Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– Алексей Львович, – произнесла я ровно, – посторонитесь и дайте мне пройти.

– Позвольте-ка сначала вы ответите, – отчеканил он. – Что вы сделали с моим отцом?

Я прищурилась.

– О чем вы?..

– Он два года не притрагивался к бутылке, а нынче пьет с пятницы! Накануне ездил куда-то, вернулся, и стало только хуже! – выплюнул юноша, дрожа от гнева, в его голосе звенела самая настоящая ненависть.

Да по какому праву он что-то требовал от меня?!

– И что же вам нужно от меня? – холодно поинтересовалась я, стараясь подавить бушевавший в душе гнев.

– Это вы виноваты, – бросил он мне в лицо. – С тех пор как отец начал за вами ухлестывать...

– Ухлестывать? – переспросила я шепотом, больше похожим на шипения. – Мы не на базаре, господин Оболенский. Извольте выражаться, как полагается дворянину и воспитанному человеку.

Он дернулся, словно мои слова опрокинулись на него ушатом ледяной воды. Чуть открыл рот и заморгал часто-часто, осознавая услышанное.

Внутри я тоже кипела от гнева и возмущения. К щекам предательски прилила кровь, я чувствовала, что заалели скулы. Несправедливость упреков была вопиющей! Я хотела бы многое сказать этому наглецу, но могла произносить лишь короткие, рубленые фразы. Горло чем-то сдавило, и приходилось прилагать усилия, чтобы проталкивать слова наружу.

И пока мальчишка хватал ртом воздух, я сама отошла в сторону и обошла его, оставив за спиной. Но не успела сделать и двух шагов, как раздался глухой стук каблука – Алексей настиг меня и схватил за рукав.

– Вертихвостка! – выплюнул он, сверкая глазами. – Вы крутите хвостом перед каждым мужчиной постарше, лишь бы добиться своего. Отца моего околдовала, теперь – кто следующий?

От неожиданности я едва не влепила ему пощечину. Не знаю, какая сила удержала меня в последний момент. Оболенский смотрел на меня сверху вниз; пальцы его впились в кружево манжета. Я открыла рот, намереваясь осадить его и поставить на место, но не успела – из-за мраморной колоны раздался негромкий, режуще – ровный голос:

– Оболенский, немедленно отпустите руку дамы.

Алексей вздрогнул и, обернувшись, словно уменьшился на десяток сантиметров: в шаге от него стоял Тайный советник Ростопчин. В строгом черном сюртуке он казался тенью, вынырнувшей из каменной стены. Легкое движение бровей – и хватка на моём рукаве ослабла.

– Ваш отец не научил вас, что мужчина отвечает за каждое слово? – продолжил Ростопчин хладнокровно. – Особенно, если слово брошено женщине.

– Это не ваша забота, господин тайный советник, – пробубнил мальчишка. – И я не стану извиняться перед… – он осекся, не договорив.

Ростопчин встал между нами. Его ладонь жесткой хваткой опустилась на запястье Оболенского. Алексей вырвал кисть, будто ошпаренный.

– Почему вы ее защищаете?! Вас назначали, чтобы таких, как она, не было в стенах университета.

У меня в ушах зазвенело от гнева, и на мгновение воздух в коридоре застыл. Я успела увидеть, как по лицу Ростопчина прошла едва заметная тень раздражения – и сразу исчезла.

– Убирайтесь, – процедил он.

Алексей шагнул назад, резко развернулся и почти бегом ушел к лестнице.

Когда звук стих, Ростопчин обернулся ко мне. Я намеревалась поблагодарить его за вмешательство. Оболенский был в том состоянии, что мог сорваться и накричать, и тогда бы его глупые речи разнесли бы по всему университету. Но присутствие мужчины определенно сдерживало его. Не хочу даже думать, какая грязь исторглась бы из его рта, продолжай мы оставаться наедине.

Но Ростопчин заговорил первым.

– Подобная ситуация никогда не возникла бы, будь вы мужчиной, – сказал он холодно.

Звон в ушах лишь усилился. Я задержала вдох.

– Подобная ситуация никогда не возникла бы, умей мальчишка держать себя в руках, – в тон ему парировала я, стараясь игнорировать странную, тянущую боль на месте сердца.

Лицо Тайного советника оставалось все таким же суровым.

– Стоило вам появиться в университетских коридорах, – произнес он, – и в мужских рядах началась сумятица. Вы видите связь?

