Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Лицо Ростопчиной светилось каким-то диким, первобытным экстазом. Меня вновь затошнило, но теперь уже из-за отвращения. Она была совершенно не в себе.

– Напрасно вы угрожали сыну, – тихо отозвалась я.

– Я его спасала. От охотницы за состоянием таких дураков, как он, – скривилась она. – Вот, снова сбежал от меня. Говорят, видели его на вокзале. Уехал. Побесится-побесится и вернется. Не впервой. Но против родительской воли идти не посмеет. Материнское проклятье не напрасно самое сильное и страшное! – она возвела к потолку указательный палец, и меня чуть не стошнило.

Прижав обе ладони к животу, я некоторое время молчала, потому что не могла подобрать нужных слов. Эту паузу мадам Ростопчина восприняла как слабость.

– Что же вы пригорюнились, дорогая Ольга Павловна? Так вам и надо! Знайте еще, что ноги моей не будет ни на одном мероприятии этой вертихвостки княгини. Пригрела вас на груди, вывела в свет, чтобы вы потом охмуряли молоденьких мальчиков.

Я собиралась напомнить, что ее сыну уже за тридцать, но вовремя остановилась. Бесполезно взывать к разуму.

– Если у вас все, Елизавета Михайловна, то я хотела бы закончить этот бессмысленный разговор и подняться к себе, – сказала вместо этого.

Непонятно, сколько еще я смогу удерживать рвотные позывы.

Ростопчина выглядела... разочарованной. Я подчеркнуто старалась на нее не смотреть, а она все искала и искала моего взгляда.

– Отзову все свое финансирование. Больше ни копейки от меня не получит Варвара Алексеевна.

– Полагаю, эти вопросы следует обсуждать с Ее светлостью. Я не уполномочена говорить о ее прожектах.

– Гордая, да? И, наверное, считаете себя самой умной? – прищурилась мадам Ростопчина.

– Вовсе нет, – искренне ответила я.

Была бы умной – догадалась бы, по какой причине господин так круто переменился всего за два дня: от признаний в любви до «мы не должны больше видеться».

Но теперь я знала.

– Что же, – кажется, маленькое представление наскучило и Елизавете Михайловне. – Прощайте, Ольга Павловна. Надеюсь, не свидимся больше. И от сына моего держитесь подальше. Сашенька – мой свет в окошке. Не позволю вам заманить его в ловушку. Его ждет блестящая карьера, а одно знакомство с вами бросает на нее тень!

Пришлось поджать губы, чтобы не ответить. Я посторонилась, пропустив Ростопчину, и та проплыла мимо меня, нарочито медленно, сверкнув победной ухмылкой.

– Счастливо оставаться.

Глава 18

Варвара вошла в гостиную, едва за женщиной закрылась дверь. Судя по ее скорбно поджатым губам, она слышала все от первого до последнего слова. Неудивительно. Мадам Ростопчина кричала так, словно вокруг собрались глухие. Уверена, она делала это специально. Хотела, чтобы разговор стал достоянием и слуг, и хозяев особняка.

Я посмотрела на княгиню Хованскую и вздохнула, затем рухнула в кресло, прикрыла лицо ладонью.

– Все очень плохо, да? – спросила глухо.

Мне не нужно было на нее смотреть, чтобы увидеть ответ. Я и так его знала.

Конечно же, я изучала законы времени, в котором очутилась. Тем более я хотела преподавать историю и право. Читала я и Свод законов Российской империи. Не все пятнадцать томов, разумеется, но части про наследство, про брачные права, про гражданские статусы. Статьи про заключение брака слегка позабылись, я не уделяла им должного внимания, но в памяти четко отложилось, что их содержание я посчитала диким.

– Без благословения родителей в церкви вас не обвенчают, а брак считается заключенным именно после венчания, – тихо сказала Варвара и уселась рядом.

Изо рта вырвался нервный смешок.

– Господи, мы с ним еще ни разу ни о чем таком не говорили, он даже не знает, чувствую ли я что-то к нему, а уже размышляю о свадьбе, – я сокрушенно вздохнула. – Это все Елизавета Михайловна. Забила мне голову всякими глупостями.

