Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

Рука дернулась отвесить зарвавшемуся щенку пощечину, но я сдержалась. Довольно для одного дня того, что мои эмоции увидел Лебедев.

– Выбирайте выражения, Алексей Львович, – вскинув бровь, холодно произнесла я. – Чтобы потом отцу не приходилось за вас краснеть и приносить извинения.

Юноша вздрогнул и отшатнулся, словно я и впрямь его ударила. Он прищурил глаза, его ноздри раздувались от гнева, который он не мог контролировать и сдерживать.

– Вы... – прошипел, – вы...

– Ольга Павловна, у вас все хорошо?

От оскорбления, что готовилось сорваться с уст Оболенского-младшего, его спас вовремя подоспевший доцент Белкин. Перед профессором-мужчиной мальчишка уже был не столь дерзок и не посмел открыто грубить.

– Целая армия поклонников у вас, Ольга Павловна, – юноша притворно покачал головой и цокнул языком, – жаль, с преподаванием дела не так ладятся.

Он говорил намеренно тихо, чтобы не услышал Белкин, остановившийся в нескольких шагах от нас.

– Подите прочь, – брезгливо процедила я, смерив Оболенского-младшего взглядом. – Мне стыдно за вас.

Договорив, я повернулась к нему спиной и все внимание сосредоточила на Алексее Николаевиче.

– Все хорошо, Ольга Павловна? – повторил он.

Над затылком я все еще слышала недовольное пыхтение заносчивого мальчишки, но заставила себя кивнуть.

– Да, Алексей Николаевич.

Нарочито громко фыркнув, Оболенский-младший стремительно отошел, и мы остались вдвоем. Белкин бросил быстрый взгляд на доску, на которой красовалось мое имя, и вновь посмотрел на меня.

– За что он так с вами, Ольга Павловна? – спросил, подразумевая, очевидно, Лебедева.

– Издержки профессии, Алексей Николаевич, – я уклонилась от ответа.

Не хотела об этом говорить.

– А я искал вас в аудитории, – чуть смущенно признался он и нервным движением потер очки. – Но не нашел. Зато увидел на доске таблицу...

– Ох, я совсем забыла ее стереть. Очень суматошный выдался день.

– Очень хорошо, что забыли! – он оживился. – Признаться, я был поражен. Никогда прежде не встречал такую форму изложения материала.

– Да? – я повела плечами, притворившись, что удивлена. – Это очень удобно и наглядно, сразу видны отличия и схожести.

– Да-да, – воодушевленно закивал он, теребя манжеты сюртука. – Вот и я сразу же это отметил, с первого взгляда. Блестящая идея, Ольга Павловна!

Я почувствовала, как щеки тронул легкий румянец, а Белкин посмотрел на меня с затаенной надеждой.

– Быть может... если это не покажется вам слишком наглым, и у вас есть время... быть может, я мог бы пригласить вас на чашку чая, а вы бы поподробнее рассказали о новом методе? Вернее сказать, вы можете говорить, о чем желаете... я бы просто выпил с вами чая...

Под конец я испытала к нему острую жалость: он едва не начал заикаться и выглядел очень, очень смущенным. По правде, настроения пить чай не было совершенно. Перед глазами стояли строки моего выговора, в ушах звучали ядовитые слова Лебедева, но...

Доцент Белкин был единственной душой в стенах Университета, с кем я могла поговорить.

Поэтому я согласилась, кивнув, и мягко дотронулась ладонью в перчатке до его локтя.

– Конечно, Алексей Николаевич. С удовольствием.

Он просиял, и я умилилась.

Белкин отвел меня в чайную рядом со зданием Университета. Обеденный час уже закончился, студенты разошлись после лекций, и за столиками кроме нас едва набралось десять человек. Мы поговорили немного о преподавании, я поделилась с ним, в чем заключается сравнительный подход к изучению истории и юриспруденции, а потом я больше слушала Алексея Николаевича и задавала вопросы, чем рассказывала о себе, ведь это была очень и очень шаткая почва.

