черед, пытался слиться с оградой и спрятаться за мной.

Я видела, как мужчина изогнул бровь и даже чуть сощурился. Невольно я напряглась, припомнив вчерашнюю выходку полковника. Люди тут были непредсказуемы в своей злости к более слабым и беззащитным. Сколько раз я видела, как кто-то состоятельный лупит того, кто не может дать сдачи... Даже без повода, просто так.

Мы стояли друг напротив друга и молчали. Внутренности стягивало в нехороший, тяжелый узел. Я надеялась, конечно, отдохнуть от них всех за выходные. Хотя бы в субботу, ведь завтра мне предстоял непростой выход в свет.

– Прогуливаетесь? – спросил Ростопчин, пытаясь звучать непринужденно, но получилось плохо.

Я слегка прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Его спутник шумно фыркнул, не скрывая недовольства вынужденной задержкой.

Ростопчин повернулся к нему, пригладил ладонью лацкан своего пальто и негромко произнес.

– Позвольте вам представить, Ольга Павловна. Мой хороший друг, Василий Дмитриевич Гурьев. Василий Дмитриевич служит при Комиссии по особым делам при Министерстве финансов.

Мы обменялись взглядами, и мужчина склонил голову в вежливом приветствии.

– Рад познакомиться, Ольга Павловна, – сообщил тот без всякого удовольствия. – Весьма наслышан о вас.

Весьма?!

Захотелось обернуться к Ростопчину, но я сдержалась.

– Уверена, только самое лестное, – пошутила я с милой улыбкой, а вот Василий Дмитриевич замялся.

– Слухами земля полнится, – пробормотал тот.

– Каким же? – я склонила голову набок.

Вопрос застал господина Гурьева врасплох. Он бросил взгляд на Ростопчина и уже собрался что-то ответить, когда Тайный советник совершенно по-мужицки пихнул его локтем в спину!

– Мы торопимся, Ольга Павловна, прошу прощения. Честь имею, – быстро произнес сквозь зубы и практически силой уволок прочь Василия Дмитриевича.

Торопятся? Сказал человек, который столбом простоял передо мной добрых три минуты, ничего не говоря и не пытаясь уйти.

Я только покачала головой.

– Кто это был, бар... Ольга Павловна? – тихо спросил Миша, когда мужчины отошли уже далеко.

Я махнула рукой.

– Так. Неважно.

Но настроение безнадежно испортилось. Словно в сладкий пирог положили вместо сахара соль – такое послевкусие осталось у меня после непредвиденной встречи.

Мы вернулись в квартиру, и там, отдав пальто Настасье, я бросила случайный взгляд на столик с записками и карточками. Их набралась уже небольшая куча, надо бы разобрать.

Одна привлекла мое внимание особенно. Я потянулась к ней и перевернула другой стороной – та была пуста. А на внешней был напечатан черный квадрат. И ничего больше. Ни имени, ни текста.

Чудно́.

– Настасья, ты не видела, кто принес эту карточку? – я показала кухарке странную находку.

– Да откуда бы мне, барыня, целыми днями кручусь-верчусь, света белого не вижу, хоть бы девку какую мне нашли, тогда бы уж я поспевала глядеть, кто карточки носит! – на одном выдохе произнесла Настасья.

Ох, какая же пропадала актриса. Я строго на нее посмотрела.

– У тебя даже выходной есть. А помощницу я тебе нанимать не буду, чтобы ты ее гоняла и шпыняла – нет уж, благодари покорно.

– Некому за меня, сироту, заступиться, – завела привычную шарманку Настасья, и я поспешила ретироваться из прихожей.

Миша следовал за мной хвостиком. Нужно было поскорее заняться его устройством, еще раз наведаться к городовому, узнать, как сделать мальчику документы и заняться похоронами его несчастной матери. Как бы еще совместить все это с преподаванием?..

Уверена, если я позволю себе опоздать на лекцию или – просто немыслимо! – ее отменить, Лебедев использует это против меня, и не только он один. Будут припоминать как величайшее злодеяние, как страшный проступок с моей стороны.

Я не могла, к сожалению, позволить себе ошибиться, потому что меня судили невероятно строго, под микроскопом.

Малейшее опоздание в их глазах будет означать, что мне нельзя доверять, я безответственная, ненадежная и далее по списку.

А если я расскажу про Мишу...

Ну, уж нет. Я справлюсь. Как-нибудь. И документы выправлю, и устрою его в хорошее училище, и все остальное сделаю.