– Так вот чем является эта созванная за сутки Комиссия – сумятицей, – отозвалась я с насмешливым прищуром. – Прошу простить, не знала, что мужчин так легко вывести из себя.

Ростопчин скривился, словно проглотил лимон.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я, Ольга Павловна.

– Нет, не понимаю! – я подалась вперед. – И отказываюсь понимать. Раз порядок так хрупок, может, проблема не во мне, а в порядке?

– Вы вносите разлад и нарушаете правила, но надеетесь, что они будут справляться тихо, без шума? – фыркнул Тайный советник. – Так не бывает.

Я заставила себя не дернуться, но внутренне кипела: отчего каждое его слово звучит приговором – так, будто сама идея учить женщин – это диверсия против Империи? Они резали, как тонко заточенная бритва. Да, Ростопчин не повышал голоса, но от холода его голоса между лопаток бежал морозный пот.

– Значит, им придется учиться. Мир меняется, Александр Николаевич, даже если это раздражает тех, кто привык считать его нерушимой константой.

– Сколько вам лет, Ольга Павловна? – вдруг спросил он, круто изменив тему. – Вы мыслите, как юная «смолянка», начитавшаяся Байрона.

Меня будто ткнули иглой под ребра. Не возраст он хотел узнать – он упрекал. Обесценивал. Ставил мои слова в один ряд с девичьими восторгами, с пылкой наивностью, недостойной кафедры. И от этой снисходительности закипела не злость – ярость.

– Достаточно, чтобы не поддаваться иллюзиям, – отчеканила я. – И достаточно, чтобы не обрасти этим показушным цинизмом, – резко бросила ему в лицо, вытянув вдоль тела кулаки.

Он чуть приподнял бровь, но я не дала ему вставить ни слова.

– Я не девочка, Александр Николаевич. И не романистка, мечтающая о трибуне. Я знаю цену словам, потому что за каждое приходится платить.

– Возможно, – сказал Тайный советник, – вы не юная смолянка. А что хуже – взрослая женщина, которая решила, что ей позволено то же, что и мужчинам.

– А что же мне позволено? – едко спросила я. – Молчать?

Ростопчин чуть откинул голову: слова угодили в цель. Я почувствовала короткую дрожь удовлетворения – но тут же ее задавила. Обида запульсировала под кожей, гнев смешался со страхом, и я шумно выдохнула.

Он так и ответил. И мы молча разошлись у развилки коридоров. Мое лицо еще горело от обиды, но где-то внутри жила маленькая, упорная уверенность: пусть он называет мои слова юношеским пылом – именно пламя жжет старые стены, чтобы на их месте выросло что-то новое.

Глава 10

Три дня в университете было спокойно и тихо. В понедельник вечером, когда после короткой стычки с Ростопчиным, все еще звенело в ушах, я получила короткую записку за подписью княгини Хованской: «Отдохните от них немного, Ольга Павловна».

Во вторник из членов комиссии в университете не было никого, даже Тайный советник не явился. Моя уверенность в том, что он не признал меня, крепла все больше и больше. Судя по тону последней беседы, если бы узнал – уже непременно воспользовался бы всеми доступными средствами, чтобы выгнать меня из преподавания.

«Стоило вам появиться в университетских коридорах – и в мужских рядах началось сумятица».

Тьфу!

Было обидно. Хорошо, конечно, что он не узнал меня. Все же я оказалась права, и Ростопчин давно забыл о том незначительном эпизоде. Но тлела во мне крошечная надежда, что Тайный советник, про которого ходило множество слухов и который любил посидеть в полицейском участке, притворяясь совершенно другим человеком, окажется гораздо более открытым к новшествам.

Но нет.

Кажется, его чудачества и свободные взгляды заканчивались на нем самом. Остальным такой милости позволено не было, и пахло это все, конечно, ужасным лицемерием.

Доцент Белкин, с которым я задержалась после лекций во вторник, чтобы обсудить методику преподавания – его безумно заинтересовал сравнительный подход, который я использовала – посмеиваясь, сообщил, что Лебедева вызвали в министерство, потому-то он и не появляется в университете. И Комиссию тоже отозвала – но временно, для совещаний.

Я с трудом скрыла от Белкина довольную улыбку. Вот, о чем говорила княгиня Хованская в записке.