Так я узнала, что доцент Белкин был из семьи, далекой от академических успехов, и всего, что имел, добился своим трудом. После реального училища несколько лет он трудился на трех работах, чтобы помогать родителям и накопить на гимназию. Затем точно так же работал перед поступлением в университет, а путь до профессора занял у него в общей сложности пятнадцать лет.

– И вот мне сорок, а я по-прежнему не женат, – печально закончил он свой рассказ.

И мне пришлось срочно переводить беседу в другое русло, потому что мы вновь ступили на опасную почву.

Как настоящий джентльмен, Белкин вызвался сопроводить меня до дома.

Уже прощаясь с ним возле подъезда, я подняла взгляд на окна своей квартиры и увидела Настасью, которая подглядывала за нами без всякого стеснения. Когда я поднялась на этаж, кухарка уже встречала меня в дверях.

– С кем вы там любезничали, барыня? – спросила она еще до того, как сняла с меня накидку и шаль.

– Не твоего ума дело, – отрезала я строго.

– Гол как сокол, – но Настасью так легко было не пронять. – Пальтишко плюгавенькое, с чужого плеча, обувка тоже бедненькая. От таких добра не жди!

Я закатила глаза, проходя в гостиную.

– Ты бы лучше в печь смотрела, Настасья, а не в окна, – бросила я через плечо.

– А я и туда, и туда, – бодро отозвалась она, ступая за мной. – А таких мужичков мы знаем, видали немало! Присосется как клещ поганый, потом не оторвешь!

– Замолчи, Настасья, – уже рассерженнее произнесла я. – Доцент Белкин – милейший, безобиднейший человек.

– Ага-ага, – хмыкнула она. – И без гроша за душой.

В который раз я махнула на ее причитания рукой и ушла в кабинет. Нужно было готовиться к занятиям и лекциям.

На следующий день в Университете меня встретила вся та же запись о выговоре. Обычно их стирали спустя сутки, но мой случай был особым. Сергей Федорович упивался своей подлостью и местью.

Я прошла мимо доски, как мимо пустого места, пообещав себе, что она больше не сможет поколебать мое спокойствие.

А вот в аудитории меня ждал гораздо более приятный сюрприз. Две новых ученицы! И так быстро, я и надеяться не могла! Девушки оказались подругами. Они поведали, как сильно обрадовались, получив мое письмо, и сразу же поспешили на занятия.

Отец одной из них служил в министерстве образования – вот и нашелся ответ на вопрос, кто поспособствовал скорейшему получению Лебедева запроса о расходовании средств.

Теперь я могла с гордостью сказать, что мои курсы посещают целых пять слушательниц. И тогда я еще не знала, что к концу недели их станет уже одиннадцать, а это вам не шутки!

Восемь девушек поспешили присоединиться к занятиям, как только получили письма. Я оказалась права: интерес к курсам был!

Но едва не затух под умелым «руководством» Сергея Федоровича Лебедева.

Теперь же я смотрела вперед с куда большим оптимизмом и с нетерпением ждала наступления новой недели.

Что принесет мне понедельник? Быть может, новых учениц? Или же с Лебедева спросят за скотское отношение к поданным на мой курс заявлениям?..

Оказалось, не то и не другое.

Понедельник принес проблемы.

– Допрыгались, милочка!

Утром, едва я перешагнула порог аудитории, меня встретил злобный шепот Лебедева.

В университете и впрямь ожидалась проверка. Только не в отношении него.

А меня.

Высшая императорская комиссия под председательством князя Мещерина должна будет определить, имею ли я право преподавать...

Но даже эта новость была цветочками по сравнению с другой.

В состав комиссии входил человек из прошлого, который был способен разрушить мою жизнь до основания.

Выдать все мои секреты.

Рассказать, что я – вовсе не та, за кого себя выдаю.

Потом я услышала его имя и с трудом устояла на ногах: Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.

Тот самый, о котором говорили в салоне княгини Хованской!

Он обратился ко мне.

– Так это вы?..

А у меня перед глазами пронеслось, как мы встретились впервые. Три года назад. Спустя неделю после того, как я очнулась в лечебнице с пробитой головой.

Встретились в городском полицейском управлении.

И оба – на скамье подозрительных личностей.

