Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Некоторое время мы молчали, не разжимая рук, а потом Александр вновь заговорил.

– Что касается Мещерина и мотивов, лежащих за его поступками...

Я удивилась, что он вернулся к глубоко неприятному обсуждению князя. Но была только рада, ведь наш разговор начался именно с этого.

– Князь всегда слыл... так скажем, не любителем женщин.

– Он их ненавидит, – не утерпела я.

Ростопчин бросил на меня многозначительный взгляд.

– Это верно, но я говорил скорее о плотских желаниях, – сказал совсем тихо и, кажется, слегка покраснел.

Вот оно что. Это многое объясняло в поведении Мещерина, а ведь еще в квартире меня заинтересовал обмен колкостями между князем и Александром, но я не придала должного значения одной реплике...

– Думаю, он вымещал на вас – и не только на вас – свою злобу и ненависть потому, что вы не боялись идти наперекор многим и не следовать правилам, установленным в обществе. А Мещерин всю жизнь занимался именно этим.

Договорив, Ростопчин облегченно выдохнул.

– В последний раз я обсуждаю с вами подобные вещи, мадам, – чопорно прибавил он.

Справившись с нахлынувшей на меня оторопью, я кивнула.

– Спасибо вам... я должна... должна была знать.

– Именно эта черта меня одновременно восхищает и раздражает в вас, – с ухмылкой поделился он, поглаживая мои ладони большими пальцами.

– О вас могу сказать ровно то же самое, господин Тайный советник, – сверкнула я дерзкой улыбкой и услышала в ответ сдержанный смешок.

Вскоре мы приехали к особняку Хованских. Второй экипаж, в котором находился Мещерин с сопровождающими, уже стоял напротив ворот. На половине пути к дому мы встретились с Георгием Александровичем, который торопливо шагал навстречу.

– Боже мой! Что приключилось? – не постеснявшись, воскликнул он, когда разглядел Ростопчина. – Ольга Павловна! Как вы? – спросил, повернувшись ко мне.

В груди что-то ёкнуло из-за искренней заботы, прозвучавшей в его голосе. А от особняка к нам спешила уже Варвара.

Потом случилось многое.

Я осталась с княгиней, а мужчины вместе со вторым экипажем куда-то уехали. Я подозревала, что в Охранку или сразу в министерство. Все же им следовало спешить, потому что, как ни старайся, слухи все равно поползут, полностью избежать их нельзя.

А у меня, наконец, появилось время и возможность выдохнуть. Спокойно обо всем подумать, осмыслить случившееся, решить, что я буду делать дальше. Вместе с поимкой Мещерина прекратились газетные статьи, в которых полоскали мое имя. Как удивительно, не правда ли?

Но по-настоящему я изумилась, когда спустя несколько дней начали появляться сперва коротенькие, а затем уже обстоятельные заметки на целую полосу в мою поддержку. Прямо в них об этом не говорилось, но выбранный тон свидетельствовал именно об этом. Я подозревала сразу нескольких человек, что могли за ними стоять, но все и каждый упорно отрицали причастность. Поэтому я махнула рукой и решила, что буду наслаждаться.

Когда все немного улеглось, я перебралась в доходный дом. Конечно, Варвара уговаривала меня остаться, но я чувствовала, что должна уехать. И пусть в квартире после случившегося там было слегка неуютно находиться, мне было это нужно. Потому что как бы я ни полюбила особняк Хованских и их самих, все же он тяготил меня, напоминая о печальных обстоятельствах, которые привели меня в его стены.

Впрочем, и квартира в доходном доме была полна печальными воспоминаниями.

Получалось, следовало создать что-то новое.

Мишу, как и обещала, я забрала домой. Теперь он ходил в гимназию, но ночевал в своей комнате. Впрочем, учиться оставалось немного. Шла середина мая, уже вскоре начнутся летние каникулы.

Александр заезжал каждый день. Сразу после службы или поздним вечером, если был сильно занят. Мы ужинали все вместе, и даже Настасья со временем перестала ворчать, что я пускаю за стол «неженатого барина».