– Я о подобных требованиях не подозревала даже, – поделилась Варвара, выдержав небольшую паузу.

Я была благодарна ей, что она не стала лезть в душу и расспрашивать про Ростопчина и про визит его маменьки.

– И сама узнала недавно. Глупо, да? Столько лет здесь, а так и не удосужилась ознакомиться с законами, – покаянно продолжила она. – Но реальность такова, что без согласия опекунов и попечителей в брак вступать запрещено. Несколько лет назад разразился страшный скандал, купеческая дочка сбежала с молодым офицером, они венчались без благословения родителей... – она многозначительно замолчала. – В общем, тогда-то я и узнала.

– Варварство и дикость.

– А государственные служащие и военные вдобавок должны испрашивать письменного дозволения начальства, – согласно кивнула княгиня.

Мы вновь замолчали. Подперев ладонью щеку, я смотрела в никуда. Наверное, именно ультиматум матери подтолкнул Ростопчина к тем прощальным словам. Я не верила, что он испугался ее или всерьез решил послушаться. Вся его жизнь шла наперекор Елизавете Михайловне. Но законного брака промеж нами быть не могло, а иное...

Осекшись, я потрясла головой. Ну вот снова! Думаю так, словно мы были помолвлены. Да мы не говорили толком!

– Бог с ней, – вырвалось у меня вслух. – Но мне жаль, что так получилось с ее пожертвованиями на благотворительность. Я могу перестать посещать твои мероприятия, если это поможет?..

– Ха! – усмехнулась Варвара и махнула рукой. – Конечно, не поможет. Мадам нужен был скандал, нужны были эмоции, свежая кровь. На благотворительность ей плевать – в основном. Нашла удобный повод и захотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой еще и в этом.

– И у нее получилось, – пробормотала я. – Действительно чувствую себя виноватой. Я никогда не смогу компенсировать суммы, которые выделяла она.

– Даже не смей! – воинственно произнесла Варвара и едва не погрозила мне пальцем. – Я смогу найти еще меценатов, в этом нет ни малейших сомнений. Особенно сейчас, когда девочки и женское образование на первых полосах всех газет, – и она скривилась.

– Спасибо...

– Брось, – и вновь решительно отсекла она. – Мы должны помогать друг другу.

– Пока я все больше наношу урон.

Визит Ростопчиной оставил горькое послевкусие, настроение мое ухудшалось с каждой секундой. Все виделось в мрачных тонах, и хотелось лишь ругать себя, нарочито принижая и не замечая никаких положительных черт.

Варвара уловила это очень четко и сказала.

– Довольно о них. Вместо этого нам следует подумать о твоем скором посещении Охранки.

* * *

Так получилось, что на беседу я отправилась одна. Как назло, Варваре назначали аудиенцию у Великого князя на то же время, а поехать с ее мужем я, разумеется, не могла, хотя предлагали оба – и князь, и княгиня. Но согласиться мне не позволила совесть; о гордости не шло и речи. Но я искренне считала, что доставила уже им столько хлопот, и не хотелось вмешивать еще и Георгий Александровича. Который, как я слышала, нынче испытывал на службе определенные трудности из-за увлечений супруги.

Варвара порывалась перенести аудиенцию на другое время, но это было невозможно – мы обе понимали, что подобный шанс выпадает единожды, и если сейчас отказаться, то не факт, что еще раз получится.

И потому ранним утром четверга, спустя три дня после визита Ростопчиной, я стояла на тротуаре напротив здания, в котором располагалось Охранное отделение, и набиралась смелости.

Но войти в дверь я не успела. Едва перешла дорогу, и ко мне буквально из ниоткуда подлетел молодой адъютант.

– Мадам Воронцова? – уточнил, хотя я видела по глазам, что он меня узнал.

Его же лицо было мне незнакомо.

– Да, это я.

– Прошу за мной, – он отступил на шаг и завел за спину правую ладонь. – Его превосходительство вас ждет.

Я понятия не имела, о ком говорил адъютант, но на всякий случай кивнула. Странный, однако, метод ведения бесед. И почему меня перехватили у двери и не позволили войти в здание?