Три года назад, полицейское управление города N-ска

Я сидела на жесткой скамье у стены, стараясь не дрожать. Воздух был спертым, пахло табаком, сыростью и тоской.

В полицейском управлении я оказалась после того, как меня выставили из лечебницы. Сестры милосердия передали меня служащим порядка с рук на руки: за отсутствие документов и неумение внятно объяснить, кто я и откуда. И еще из-за раны на голове, которая чудом не оказалась смертельной.

Меня записали в подозрительные личности. Они думали, я могла быть беглой преступницей, воровкой, кем угодно.

Я смотрела в пол, пытаясь придумать разумное объяснение для полиции, когда услышала рядом чей-то голос.

– Кто у вас здесь? Муж, жених?

Я повернулась.

На соседней скамье сидел мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Одет он был скромно – поношенный сюртук, видавшие виды ботинки, но что-то в нем насторожило меня и заставило напрячься. Он отличался от всех тех, кого я встретила за недолгое время пребывания в этом мире.

– Никто, – ответила коротко, но, помедлив, решила добавить. – Я сама.

– Сами? – хохотнул он. – Неужто вы воровка, мадемуазель?

– Я не знаю, – честный ответ вылетел изо рта, прежде чем я успела его хорошенько обдумать.

Я была очень небрежна в первое время здесь. Наверное потому, что долго не могла поверить в реальность происходящего. Все надеялась, что это какая-то игра, сбой в Матрице, и я скоро вернусь. Вот и позволяла себе... всякое.

Потом я научилась тщательно следить за словами и контролировать каждое, но исправлять некоторые вещи было уже поздно.

Мужчина повел бровью, будто всерьез заинтересовался. У него были темные, внимательные глаза с насмешливым прищуром. Он слишком спокойно сидел и слишком уверенно себя вел, что совсем не вязалось с местом, в котором мы оба оказались.

– Не знаете, воровка вы или нет? – протянул он. – Дерзко. И весьма интересно. Обычно человек точно уверен, что он не брал чужого.

Я резко втянула воздух и с досадой отвернулась от него, поскольку разговор заставлял меня нервничать, а я уже была на грани своих сил.

Но странный случайный незнакомец не унимался.

– За что вас задержали? – спросил он небрежно, почти лениво. – Только не говорите, что за красоту.

Половину моей головы покрывала наложенная в лечебнице повязка. Выглядела я так, словно поднялась вчера со смертного одра, и в какой-то степени это было правдой. Назвать меня красивой мог только слепец, а слепцом мужчина не был. Он просто насмешничал и издевался.

– Меня не задержали, – сварливо пробормотала я в ответ, – я не помню, кто я такая. Наверное, из-за удара по голове, – и выразительно указала на свою повязку. – Из лечебницы меня привезли прямо сюда.

– Вы не помните, кто вы такая? – его брови поползли наверх. – Сколько вы пролежали в лечебнице? У вас нет родни? Ни мужа, ни матери с отцом?

Его вопросы были слишком назойливыми, а еще он ковырял свежую рану: потому что о своем новом теле и ее прошлом я не знала ничего! И только и делала, что думала, думала, думала об этом с момента, как открыла глаза.

– А сами-то вы кто такой? – недружелюбно спросила я.

Он небрежно пожал плечами и отмахнулся.

– Я? Я, можно сказать, ученый. Исследователь.

– И что же вы изучаете? – теперь уже с откровенной насмешкой говорила я.

А вот его короткий ответ обжег меня.

– Людей, – сказал он и прямым взглядом посмотрел мне в глаза. – И, мадемуазель, как ученый я нахожу ваш случай весьма занятным. Не каждый день в полицейском управлении появляется женщина, говорящая, как выпускница пансиона, в больничной повязке и с потерей памяти.

Я с досадой скривилась.

– На вашем месте я бы выдумал историю получше, – фыркнув, добил меня незнакомец.

– Я ничего не выдумывала. Я правда не помню!

– Тогда вспоминайте побыстрее, пока вас снова не упекли в лечебницу. На сей раз – для душевнобольных.