По выходным обязательно куда-нибудь выбирались: ходили в гости к Хованским; на благотворительные мероприятия, которые возобновила Варвара; в парк на пикник; в театр; на прогулку по набережной.

Я чувствовала себя почти счастливой, если бы не три «но». Судьба Мещерина не была окончательно решена, а Ростопчин с завидной стойкостью уклонялся от ответов. Я до сих пор находилась в подвешенном состоянии касательно будущего в университете или любом другом учебном заведении. И наши отношения с Александром находились в таком же подвешенном состоянии. Здесь уже я ничего не спрашивала, доверившись ему. Его матушка – ей с ней и разбираться.

А однажды, примерно спустя три недели после поимки Мещерина, на пороге квартиры я увидела гостя, которого никогда, никогда не ожидала встретить.

В дверях стоял профессор Лебедев.

– Сергей Федорович? – оторопело произнесла я.

Настолько удивилась, что даже не посторонилась, чтобы пропустить его. После стрельбы на лекции я получила лишь одну формальную записку из университета. В ней справлялись о моем здоровье, но личной подписи не было, лишь обратный адрес.

Ничего хорошего я от Лебедева не ожидала, потому смотрела на него настороженно.

– Чем обязана визиту? – спросила прохладным голосом, по-прежнему держа профессора на пороге.

Некрасиво? Возможно. Но я оставляла себе шанс захлопнуть дверь прямо перед его носом, если вдруг он начнет с оскорблений.

И тогда Лебедев удивил меня во второй раз.

– Я пришел зарыть топор войны, Ольга Павловна, – как-то неловко хохотнул он и развел руками.

– Я с вами никогда не воевала, Сергей Федорович.

Проницательно на меня взглянув, он кивнул.

– Да. Тут вы правы. Я пришел с миром, мадам Воронцова. Впустите или продолжим здесь? – немного колюче поинтересовался он, и сразу же нахлынули воспоминания о нашем общении в стенах университета.

– Проходите, Сергей Федорович, – скрепя сердце посторонилась я.

На шум в прихожую выглянула Настасья, которая была занята на кухне и потому не подошла к двери, а также из гостиной показался Миша. После короткого обмена любезностями я увела Лебедева в кабинет и попросила подать нам чай.

– Итак, Сергей Федорович? – оставив дверь приоткрытой, я отошла от мужчины к окну и скрестила руки на груди.

Механически приняла закрытую позу, как привыкла делать в университете. Там я всегда защищалась.

– Как ваше здоровье? – спросил профессор, с любопытством осматриваясь.

Я сидела без работы, но столешница все равно была завалена записями и конспектами. Хотелось занять свободное время, и потому я взялась расписывать будущий курс. Который, наверное, никогда не начнется, но его создание помогало мне отвлечься.

– Все прекрасно, благодарю вас.

Усмешкой оценив холодность и лаконичность моего ответа, Лебедев положил на стул портфель и принялся что-то из него доставать. Я напряглась и метнулась выдвинуть верхний ящик стола. Уступив моим многочисленным просьбам, Александр отдал мне револьвер. Не знаю, почему, но первой мыслью было, что профессор принес оружие, чтобы доделать то, что не смог Мещерин.

Щеки покрылись жгучим румянцем, когда Лебедев достал из портфеля тонкую стопку страниц. Я же так и застыла с вытянутой рукой, распахнув ящик. Сглотнув, я выпрямилась и шагнула вперед, бедром задвинула его обратно и не без стыда взглянула на профессора, который протягивал листы и очень странно на меня смотрел.

– Что это?

– Ознакомьтесь, Ольга Павловна, – как-то тяжело вздохнул он.

Приказ о моем увольнении? Заключение о том, что я непригодна к преподаванию?.. Руки подрагивали, когда я взяла стопку и принялась ее листать. И уже через несколько секунд я поняла, что ошиблась в своих предположениях. На страницах была изложена теория, которой я пользовалась на лекциях. Сравнительная теория, когда один предмет мы изучали путем сопоставления с другими. Помню, как за подобное новшество я подверглась критике, а теперь держала в руках целую научную статью.