Следом за юношей я прошла к черному крыльцу, которое располагалось во внутреннем дворе. С улицы его было не видно, оно использовалось «для своих». Брови взметнулись наверх, но я не стала ничего спрашивать. Хованские советовали поменьше говорить и побольше слушать, именно этим я и собиралась заняться.

Час был ранний, да и я прибыла немного загодя, потому внутри было немноголюдно. Сквозь бесконечные коридоры и переходы адъютант подвел меня к массивной двери, возле которой справа висела табличка с инициалами, выполненными золотыми буквами.

«Начальник Санкт-Петербургского охранного отделения Василий Васильевич Фурсов».

В голове яркой вспышкой пронеслись слова Ростопчина: «мой добрый знакомый Василий Васильевич из Охранки, я попрошу его прислать к вам человека».

Тогда я не придала этому значения. Сейчас же смотрела на табличку и глупо моргала. Так вот, кого он имел в виду. Хороши же у него знакомые!

– Разрешите, Ваше превосходительство? – адъютант, вытянувшись, постучал в дверь, и почти сразу же раздался глухой голос.

– Войдите.

Начальник охранного отделения оказался мужчиной лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами и цепким взглядом опытного наблюдателя. Он сидел за огромным письменным столом, но, завидев меня, тут же встал, расправил плечи и шагнул навстречу.

– Проходите, Ольга Павловна, у нас мало времени, – произнёс он с неожиданной теплотой. – Рад знакомству. Александр Николаевич много о вас рассказывал.

Я даже растерялась: не ожидала столь теплой встречи. Но в глазах Василия Васильевича не было ни высокомерия, ни недоверия – лишь открытый интерес и легкая, добродушная насмешка, свойственная человеку, который многое повидал, но еще не утратил живого ума.

– Присаживайтесь, прошу. Мы с вами, как говорится, свои. Не бойтесь, обойдемся без формальностей. Саша за вас поручился, а этого, знаете ли, более чем достаточно.

Саша?..

Я молча повиновалась и опустилась на ближайший стул, а вот мужчина остался на ногах. Жестом он отпустил адъютанта и вновь заговорил, лишь когда за ним закрылась дверь.

– Как я уже сказал, времени у нас мало. На беседу вас вызвали ко мне, но не я. Нынче балом правит князь Мещерин, впрочем, это ненадолго. Но не забивайте себе голову. Главное, что вам следует помнить: ничего ему не объясняйте, ни с чем не соглашайтесь и, бога ради, ничего не подписывайте и не берите из его рук!

Пока я понимала только одно: стрельба в университете спровоцировала множество подковерных игр, которые повлекли за собой цепную реакцию, словно падающие карточки в домино. Я же угодила в один из эпицентров – на свою беду.

– Почему вы мне помогаете? – не сдержавшись, осведомилась я.

– Саша попросил перед отъездом, – спокойно и честно пояснил Василий Васильевич и метнул в меня въедливый взгляд опытного офицера, привыкшего подмечать самые незначительные мелочи.

Он подошел к буфету у стены, налил себе воды, затем предложил стакан мне, но я мотнула головой. Тогда он сделал глоток и снова посмотрел на меня, уже серьезнее.

– Мы ведем свое следствие. А тот, кто не отнесся должным образом к вашим словам, получил строгий выговор и временно отстранен от службы.

Я не знала, что сказать. Пока я пыталась вернуть связность речи, Василий Васильевич насторожился не хуже охотничьей собаки, почуявшей дичь. Он и воздух втянул носом подобно хищному зверю, а затем посмотрел на меня.

– Вам пора, Ольга Павловна. И помните главное: вы не одна.

Машинально я поднялась с кресла, когда он подошел и протянул руку. Он сам проводил меня до двери и передал поджидавшему адъютанту, и уже вместе с ним мы двинулись дальше по коридору, а Василий Васильевич остался в кабинете. Пока следовала за своим сопровождающим, бездумно переставляя ноги, пыталась собраться с мыслями.

Значит, Ростопчин за меня попросил. Предвидел, что меня вызовут на беседу. Я и сама об этом думала, вопрос был лишь один: когда?

Предвидел и похлопотал...