– Что?! – я резко повернулась к нему и поморщилась от боли, прострелившей голову.

Я физически почувствовала, как от лица отлила вся кровь, как оно стало белее молока. Губы задрожали, зуб не попадал на зуб, и я едва могла связно говорить.

– Чему вы удивляетесь? – в его взгляде мелькнуло что-то странное, но тотчас погасло. – А куда по-вашему определят женщину, которая не в себе?

– Но я в себе!

– Это вы докажите им, – небрежный кивок на закрытую дверь, ведущую в помещение, где скрылись полицейские. – А потом попробуйте доказать мировому судье.

– Замолчите! – потребовала я в отчаянии и закрыла уши. – Зачем вам нужно быть таким жестоким?!

Я смотрела на незнакомца во все глаза и с каждой секундой понимала, что он – не тот, за кого себя выдает. Ни потрепанный сюртук с сальными рукавами, ни поношенные ботинки, просившие каши, не могли скрыть его природу. Его личность. Его нутро.

Незнакомец молчал, и это молчание было громче всех его насмешек.

– Жестоким? – медленно, по слогам переспросил он наконец. – Нет, мадемуазель. Это – не жестокость. Это сухие факты. То, что вас ждет.

Я опустила руки, чувствуя, как колотится сердце. Меня затопила злость, тревога, страх – все сразу.

Он же продолжал говорить тем же скучным тоном.

– Вы – невесть откуда взявшаяся барышня без имени, без семьи, без документов, с туманной историей и, к тому же, в неустойчивом состоянии. Мой вам совет...

Он не успел договорить: из двери буквально вылетел бледный, заикающийся полицейский. Встретился взглядом с моим собеседником и побледнел еще больше.

– Г-г-г-господин Р-р-остоп...

– Тише! – и оказался перебит уже незнакомцем.

Тот скривился словно от зубной боли и встал.

– Говорите что хотели, – приказал – приказал!!! – полицейскому, который был уже не просто белым как сметана, а серым как пепел.

– Мы п-п-приносим из-из-извинения... П-п-простите Христа ради, сплоховали мы! Вы свободны, г-г-господин Ростоп… – поспешно выпалил бедняга, вновь забывшись.

Мужчина, который с каждой секундой делался все страннее и страннее, хмыкнул и иронично вскинул брови.

– А вы с первого раза не понимаете, да? – потом махнул рукой и небрежным жестом оправил сюртук.

Полицейский тут же угодливо отскочил в сторону и открыл ему дверь.

Я сидела на лавке, вжавшись худыми лопатками в стену, и не могла понять, во сне это все или наяву.

Но прежде чем шагнуть к двери, незнакомец на секунду задержался возле меня

– Мой вам добрый совет, – сказал он очень тихо, чтобы не услышал никто, – придумайте себе прошлое. Пока его не придумал за вас кто-то другой.

И он ушел, оставив меня на той скамье – бледную, дрожащую, невероятно одинокую.

И впервые за все время с того самого момента, как я очнулась в этом чужом мире, я по-настоящему испугалась.

Потому что он вдруг перестал мне казаться сбоем в Матрице.

* * *

И вот спустя три года мужчина в засаленном сюртуке, с которым я говорила в полицейском управлении города N-ска, стоял передо мной во всем своем сиятельном великолепии.

Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.

Любитель пощекотать себе нервишки.

Любитель переодеваться в одежду победнее, гулять под маской инкогнито по злачным районам.

Пристальный взгляд Тайного советника Ростопчина заставлял сердце падать в пятки при каждом ударе.

Я узнала его сразу. Наверное, даже если бы я захотела, я не смогла бы забыть ту встречу. И того странного мужчину.

Ведь его совет в итоге спас мне жизнь. И позволил стать в этом мире той, кем я стала.

... а еще этот же совет привел меня на то самое место, на котором я стояла, снедаемая цепким взором Ростопчина.