Подпись в самом конце меня не удивила. Наоборот, схлопнулся ларчик.

– Доцент Белкин, – вслух протянула я. – Зачем же вы мне принесли это, Сергей Федорович? – спросила, не сдержав горечи. – Написать вам рецензию?

Голос, кажется, дрожал, но мне было плевать.

К упреку Лебедев отнесся спокойно.

– Это же ваш труд, – сказал он.

– Откуда вам известно? – прищурилась я.

– Я читал заключение комиссии за подписью князя Мещерина. Вашему методу преподавания там было отведено несколько страниц, – желчно хмыкнул он.

Повисла неловкая тишина. Я смотрела на Лебедева, не понимая, чего он добивался. Что я стану жаловаться на судьбу? Ему? Что начну возмущаться и ругать Белкина, который украл мой метод, мои знания? Некого было винить, это я, как дурочка, обрадовалась единственному приветливому лицу и все разболтала доценту. Что же. Украденный интеллектуальный труд – последняя из моих бед в длинном списке.

– Алексей Николаевич пришел ко мне, чтобы получить рецензию для журнала перед публикацией. Он намерен посвятить ряд статей новому методу, – молчать и переглядываться Лебедеву надоело первому, и он заговорил.

– Счастлива за него, – я скривила губы.

– Скажите, Ольга Павловна, это правда, что говорят? Что князь Мещерин... – профессор замялся, не найдя подходящих слов.

Я устало вздохнула и энергично растерла ладонями лицо, попутно бросив взгляд на часы. Александр задерживался на службе, но уже вскоре должен был заглянуть на ужин. Хотелось бы выпроводить Лебедева до его прихода, тем более цель его визита по-прежнему оставалась неясной.

– Сергей Федорович, если вы пришли, чтобы что-то у меня узнать, то, боюсь, лишь напрасно потратили время.

Чуть склонив голову набок, Лебедев странно на меня посмотрел.

– Да нет, Ольга Павловна, я пришел повиниться. И принести свои извинения за то, как обошлись с вами в университете.

Моргнув несколько раз, я уставилась на него, не веря услышанному. Могли ли на фоне всех переживаний у меня развиться галлюцинации?..

– Что же вы глядите, как будто приведение повстречали? – как-то грустно пошутил профессор. – Я, конечно, обошелся с вами несправедливо, даже непорядочно, но все же не лишен совести, чтобы это признать.

– Признаться, я весьма удивлена, – стряхнув оторопь, выговорила я, наконец. – От кого не ожидала подобного услышать, так это от вас.

Прозвучало, наверное, грубо. Ну, что же. Лебедев заслужил.

Он и сам это понимал, потому что вновь усмехнулся, не выказав ни малейшей обиды.

– Так скажем, случай с князем Мещериным на многое помог мне взглянуть иначе.

– Вот как? – я изогнула бровь. – Что же, Сергей Федорович, к чему помнить былые обиды? Вместе нам с вами не работать больше, а зла на вас я никакого не держу.

– Статью доцента Белкина я отклонил, – сказал он, выслушав меня. – Ни в один приличный журнал ее не возьмет. А наработки решил вернуть вам – ваш труд, ваши знания. Так что оставьте их себе, – и подбородком указал на стопку листов.

Если бы я находилась в XXI веке, непременно начала бы подозревать, что стала невольной участницей розыгрыша, а все происходящее снимают на скрытую камеру. Вновь и вновь я всматривалась в лицо Лебедева, словно надеялась отыскать в его выражении или во взгляде ответы. Говорил ли он искренне? Или же пытался чего-то добиться для себя?

– Мы все ошибаемся, Ольга Павловна, – вновь заговорил Лебедев, потому что я молчала.

Ему по-настоящему удалось удивить меня, из головы вылетели все слова. Но и это был еще не конец.

– А что насчет преподавания, так ведь коли закрывается одна дверь, непременно открывается другая. Я знаю, что в Первопрестольной нынче обсуждают открытие еще одних Высших курсов для женщин, на пожертвования частных меценатов. Мог бы предоставить вам рекомендацию.