Крепко задумавшись, я не заметила, как мы дошли. Адъютант вновь постучал в дверь, которая выглядела уже попроще, и на стене рядом с ней не висело именных табличек.

– Прибыла мадам Воронцова, – четко произнес он.

– Прошу, проходите! – прозвучал столь ненавистный голос князя Мещерина, и я сглотнула, ощутив на языке вязкую горечь.

Затем дверь распахнулась, и я вошла.

Мещерин сладко улыбался, расположившись за столом, что стоял напротив окна. Прием был выверенным. Утренний свет бил ему в спину, и потому мне приходилось подслеповато щуриться, если я хотела разглядеть его лицо, которое оставалось в тени. Он нарочно усадил меня перед собой, еще и на жесткий стул с неудобной спинкой и совершенно точно ждал, пока я что-либо попрошу.

Задернуть шторы, пересесть.

Ну, уж нет.

Даже странно, что он рассчитывал, что я проявлю слабость. Думала, что наше взаимодействие на лекциях и в стенах университета позволило ему многое обо мне узнать.

Напрасно.

Князь Мещерин был не из тех, кто станет хоть что-то узнавать о женщине. Верно, считал это ниже своего достоинства.

– Ольга Павловна, будьте любезны, расскажите нам об обстоятельствах вашего знакомства и общения с Зинаидой Сергеевной Ильиной.

В просторном, но безликом кабинете мы были, разумеется, не одни. Помимо князя в роли дознавателя, в помещении присутствовали еще трое: двое мужчин и женщина, которая вела запись нашей беседы. Какая ирония!..

– Не было никакого общения, – повернув голову чуть вбок, чтобы не щуриться и не смотреть на Мещерина против солнца, отозвалась я. – Мадемуазель Ильина посещала мои лекции в качестве слушательницы. Я начитывала материал.

Губы князя растянулись в неприятной, сладкой усмешке.

– Тогда как вы поясните показания полковника Оболенского?

– Какие показания? – вежливо уточнила я.

Наверное, в реалиях своего времени Мещерин мнил себя мастером допросов. Но и я была не из лыка сшита и знала, что нельзя ни в коем случае оправдываться и много болтать. А еще весьма неплохо работало правило уточнять каждый вопрос, чтобы тем самым обеспечить себе паузу и дать возможность собраться с мыслями.

– Полковник Оболенский сообщил, что однажды вы прогуливались мимо здания, в котором как раз собирались члены ячейки, в которую входила Зинаида. Ровно минута в минуту, как у них начиналось собрание.

Изогнув бровь, я посмотрела на Мещерина.

– Как припоминаю, мы со Львом Васильевичем ехали в театр, мне стало дурно в экипаже, и мы решили немного пройтись, переждать. А затем уже полковник Оболенский сам стал рассказывать все эти жуткие вещи про молодых людей и их взгляды.

– Какое невероятное совпадение, что по всем городе вам стало плохо именно напротив того здания.

Я не сочла нужным отвечать на этот укус. Он серьезно собирался на этом выстраивать какие-либо теории? Тогда мне и впрямь стоит промолчать, и Мещерин потопит себя сам.

Князь буравил меня тяжелым взглядом, я с легкой полуулыбкой безмятежно смотрела в сторону.

– Стало быть, вы утверждаете, что никаких отношений с мадемуазель Ильиной не имели?

– Никаких, кроме тех, что были связаны с обучением.

– Вы же видели, что она отличается от прочих. Короткая стрижка, мужские сигареты, претенциозность... Отчего не донесли?

– А меня как раз Лев Васильевич заверил, что все члены кружка находятся под строжайшим наблюдением Третьего отделения. Или Охранки? Уже не припомню. Я и не подумать не могла, что мадемуазель Ильину упустят.

– Ее не упустили! – Мещерин вдруг повысил голос, разозлившись.

– Вам виднее, – бархатно согласилась я.

Он испепелял меня с минуту взглядом, а затем решительно заявил.

– Не вижу ничего смешного, Ольга Павловна. Вы читали последние газеты? У вас под носом училась революционерка и убийца, и именно ваши курсы позволили ее болезни прогрессировать.