Мне казалось, время замедлило свой ход. Прошло несколько секунд, но они ощущались вечностью. За мгновение у меня перед глазами успело промелькнуть воспоминание о нашей встрече. Я успела почувствовать дрожь и озноб, а затем – горячую волну, что поднялась из живота и прошлась по ребрам, рукам и плечам. Я успела разглядеть Ростопчина в мельчайших деталях: темно-карие глаза, темные волосы, чисто выбритое лицо – иного не полагалось по службе. Нос с горбинкой – странно, как будто бы три года назад ее еще не было, неужели ломал?.. На виске, чуть ниже линии роста волос – тонкая нить старого шрама.

Строгий, даже слишком сдержанный черный сюртук, туго накрахмаленная рубашка, серый жилет.

Глаза выделялись на его лице ярче всего. Благодаря взгляду. С характерным прищуром, чуть насмешливому, чуть ленивому, но неизменно внимательному.

От него мне становилось не по себе.

– Так это вы мадам Воронцова?

Я моргнула, и мгновение, что тянулось вечность, оборвалось.

Ростопчин договорил, но облегчения это не принесло. Внутри я чувствовала себя натянутой струной: только тронь, и она сразу же лопнет. Ладони были ледяными, словно я держала в руках снежок. Я должна была что-то ответить, но боялась, что голос подведет меня, дрогнет. Выдаст.

– Прошу прощения, не имела чести быть вам представленной?.. – я опустила взгляд и представила, что говорю с рисунком на дубовом паркете.

Прошло три года, это немалый срок. Я запомнила его в силу субъективных причин, не могла не запомнить. И это совсем не означало, что наша встреча хоть как-то отпечаталась в его памяти. Сколько таких было за прошедшее время? Если правдивы были слухи, Ростопчин любил эпатировать. Уверена, казусов и курьезных ситуаций у него хватало с избытком, и нет ни малейшего повода ему было запоминать странную девицу на скамье полицейского управления города N-ска.

Если только...

Ледяная рука страха вновь сковала горло.

– Перед вами, Ольга Павловна, Его превосходительство Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин, – вмешавшийся в нашу неловкую беседу Лебедев удивительным образом мне помог.

На Сергея Федоровича у меня давно выработался условный рефлекс. Едва звучал его голос, и я как гончая собака, делала стойку. Где-то опасность, где-то угроза. Я должна быть настороже, наготове, я должна себя контролировать и защищать.

Благодаря Лебедеву я взяла себя в руки и смогла обуять поселившийся в душе страх.

– Рада знакомству, Ваше превосходительство, – ровным голосом сообщила я вновь узору на паркете, так и не взглянув на Ростопчина.

Нужно было как можно скорее увести беседу в другое русло. И потому я заставила себя отвернуться от Тайного советника и посмотреть на человека куда более мне неприятного.

Князя Мещерина.

Немало гадостных пасквилей его авторства, посвященных непригодности женщин учить и учиться, я прочитала за прошедший год.

– Ваше Сиятельство, – поджав губы, я посмотрела на Мещерина.

Его взгляд... О, с чем бы я могла сравнить его взгляд? С тем, как смотрят на говорящую жабу, быть может?.. Даже тонкие усики на его тучном лице гадливо дрогнули.

– Мадам Воронцова.

Князь едва заметно мне кивнул. Занятно, как у него шея не переломилась... Таким натужным выглядел его жест.

За спинами Мещерина и Ростопчина стояло еще трое мужчин. Никто не спешил мне представлять их, а я сама решила, что не стану спрашивать. Не мое дело. Деятельность этой комиссии мне совершенно неинтересна.

– Доброго дня, господа, – сказала я, не глядя ни на кого и одновременно смотря на всех.

А затем развернулась и пошла по коридору прочь от них. Сначала за моей спиной стояла густая, напряженная тишина, которую в конце все же прорезал ошеломленный голос Лебедева.

– Ольга Павловна? Куда же вы?!

Позвал он громко, и я едва не сбилась с шага. Я ведь шла и считала свои шаги: вот один, второй, третий. Главное – не упасть, Оля, главное – не упасть, и держи спину прямой. Прямой, как палка! Они смотрят на тебя, Оля, не смей шататься.

Окрик Лебедева чуть выбил меня из колеи. Я остановилась, дала себе время выдохнуть и медленно повернулась полубоком к мужчинам.