Конечно, их с мужем влияние было не бесконечным, и уже к пятнице Лебедев вернулся в университет. А вместе с ним – и князь Мещерин с коллегами по Комиссии. Без них неделя была чудесной, лекции проходили спокойно, даже Зинаида притихла, и с только донимали меня насчет лекции Великого князя, посещение которой было для них закрыто.

И потому в пятницу я отправилась в аудиторию преподавателей, чтобы поговорить с Сергеем Федоровичем. Встретил он меня безрадостной улыбкой. По спине пробежал неприятный холодок, и на заступничество княгини Хованской я посмотрела под совсем другим углом.

– Доброго дня, Сергей Федорович, – я заставила себя расплыться в благодушной улыбке.

Кустистые брови Лебедева взлетели на лоб, и я поняла, что обманный маневр не удался.

– Давайте сразу к делу, Ольга Павловна, – вот и вслух он подтвердил мои подозрения. – Что вам угодно?

Прищурившись, я присмотрелась к нему повнимательнее. Кажется, проведенное в министерстве время все же оставило на нем свой след. Или он затаился, выжидая удобный момент – одно из двух. Но, в любом случае, сегодня Лебедев впервые за все недолгое время нашего знакомства потрудился скрыть неприязнь ко мне.

– Я хотела поговорить с вами насчет лекции Великого князя, – осторожно и мягко начала я, решив ему подыграть. – В объявлении указано, что допускаются только студенты, и получается, что слушательницы женских курсов – с формальной точки зрения – не могут ее посетить. Но ведь они также являются учащимися и имеют право...

– На что? – князь Мещерин ворвался в наш разговор с ноги.

Он стоял на пороге аудитории, даже дверь закрыть не успел, а уже влез. Не без удовольствия я заметила отечность на его полном, одутловатом лице. И услышала отдышку.

– Ваши курсисточки намерены охмурить Его Императорское Высочество? – хмуро спросил он и подошел к нам.

Я скривилась. Даже не стала сдерживаться.

– Его Императорское Высочество, насколько мне известно, счастливо женат.

– Вот именно! – Мещерин вскинул указательный палец. – И потому вовсе не нуждается в скандалах, чтобы ваши барышни пытались забраться ему на колени или еще чего похуже.

– Ваше сиятельство! – воскликнула я с укором. – Вы переходите все границы допустимого. Слушательницы моих курсов – благовоспитанные барышни из самых разных сословий и семей. И вы не вправе их оскорблять.

– А эта ваша, остриженная под мальчишку? Курит и пьет как трактирщик, ругается похлеще извозчика! – Мещерин громко, напоказ фыркнул. – Натуральное шимпанзе.

Он взбесил меня так, что я была готова вступиться и за Зинаиду.

– Ваши обвинения – беспочвенны, – но я взяла себя в руки и холодно вздернула бровь. – Слушательницы курсов были допущены к лекциям при полном одобрении Государя-Императора. Раз уж он счел возможным обучение девушек... – и я многозначительно замолчала.

Мещерин дернул толстой щекой и покосился на Лебедева. Но тот молчал, хмурясь и скрестив на груди руки.

– Государя-Императора плохо проинформировали, – хмыкнул князь. – Будьте покойны, по результатам своей работы я непременно исправлю это опущение, и вы вместе с курсисточками отправитесь туда, где вам место – домой. Под опеку мужей, отцов, сыновей.

– Я – бездетная вдова, – напомнила ласковым голосом.

– Стало быть, вы и мужа своими выходками довели.

От подобного скривился даже Лебедев.

– Ну-ну, будет вам, Сергей Константинович, – забормотал примирительно. – А что до слушательниц ваших, Ольга Павловна... – замолчал, вздохнул и посмотрел на меня.

Я же чувствовала, как в груди разгорался пожар. Я стояла и прожигала Мещерина взглядом, только вот ему дела до меня не было. Конечно же, не чувствовал за собой ни вины, ни неправоты.

Тем временем Лебедев покачал головой.

– Нет, Ольга Павловна. Я такое позволить не могу. Коли желаете – пишите канцелярии Великого князя. А меня не впутывайте.

Мещерин издал снисходительный, победный смешок, чувствуя свое полное превосходство.

– Мне все понятно, Сергей Федорович, – отчеканила я и, щелкнув каблучками, развернулась, чтобы натолкнуться на пристальный взгляд Ростопчина, который стоял в дверях.