– Зачем вам это, Сергей Федорович? – я покачала головой. – Не могли же вы за несколько недель так сильно переосмыслить то, на чем стояли всю жизнь?

– Не мог, – он выдержал мой прямой, требовательный взгляд. – И смею вас заверить, едва ли переосмыслю их до конца жизни. Но это не мешает мне чувствовать перед вами вину не только за свои поступки, но – косвенно – и за других людей. И я пытаюсь в меру своих сил ее искупить.

Я медленно провела рукой по краю стола, коснулась стопки с украденной Белкиным статьей...

– Буду признательна вам за рекомендацию, – решив кое-что внутри себя, сказала негромко. – Но уже, верно, к осени. Занятия заканчиваются.

– Буду счастлив, если она придется вам кстати, – надо же, Лебедев умел искренне улыбаться. И эта улыбка необычно преображала его лицо. – Тогда отпишу подробности в письме, коли не возражаете. Не хотел бы вас нынче задерживать.

– Конечно, как вам угодно, – поспешила согласиться я, потому что устала выдерживать с ним политес.

Не могла выкинуть из памяти месяцы в университете, когда я терпела насмешки, словесные тычки, косые взгляды, а порой и оскорбления.

Мы распрощались, и я пошла проводить Лебедева, когда раздался стук в дверь, и Ростопчин показался в прихожей. Повисла неловкая тишина, как когда на пороге я увидела профессора. Мужчины удивленно смотрели друг на друга, явно не ожидая встретиться при подобных обстоятельствах. Пикантности ситуации добавлял огромный пушистый букет сирени в руках Александра.

– Какими судьбами, Сергей Федорович? – Ростопчин отмер первым.

Его тревожный взгляд скользнул по мне, глаза слегка потемнели, но затем он расслабился, увидев, что я в порядке.

– Да вот, справлялся о здоровье мадам Воронцовой, – хмыкнул Лебедев, весьма красноречиво смотря на собеседника. – А вы?

– Ольга Павловна– моя невеста, – отрезал тот.

– Поздравляю, – неуверенно отозвался профессор спустя длительное молчание. Новость требовала осмысления. – И желаю счастья.

– Всенепременно, всенепременно, – ласково улыбнулся Ростопчин и принялся теснить Лебедева из прихожей, всячески ускоряя его уход.

Когда за ним, наконец, захлопнулась дверь, я посмотрела на Александра и иронично изогнула брови.

– Невеста? Не припоминаю, чтобы вы просили моей руки.

В разговорах мы старались не касаться этого щекотливого момента. Что его обсуждать? Одно расстройство.

Ростопчин на миг замер. Его глаза вспыхнули, как от внутреннего толчка. Он не стал оправдываться, не стал отшучиваться – вместо этого шагнул ближе и… опустился на одно колено.

Сердце ударило где-то в горле. Я машинально отступила на шаг, едва не задев дверной косяк.

– Позвольте мне исправить эту оплошность, – сказал он низким, почти хриплым голосом. – Я получил ее согласие. Сегодня утром. Никаких преград, Оля. Никаких больше «но».

Из внутреннего кармана сюртука он достал маленькую, обтянутую бархатом коробочку, и раскрыл. Внутри на подушечке цвета вина лежало кольцо с тонким витым ободком и единственным камнем – крупным, прозрачным, с голубым отблеском. Аквамарин? Или сапфир, светлый, почти как слеза.

– Это принадлежало моей бабушке, – он поднял на меня глаза. – Я люблю вас. Я хочу прожить рядом с вами все, что мне отпущено. Составите ли вы мое счастье, Оля?

В груди что-то заплясало, обожгло изнутри, и в горле стало тесно. На мгновение я перестала дышать. Я сделала шаг и просто протянула руку.

– Это «да»? – выдохнул он.

– Это «да», – шепнула я.