– У меня лекции, Сергей Федорович. Вот-вот начнутся, – небрежно, легко пожала плечами.

Я не могла позволить себе усмешку, но вытянувшееся лицо Лебедева меня позабавило.

А чего он ожидал? Что я буду стоять и трястись в окружении сиятельных господ, что пришли по мою душу?

Во-первых, никто из них не задал мне ни единого вопроса – кроме Ростопчина.

Никак не обратился, не сообщил, что комиссия будет проверять именно меня.

И, конечно же, я сочла себя вольной уйти.

А, во-вторых, я хотела сбежать от Ростопчина, оказаться от него как можно дальше.

– Но у господ могут быть к вам вопросы... – не слишком убедительно произнес Лебедев.

Он оглянулся на князя и Тайного советника, ища поддержку, но оба молчали. А я сделала себе зарубку, что именно им отводится решающая роль в комиссии. Впрочем, это было понятно сразу.

А мужчины промолчали. Затем Мещерин склонился и что-то прошептал Лебедеву на ухо, кивком указав на дверь аудитории. Ростопчин прислушивался к их разговору, но смотреть продолжал лишь на меня.

– Вы знаете, в какой аудитории меня найти, Сергей Федорович, – твердо сказала я. – Доброго дня, господа.

Развернулась и вновь застучала каблучками по коридору.

А в голове вертелась только одна мысль: да, Ростопчин среди тысячи встреч мог не запомнить девчонку в полицейском управлении города N-ска.

Но девчонку, за которую он попросил, которую выпустили благодаря его вмешательству, не запомнить было гораздо, гораздо сложнее.

В аудитории меня дожидались уже одиннадцать приятных слушательниц. В очередной раз я прошлась взглядом по скудной обстановке и усмехнулась. Интересно, останутся ли члены комиссии довольны? Или укажут, что следовало отправить нас в подвал?..

– Добрый день, дамы, – произнесла я и поднялась к кафедре. – Сегодня на лекции возможны гости. Прошу отнестись к этому с пониманием.

Я предполагала, что кто-то всё же не утерпит и вторгнется ко мне на занятия, и хотела подготовить к этому учениц.

– Какие гости, мадам Воронцова?

– В университет направлена комиссия, которой поручено проверить качество обучения, – дипломатично отозвалась я.

– Только нашего? – Зинаида, которая по-прежнему отсиживалась за дальней партой, сверкнула дерзким взглядом. – Или юношей это тоже касается?

– Не могу знать, – соврала я.

За прошедшее время мне так и не удалось с ней поговорить. Девица сбегала после окончания занятий, а я не хотела привлекать лишнего внимания и потому не могла во всеуслышание попросить ее задержаться.

– И довольно уделять внимание тому, что нас не касается. Вернемся к теме занятия. Сегодня мы с вами будем обсуждать основополагающее право – право собственности.

– Которое у нас отсутствует! – Зинаида вновь заговорила.

Пришлось отложить в сторону записи и строго на нее посмотреть.

– Зинаида Сергеевна, прерывать лектора без поднятой руки – неприлично.

– Не желаете ли что-то сказать по существу, мадам?

Кажется, кто-то сегодня явно встал не с той ноги.

Княжна Софья, брезгливо поджав губы, повернулась и одарила Зинаиду неодобрительным взглядом. Некоторые девушки также на нее зашикали, другие же с интересом посмотрели на меня.

– Если бы вы дослушали до конца, а не перебивали меня, то узнали бы, что право собственности работает и для женщин.

– Это жалкие подачки с барского плеча! – она взвилась на ноги, раззадоренная и напряженная. – Такие же, как у крестьян, которых обманули...

– Так, так, так.

Конечно же. Я проглотила и длинный вздох, и ругательства и повернулась к распахнутой двери. В коридоре стояли Лебедев и Ростопчин. Единственная хорошая новость заключалась в том, что не было князя Мещерина. Впрочем, уверена, ему передадут.

– Какая интересная дискуссия, – обрадовался Сергей Федорович, как радуется хищник, почуявший добычу. – И о каких же крестьянах рассуждала эта юная барышня?