– Подскажите, Ваша светлость, а поймали уже тех двух молодых людей, что стреляли в аудитории? – еще более любезно осведомилась я.

Мещерин запнулся, словно налетел на препятствие, затем его щека дернулась, а рот искривился в неприятной усмешке.

– Будь покойны, Ольга Павловна, я передам вышестоящему начальству ваши ёрничанья. Они не останутся незамеченными.

А мне вдруг сделалось так легко и свободно – впервые за последние недели. Я поняла, что самое страшное, чего я боялась – закрытия курсов, того, что из-за меня кто-либо пострадает – свершилось.

Курсы закрыты, Зинаида стала удобным поводом, а мне больше не нужно из-за этого трястись.

– Всего лишь уточнила. Любопытно даже, а кто позволял прогрессировать их болезни... Они учились же где-то, верно?

Мещерин от досады заскрипел зубами. Да, князь, понимаю. Неприятно, что я начала показывать зубки. В Университете-то я его насмешки и придирки сносила терпеливо, молча. Боялась за репутацию, боялась за судьбу учениц... А теперь-то что?

Как говорят в народе: сгорел сарай – гори и хата.

Но выходить за рамки я, разумеется, не собиралась.

– Значит, ничего подозрительного за ней на лекциях вы не замечали? – принялся вновь гнуть свою линию Мещерин.

Я слегка пожала плечами.

– Мадемуазель Ильина любила, порой, эпатировать, но всегда оставалась в разумных рамках.

– Говорят, что вы поругались, и некоторое время она демонстративно не посещала лекции.

– Не могу знать причины, по которым она отсутствовала. А про поругались… это смешно. Как преподаватель, я не могу поругаться со своими слушательницами. Я могу лишь сделать им замечание, а дальнейшее – уже на их совести.

И подобные – глупые с моей точки зрения – вопросы Мещерин задавал под разными углами еще около двадцати минут. Он явно преследовал цель и всячески пыталась создать видимость наличия между мной и Зинаидой какой-то особенной связи. Я то не замечала ее «отклонений» – так он их называл. То слишком снисходительно к ней относилась. То потакала и потворствовала, ставила в пример слушательницам, что являлось не более, чем фантазией его воспаленного воображения.

Но суть была ясна: вывернуть под каким угодно углом и бросить тень на меня, как преподавательницу, и на Высшие женские курсы.

Беседа далась тяжело. Мещерин словно душу у меня выпил, и на обратном пути домой, подъезжая в экипаже к особняку, я мечтала лишь об одном: подняться в спальню и упасть лицом в кровать. Усталость ощущалась каждой клеточкой тела, разговор с князем вымотала меня сильнее, чем пятичасовая прогулка. Сил не было...

Но, к сожалению, стоило переступить порог, и дворецкий сообщил, что меня ожидают.

На мгновение сердце ухнуло в пятки. Неужели вновь явилась мадам Ростопчина?!

Но нет.

В малой гостиной, куда я вошла, мне навстречу поднялась семейная пара. Сергей Игнатьевич и Глафира Ивановна Ильины.

Родители Зинаиды.

Встречаться с ними было еще более неловко, чем с Ростопчиной.

Я не знала, что им сказать, и горло свела судорога, мешавшая говорить. Их дочь стреляла в меня, но я почему-то чувствовала себя виноватой. Словно была косвенно причастна к ее гибели.

– Ольга Павловна, – мужчина шагнул вперед.

Он был сухощав, с осунувшимся лицом и усталыми глазами. Сергей Игнатьевич горбился, и вся его фигура выдавала изнеможение – моральное, не физическое. Он выглядел, да и был человеком, пережившим катастрофу и до сих пор не осознавшим ее до конца.

Глафира Ивановна, напротив, была величественна и неподвижна, как вырезанная из мрамора. Высокая, с прямой спиной, в черном матовом платье без единого украшения, она держалась с таким достоинством, что даже скорбь становилась частью образа. Лицо у нее было бледное, резкое, с тонкими губами и безжизненными глазами. Ни один мускул не дрогнул, когда она посмотрела на меня. Только руки выдали внутреннюю бурю – крепко сцепленные в замок, они побелели от напряжения.