Александр не стал вставать сразу. Он лишь наклонился вперед, взял мою ладонь обеими руками и коснулся ее губами. Так трепетно, что я едва не разрыдалась. А потом – надел кольцо. И оно село, как будто было выточено именно для меня.

Я не помню, как оказалась в его объятиях. Он прижал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира. А я позволила – впервые позволила – быть слабой. Быть женщиной, которую любят.

Но когда мы закончили целоваться, и восстановила сбившееся дыхание, я серьезно посмотрела на своего теперь уже жениха.

– Как вам удалось?

– Мы могли бы перейти на «ты», – шутливо нахмурился он. – А удалось просто. Маменька не пережила бы публичного скандала, для нее репутация Ростопчиных – превыше всего. Поэтому я ей пригрозил.

– Пригрозил?..

– Не горжусь совершенно, – Александр слегка помрачнел. – Но выбора она мне не оставила, а ждать годы я не хотел.

– Чем же вы... ты ей пригрозил?

Он скривился и отвернулся на секунду – жест непроизвольный, но очень человеческий. А затем снова посмотрел прямо.

– У нашей семьи есть немало скелетов в шкафу. Так что выбор у меня был. Не будет об этом больше, хорошо? Хотя бы не в такой день, – сказал он, беря мои руки в свои.

– Конечно, – согласилась я, решив, что однажды выпытаю, как ему удалось усмирить мадам Ростопчину.

Но пока я смотрела на него и чувствовала, как поднимается в груди нечто необъятное – не гордость, нет. Благодарность? Восхищение? Любовь?..

Я прижалась лбом к его щеке.

– Но я хочу долгую помолвку и ухаживания, – сказала с лукавством. – За три недели вы девушку под венец не отведете! – и шутливо хлопнула его по груди.

– Готов поспорить, что ты сдашься уже к августу, – с азартом подходил он.

– Еще посмотрим!

Эпилог

1885 год

– Срочная новость! – визжал на всю улицу мальчишка-разносчик, пробегая по набережной с охапкой свежих листков. – Высочайший указ! Сенсация! Женщины! Университеты!

Его звонкий голос эхом разносился по мостовой, перебивая звон колоколов. Я вцепилась в рукав Саши, с которым мы прогуливались по набережной.

– Купи у него номер!

Я начала пританцовывать на месте от нетерпения, пока муж забирал у мальчишки газету. Тот, не переставая выкрикивать заголовки, ловко сунул ему свежий номер. Александр развернул газету прямо на ходу, и мы остановились, чтобы прочесть.

– «Высочайшим повелением Его Императорского Величества Александра Николаевича, Императора Всероссийского, отныне установлено, что лицам женского пола дозволяется принимать участие во вступительных испытаниях при университетах Империи, и при успешном их прохождении быть зачисленными на обучение в равном праве с мужчинами…»

Я прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать совершенно безумную улыбку. Слухи о готовящемся указе ходили уже второй год, Варвара присылала из Петербурга весточки, что вскоре будет объявлено о том, чего мы все так долго ждали, но случалась то одна задержка, то другая проволочка, и дата вновь откладывалась.

И вот наконец все произошло сегодня, в ничем не примечательный четверг.

– Оля, ты так не улыбалась и на нашем венчании, – шутливо заметил муж, аккуратно сложив газету.

– Я была на грани обморока из-за духоты, – рассеянно отозвалась я. – И это твоя вина!

– Моя? – он вскинул брови в притворном изумлении. – Это ты говорила, что за три недели я не отведу тебя под венец, а в итоге венчались в самый разгар лета.

– Поэтому и вина твоя. Слишком хорошо ухаживал, – я рассмеялась и потянулась к газете: хотелось перечитать еще раз, убедиться своими глазами.

Жадно припав к огромной передовице, я скользила взглядом по строчкам. Неужто это случилось? И Александр II, который жил и здравствовал в 1885 году, действительно издал такой указ?

Кто бы мог представить семь лет назад...

– Меня пугает лихорадочный блеск в твоих глазах, – Саша покачал головой, когда я вернула ему газету, и протянул локоть, за который я взялась, и мы продолжили медленную прогулку вдоль реки. – Чего мне теперь ожидать? Запросишься к наперснице, чтобы наконец-то жить в одном городе?