– Я не барышня, – вскинулась Зинаида, и мне захотелось ее придушить.

Я моментально шагнула вперед, перехватывая инициативу.

– О французских, Сергей Федорович.

Лебедев прищурился:

– О французских, значит?

– Конечно, – кивнула я с невинной улыбкой. – Мы же в рамках сравнительного правоведения работаем. Чуть раньше у нас был обзор прусских аграрных реформ, до этого – английской. Разнообразие систем позволяет студенткам лучше понимать особенности отечественного законодательства.

Я говорила, а сама представляю, как убиваю Зинаиду.

Ростопчин вскинул брови, но ничего не сказал. Он не участвовал в этом странном диалоге, но вид у него был весьма красноречивый.

– Насколько я могу судить, у нас здесь российский Университет, и слушательниц вы должны учить тому, как устроено Российское государство, – Лебедев чуть не плевался взбесившись.

– Конечно, Сергей Федорович. Но я применяю несколько методов, и…

– А надобно применять те, что дозволены, – перебил он меня.

– Учту на будущее, – сухо пообещала я, стерев с лица улыбку.

Лебедев перекатился с пятки на носок и обратно, буравя меня недовольным взглядом. Ростопчин осматривал аудиторию, особенно задержался он на щербатой доске и стесненных рядах парт. Его губы скривились в полуулыбке.

– Вижу, что и впрямь есть некая стесненность в средствах, – заметил он светски. – Это помещение знавало и лучшие дни.

Реплика прозвучала нейтрально, но Лебедев будто бы насторожился. Он покосился на Тайного советника Ростопчина, но тот больше ничего не добавил. А вот профессор и вовсе сказала нечто странное.

– Что же, Александр Николаевич, коли я удовлетворил ваше любопытство, извольте пройти дальше по коридору, в другие аудитории.

Ростопчин дернул губами, но покладисто кивнул.

– Доброго дня, дамы, – пожелал всем нам одновременно и откланялся.

Лебедев еще раз зло на меня посмотрел на прощание и вылетел следом.

И какое же любопытство хотел удовлетворить Ростопчин?..

Но подумать я об этом не смогла. Едва дверь закрылась, Зинаида вновь заговорила.

– Это было трусливо, Ольга Павловна.

– Это было дипломатично, – поправила я. – А дипломатия – это тоже форма выживания. Особенно для женщин. Подумайте об этом на досуге.

Зинаида вскинулась снова, но ее перебила княжна Софья, которой наша революционерка стояла поперек горла с первой лекции.

– Да помолчите вы уже наконец, пока нас прямо сегодня не разогнали. Или вы мыслите, Тайный советник в университете с какой-то иной целью появился?..

И это они еще не знают о князе Мещерине...

Я тряхнула головой, пытаясь – в какой уже раз – сосредоточиться на лекции. И постучала ладонью по кафедре, привлекая всеобщее внимание, пока урезоненная Зинаида с недовольным сопением устраивалась за партой.

– Итак, право собственности. Кто может ответить, из чего оно состоит?..

Терять мне уже было нечего, и потому после лекции я громко окликнула Зинаиду, попросив задержаться. Пока остальные слушательницы выходили из аудитории, окидывая нас удивленными взглядами, я молчала, но как только за последней закрылась дверь, обернулась к девушке, которая пыталась сохранить невозмутимый и даже немного дерзкий вид.

Она стояла чуть поодаль, на самом верхнем ряду парт, скрестив на груди руки, и смотрела на меня прям в упор, показывая, что не намерена оправдываться.

Но мне не нужны были ни ее оправдания, ни ее извинения. Мне нужно, чтобы она прикусила на лекциях свой острый язык.

– Зачем вы устроили это сегодня? – спросила я холодно, спустившись с кафедры вниз и прислонившись к ней спиной.

– Я лишь задавала вопросы, Ольга Павловна, – небрежно отозвалась Зинаида.

– Именно сегодня. После того как я объявила, что в университет прибыла комиссия, – я усмехнулась и изогнула одну бровь.

Зинаида, очевидно, держала меня за дуру.