– Я прошу прощение за это вторжение, – пробасил Сергей Игнатьевич. – И что не предупредили о своем визите, буквально вломились к вам. Побоялись, что не примете, коли узнаете, кто мы, – и он по-простому развел руками.

Женщина лишь сильнее поджала тонкие губы.

– Ну, что вы, – слукавила я. – Конечно же, я бы вас приняла. Присаживайтесь, прошу. Не выпьете ли чаю? – засуетилась я, пытаясь спрятать за словами собственное напряжение.

– Нет-нет, не извольте беспокоиться, – Глафира Ивановна качнула головой. – Мы прибыли ненадолго. Лишь чтобы принести вам извинения.

– За нашу дочь, за Зиночку. За то, что она сделала... – подхватил ее муж, но голос сорвался, и он недоговорил.

В его глазах выступили слезы, и Сергей Игнатьевич поспешно отвернулся и принялся кашлять.

Выставив ладонь, я попыталась остановить Глафиру Ивановну.

– Прошу, не нужно извиняться. Я не держу на Зинаиду зла... – медленно я покачала головой.

Теперь всхлипнула и женщина. Сергей Игнатьевич же глухо пробормотал.

– То, что стало с нашей девочкой... это не Зиночка, не наша дочь, которую мы воспитывали. Она изменилась так, что не узнавали даже мы... Совсем перестала с нами общаться…

– Она и не была такой! Никогда не было до того, как несколько лет назад в шутку сходила на собрание, и их поймали!

Я насторожилась и посмотрела на Глафиру Ивановну.

– Какое собрание?..

Она закусила губу и покосилась на мужа. Тот, очевидно, колебался, но, наверное, решил, что терять им уже нечего, потому кивнул жене, и та принялась рассказывать.

Выходило, что несколько лет назад, поддавшись моде – так считали ее родители – Зинаида начала увлекаться «всякими глупостями» и посещать сомнительные кружки. Они пытались ее образумить, но безуспешно, и однажды девица сбежала из дома поздним вечером и отправилась в какую-то квартиру, где проходила встреча организации. То ли встреча изначально была подсадной, то ли кто-то потерял бдительность, но туда нагрянули жандармы, всех арестовали, и ночь «бедные дети» провели в ужасных условиях, пока утром их не приехали вызволять родители.

Отпустили далеко не всех, кого-то умудрились осудить и отправить на каторгу.

А Зинаида с того дня изменилась до неузнаваемости.

– Такая тихая… такая домашняя девочка... – причитала ее мать, которая растеряла всю свою напускную холодность и разрыдалась прямо в гостиной.

– Нам еще ее не сразу позволили тогда забрать... пугали каторгой, мол, у нее нашли еще и запрещенные бумажки, и она состояла в каких-то списках... – сокрушался отец.

– Только ближе к вечеру удалось Зиночку оттуда увезти... – вторила ему Глафира Ивановна. – Все благодаря Павлу Дмитриевичу. Если бы не он!.. – и она обречённо махнула рукой. – Только вот оказались все усилия напрасными. Зиночку это не уберегло.

– Павлу Дмитриевичу?.. – тихо переспросила я.

– Павлу Дмитриевичу Мещерину, – с печальной улыбкой подтвердил мои догадки господин Ильин. – Он тогда похлопотал, чтобы нашу девочку ни в чем не обвинили.

* * *

Через три дня после этой встречи я узнала, что Ростопчин вернулся в Петербург. И решила, что настало время нам увидеться.

И обо всем поговорить.

Тайный советник арендовал флигель особняка кого-то из знакомых. Адрес раздобыла Варвара благодаря своим связям. Она же и сообщила, что Александр Николаевич прибыл в город лишь накануне, ночным поездом.

Перед тем как явиться к нему не прошенной гостей, я навестила в гимназии Мишу, пообещав, что уже на следующей неделе мы вновь начнем жить вместе – в квартире в доходном доме. Вернуться в нее я решила твердо.