Я повела плечом. В Москву мы перебрались вскоре после венчания. Профессор Лебедев не отказался от своих слов и действительно рекомендовал меня для преподавания на Высших курсах, открытых на частные пожертвования. Сперва я опасалась заговаривать об этом с мужем, думала, что он воспротивится покидать Петербург, но волнение оказалось напрасным. Саша был рад уехать.

Конфликт с матерью дорого ему обошелся, мадам Ростопчина из-под полы распускала гнусные слухи, жаловалась на неблагодарного сына любому, кто слушал. Сдавшись его давлению, дозволение на венчание она подписала, но сразу после принялась отыгрываться за каждый росчерк пера.

Да и история с князем Мещериным все же по нам ударила. Правду скрывали, а это являлось благодатной почвой для самых безумных домыслов и теорий. Перечислять их мне мерзко и по сей день. А его скоропалительная ссылка куда-то в глушь, на мелкую должность лишь добавила масла в огонь.

В общем, забрав, конечно же, Настасью и Мишу, мы сбежали в Москву. Тосковала я только по Варваре, но утешала себя письмами и визитами. На все лето сразу после окончания занятий мы уезжали к ним в загородное имение, старались навещать друг друга и среди года.

Жизнь в Москве была гораздо спокойнее, и мне это пришлось по душе. Я устроилась преподавать, Саша перевелся из одного ведомства в другое, а поскольку в Первопрестольной все было дешевле, мы смогли позволить себе снять небольшой дом. Не особняк, но и не квартира.

– Куда так заторопилась, Оля?

Погрузившись в воспоминания, я невольно ускорила шаг и даже не заметила. Когда крепко о чем-то задумывалась, возвращались старые привычки, еще из другого мира. Например, по-мужски быстро и широко ходить.

– Писать письмо княгине? – пребывавший в прекрасном расположении духа муж изволил нынче много шутить.

– Нет уж, дорогой супруг, так быстро для вас эта прогулка не закончится! – поудобнее перехватив его локоть, я на мгновение прижалась щекой к плечу и улыбнулась.

– А я и не спешу, – с удовлетворением заметил Александр. – Я, между прочим, наслаждаюсь обществом своей жены. И видом, – добавил он, кивнув в сторону реки.

Некоторое время мы шли молча, пока он вдруг не спросил.

– Оля, – сказал негромко, – а ты… не хочешь подать прошение? Преподавать в университете? Теперь, когда высочайшим указом женщины допущены к учебе, думаю, твое прошение могли бы удовлетворить.

Я не сразу ответила. В груди закололо – не болью, нет, – чем-то теплым и щемящим, похожим на благодарность или ностальгию.

– Нет, – прошептала я, будто признавалась в чем-то очень личном. – Я останусь, на курсах. Здесь я нужнее. А та страница жизни давно перевернута и забыта.

Саша кивнул без удивления, словно заранее знал, каким будет мой ответ. Но в его глазах при этом светилось что-то особенное: уважение, нежность и гордость.

– Думаю, мы должны отпраздновать, – довольным голосом сказал муж. – Такой указ не каждый месяц издается. Как ты смотришь, если сей же час отправимся в ресторацию?

– А как же дети? – спросила я. – Но предложение, конечно, заманчивое.

– Дети под присмотром няни и гувернантки. Проведут один вечер без нас, – хмыкнул Александр и перехватил мою руку на локте, слегка сжав. – Ну же, соглашайся!

– Конечно, я согласна, – тряхнув прической, я поддалась порыву и оставила на щеке мужа быстрый поцелуй.

– Вот бы на каждую мою идею ты так отвечала, – протянул он с мечтательной улыбкой.

Захотелось прыснуть в ладошку, словно школьница, и я с трудом себя сдержала. Но вскоре все же засмеялась, потому что настроение было превосходным, в городе расцветала весна, а меня за руку держал человек, которого я любила.

КОНЕЦ.