Она промолчала, только плотнее прижала к груди скрещенные руки.

– Это была очень глупая провокация, и впредь я не потерплю подобное на своих лекциях.

– Вы меня выгоните? – опешила она и шагнула вперед, со свистом втянув носом воздух. – Я ходила на ваши лекции с первого дня!

– И я очень это ценю, – здесь я не покривила душой. – Но лекции должны оставаться лекциями, и мои занятия – это не платформа для высказывания ваших политических взглядов.

– Как я могла так ошибиться в вас! – меня окатило волной презрения от Зинаиды.

Она даже задрожала, не в силах справиться с обуявшими ее чувствами. Незаметно для нее я подавила усталый вздох. Глупая девочка, которая даже не представляет, какое будущее может ее ждать… Но я-то знала.

– Да, – безжалостно произнесла я, – впредь вам стоит десять раз подумать, кому вы передаете записки. Иначе однажды окажетесь в жандармерии, а затем – на скамье подсудимых.

Зинаида отшатнулась задохнувшись. Жгучей, черной злостью загорелся ее взгляд.

– Как... как вы смеете? – прошипела она уничижительно. – Я... я доверилась вам…

– Напрасно, – отрезала я скрепя сердце. – Вам пора взрослеть и понимать, что у ваших действий могут быть последствия. Будь то выступление на лекциях или передача компрометирующих записок.

– Вы такая же, как они все! – взъярилась Зинаида. – Я думала, что вы другая! Прогрессивная, мыслящая… а вы! – она стиснула в отчаянии кулаки, подавшись вперед, словно хотела ударить меня через все расстояние, что пролегало между нами.

Я холодно изогнула бровь

– Испугались какой-то жалкой комиссии, сразу же заблеяли подобно овце!

– Довольно, – жестко осекла я зарвавшуюся девицу. – Довольно, пока вы не наговорили вещей, о которых потом пожалеете.

– Я никогда не жалею о том, что говорю! Потому что говорю, как чувствую! – выплюнула она.

– Напрасно, – на этот раз я не стала скрывать тяжелый вздох. – Иногда стоит прежде думать.

– Вы! Вы! – Зинаида захлебнулась злостью.

Мгновение испепеляла меня взглядом, затем тряхнула коротко остриженными кудрями и вылетела из аудитории, хлопнув дверью так, что на пол рухнул кусочек покрытия стены.

Едва оставшись одна, я опустила плечи и обхватила себя ладонями. Короткий разговор с Зинаидой вымотал меня, и я чувствовала только опустошение. Возможно, следовало повести себя иначе. Быть с ней мягче... но после утренних известий у меня не осталось ни сил, ни терпения. Да и едва ли это помогло... Зинаида, очевидно, была увлечена своими идеями, в чем бы они ни заключались, и не видела ничего вокруг. И не прислушалась бы ни к одному аргументу, какими бы разумными они ни были.

Горькое понимание приходит только с опытом, я это прекрасно знала.

А сейчас я не должна была пытаться спасти Зинаиду, я должна была сосредоточиться на всех своих слушательницах. Если она больше не вернется, мне будет очень жаль, но у меня полно гораздо более насущных проблем.

Ростопчин, например, – мозг угодливо подлил масла в огонь.

Я усмехнулась.

Узнал или нет?.. Узнал или нет?..

Похоже, этот вопрос станет преследовать меня постоянно.

И кто так быстро организовал и направил в университет комиссию? Лебедев утверждал, что проверять будут меня, но он мог и солгать. Он не был человеком высоких нравственных ориентиров, а меня невзлюбил с первого дня, так что... Все было возможно.

Князь Мещерин слыл известным женоненавистником, это единственное, в чем я была уверена. Он точно не был на моей стороне, как и на стороне всех девушек, кто желал учиться. Но остальные… Тайный советник – темная лошадка.

Я усмехнулась. Практически каламбур.

Нужно было выяснить, кто стоит за комиссией. И кто в нее входит помимо тех, кого я знала. И узнала. Да, начну с этого и буду действовать постепенно. Не существовало лучшего способа, чтобы справляться с проблемами. Шаг за шагом, шажок за шажком.