Расследование происшествия в Университете топталось на месте, связать меня с Зинаидой у Мещерина не вышло, аудиенция у Великого князя ни к чему не привела, курсы по-прежнему были закрыты, газетная шумиха немного улеглась – или же я к ней привыкла?.. Черных меток я больше не получала.

В общем, не было никаких причин оставаться у Хованских, я и так провела в их особняке непозволительно много времени. Пора возвращаться домой и думать, как жить дальше.

После встречи с Мишей я отправилась к Ростопчину.

Особняк стоял в Лиговской части, недалеко от Обводного канала – в стороне от шумных проспектов, но все еще в пределах престижного круга. Дом принадлежал старинной, обедневшей, но именитой фамилии. От улицы его отделяла высокая кирпичная ограда с литой решеткой и воротами, через которые можно было проехать на экипаже прямо во внутренний двор.

Флигель располагался в глубине, сбоку от главного здания: двухэтажный, аккуратный, он утопал в молодой зелени и оказался не служебной пристройкой, а почти самостоятельным малым особняком – каменным, с узорным карнизом, светлым парадным крыльцом, украшенным мозаичной плиткой, и застеклённой верандой, через которую внутрь проникал рассеянный свет.

Когда я постучала, Ростопчин сам открыл дверь. Он явно не ожидал меня увидеть, и я никогда не забуду выражение его лица.

Оно на миг оголило то, что он обычно скрывал за непроницаемой сдержанностью. Взгляд – стремительный, остро удивленный, почти уязвимый – метнулся к моим глазам и замер, словно он не знал, что делать дальше.

– Ольга Павловна… – сказал Ростопчин, и в голосе прозвучало слишком много чувств сразу: и изумление, и тревога, и что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки.

А потом, едва заметно моргнув, он собрался, подтянулся, и уже привычный Тайный советник, сдержанный и внимательный, вновь стоял передо мной.

– Простите, я… проходите.

– Это вы меня простите за неурочный, незваный визит, – повинилась я, облизав пересохшие губы. – Но побоялась, что, если пришлю записку, вы меня не примете.

– Напрасно боялись, – он колко взглянул на меня. – Я всегда вас приму.

Его слова – как удар под дых. Выбили, выжгли из легких весь воздух.

Ростопчин посторонился, и я вошла, чувствуя, как по спине пробежал озноб.

Он выглядел... иначе. Непривычно. Без сюртука, в одной только светлой рубашке с распахнутым воротом и темных домашних брюках. Рубашка – тонкая, льняная, с мягко заломленными манжетами, – сидела на нем чуть небрежно. Каштановые волосы были растрепаны. Без привычного мундира и строгой выправки Ростопчин выглядел моложе – и ближе.

Я, напротив, ощущала себя слишком официальной. Плотное платье с высоким воротом стягивало горло, шляпка с вуалью казалась смешной в этой полутьме флигеля, а перчатки, уже снятые и скомканные, – лишними, неуместными. Щеки горели, но не от питерского свирепого ветра, а от взгляда Тайного советника, который, казалось, вычерчивал на мне каждый шов и складку ткани.

Молчание между нами продлилось едва ли пару секунд, но казалось вечностью.

– Проходите в гостиную, Ольга Павловна, – сухо, по-деловому распорядился он. – Катерина! – на его зов в коридоре появилась женщина лет пятидесяти.

Наверное, экономка.

– Будь добра, подай нам чай в гостиную.

Катерина молча кивнула, лишь бросила на меня один любопытный взгляд и скрылась где-то в глубине флигеля.

– Прошу меня извинить, Ольга Павловна, – глубокий голос Ростопчина задел что-то в груди. – Я вернусь через несколько минут. Приведу себя в порядок.

Все время, пока мы стояли в коридоре, он пытался то одернуть закатанные рукава рубахи, то начинал привычным движениям перебирать пуговицы на сюртуке, который не надел.

Дождавшись моего слабого кивка, Ростопчин ушел, круто развернувшись на каблуках, а я ступила в гостиную. Чувствовала себя так, словно вторгалась в личное пространство, пока скользила взглядом по книгам, оставленным на подлокотнике кресла, по раскрытой газете на столе, серебряной табакерке рядом с фарфоровой чашкой. Кофе в ней по-прежнему слабо дымился.

Я стояла в нерешительности, не зная, куда себя деть. И только тогда поняла, что волнуюсь.

Экономка Катерина бесшумно принесла и расставила чай. Спустя несколько минут вернулся и хозяин флигеля, а я по-прежнему стояла в центре гостиной, так никуда и не присев.

Теперь на Александре Николаевиче был строгий темно-синий сюртук, свежая сорочка с накрахмаленным воротником и шейный платок.

Изначально я приехала, чтобы поговорить о князе Мещерине и Зинаиде, о том, что дело становится все более странным с каждым новым днем; и о том, для чего Ростопчин ездил в город N, что пытался там найти.

Но теперь у меня невольно вырвалось совсем другое.

– Ваша матушка не так давно нанесла мне визит.

Рябь недовольства прошла по его свежевыбритому лицу и потухла в глазах, сделав взгляд жестче.

– Я знаю, – с напускной сдержанностью кивнул он. – Я собирался заехать к вам, чтобы извиниться.

– Вам не за что извиняться, – я качнула головой. – Напротив. Визит Елизаветы Михайловны пролил свет на многие вещи.

Еще один колкий взгляд в мою сторону.

– Присядем? – Ростопчин повел рукой, но я даже не взглянула на кресло, на которое он указывал.

Наоборот. Сделала крохотный шажок к нему.

Он чуть склонил голову, при этом губы сжались в тонкую суровую линию. В комнате повисла звенящая тишина. Я почти слышала, как он сдерживает дыхание.

– Я думала, что дело в моем прошлом, в моих тайнах. И в ваших сомнениях.

– Вы хотите, чтобы я соврал? – резко бросил Ростопчин, прервав меня. – Все это тоже имеет значение. Но главное – да. Позиция моей матери. Я ушел из дома в восемнадцать лет, чтобы ни в чем и никогда от нее не зависеть, и вот, – горькая, кривая усмешка. – Я стал зависеть во всем. Без благословения...

Он осекся. Проговорить вслух было слишком унизительно.

Многое обрело смысл после общения с Елизаветой Михайловной. Особенно – его настороженное, враждебное вначале отношение ко мне в роли преподавательницы. Замечания, которые проскальзывали у него о женщинах. С такой-то матерью...

– Вы встречались с князем Барщевским. И ездили в городок N.

– Ничего-то от вас не утаишь, Ольга Павловна, – фыркнул он почти ласково.

Я сделала еще шаг к нему.

– Зачем?

– Разбирался с кое-чем. Наводил справки.

– Обо мне?

– В том числе, – Ростопчин прикрыл глаза.

– Я тоже здесь не скучала, – с неожиданным весельем поделилась я. – Ездила на допрос к князю Мещерину, познакомилась с вашим приятелем Василием Васильевичем – весьма импозантный мужчина. А еще имела очень интересную беседу с родителями Зинаиды...

Он вскинул на меня взгляд. Не просто в глаза посмотрел – в душу.

– Зачем вы приехали? – спросил глухо. – На самом деле?

В его голосе не было раздражения. Только усталость. Такая, что сжигает человека изнутри.

Хороший вопрос, господин Тайный советник.

– Чтобы увидеть вас, – выдохнула неожиданно даже для себя.

И выдохнула – правду.

Господи боже мой, да я соскучилась по нему!..

Дернув уголком губ, Ростопчин покачал головой.

– Это глупо, Ольга Павловна. И опасно. Я говорил, что вас изучают под увеличительным стеклом, и любой поспешный шаг нанесет вашей репутации ущерб. Разрушит ее.

– Она уже разрушена, – легкомысленно отозвалась я. – Не слышали разве? У меня роман с неким Тайным советником.

Я надеялась, что шуткой разряжу атмосферу, но глаза Александра Николаевича вспыхнули ярко, как угли. Он заскрежетал зубами.

– Я знаю имя того писаки, – выплюнул с ожесточением. – Это была его последняя публикация, клянусь вам.

Я промолчала, лишь повела нервно плечами.

– Вы должны покинуть этот дом, – непримиримым голосом продолжил Ростопчин. – Если вы останетесь, поставите под удар все, что у вас есть.