Мимо Тайного советника я пролетела, не глядя. Он едва успел шагнуть в сторону. Кажется, поздоровался – я только дернула головой. Нестерпимо хотелось выбраться на воздух и вдохнуть полной грудью. На улицу я шагнула, не запахнув накидки, и свежий весенний ветер ударил в лицо. Яркое солнце ослепило, и я сощурилась.

Знакомый извозчик призывно махнул рукой, приглашая в экипаж. Поколебавшись, я отказалась и пешком направилась в противоположную сторону, уходя подальше от набережной. Вскоре вышла к скверу, где лысые деревья покачивали голыми ветвями. Ничего, скоро уже появятся первые нежные листочки...

Пешие прогулки были не очень приняты в этом веке, но меня всегда успокаивали – в прошлой жизни я очень много ходила и потому вести сейчас жизнь кисейной барышни или затворницы никак не получалось. Незаметно для себя я прошла сквер, затем оказалась на бульваре, а после – уперлась в Гостиный двор на Невском проспекте.

Сама судьба указывала, что необходимо пройтись по лавкам и присмотреть для себя хотя бы шляпку! Жизнь здесь, во второй половине пятницы, кипела и бурлила. Вдоль Суконной линии шли ряды, где продавались ткани и нитки, а также женская одежда, обувь и белье; на Зеркальной линии предлагали ювелирные изделия, фарфоровую посуду, стекло и, конечно же, зеркала. По соседству были магазины для офицеров и книжные лавки. В Перинных рядах выставляли подушки и одеяла, и даже мебель.

Здесь можно было купить буквально все! Приходили в Гостиный двор люди всех сословий, и не только за покупками, но и просто погулять. Мимо меня прохаживались сейчас офицеры, барышни на выданье сбились в стайки и медленно прогуливались вдоль витрин – настоящая ярмарка невест.

Со всех сторон приказчики и мальчишки зазывали в свои лавки, перекрикивая друг друга. Я проходила мимо, посмеиваясь. Запудрить мозги и задурить голову, а потом обсчитать, обмануть и отрезать меньше ткани на целый аршин – это они умели.

Я как раз присмотрела себе маленькую и тихую лавку со шляпками, когда мое внимание привлекла громкая ругань. Женская.

– Ах ты чертов растяпа! Куда полез своими ручищами, свинья! Мне ридикюль сын с самого Парижу привез, а ты! Своровать его удумал! – прямо из дверей напротив вылетела дородная женщина.

За ней следом выскочили из лавки не то горничная, не то камеристка и приказчик. Последний держал в руках крохотную сумку, расшитую стеклярусом.

– Мадам, мадам! – кричал он. – Я лишь хотел поправить вам ремешок!

– Сгною! Да мой сын! Прикроет вашу богадельню за один день! – но женщина лишь пуще расходилась, никак не желая униматься. – Ишь чего удумали, ворье проклятое!

Она была еще не старой, не больше пятидесяти лет, но гримасы и полнота прибавляли ей возраста. И еще визгливый голос, который сверлом вколачивался в мои уши.

– Я таких как ты – вот где держу! – и женщина потрясла кулаком прямо перед носом у приказчика. – Держу и держала, и всегда буду! Нынче же пусть зовут городового! У меня пол двора свидетели, что ты у меня сумку пытался украсть.

И тут взгляд этой женщины упал на меня, потому что я стояла ближе всего к дверям, из которых она выскочила.

– Ну-ка, барышня, вас как звать?

– Ольга Павловна Воронцова, – не думая, механически ответила я.

– Ольга Павловна, душечка, пойдете ко мне в свидетели? Что вот этот вот, – и ладони женщины, унизанная кольцами и браслетами, указала на бледного как снег приказчика, – пытался у меня сумку своровать.

– Но я ничего не видела... – я мотнула головой, хотя сопротивляться этой дородной женщине было непросто.

Она буквально подавляла всех присутствующих собой.

– Как это не видели?! – взвизгнула она. – Да неужто вы в сговоре вот с этим вот?! – вновь указала на приказчика.

Женщина вопила еще не меньше пяти минут. Немного досталось мне, еще больше – лавке и бедняге-приказчику, а также горничной-камеристке и прохожим, которые пытались успокоить скандальную особу. Под конец она выдохлась и просто уехала. Спектакль был окончен, городового никто, разумеется, не позвал.

Сильно сомневаюсь, что у нее пытались что-то украсть. Скорее под весну обострилась душевная болезнь этой сумасшедшей...

– Барышня, – меня ласково под локоть тронул приказчик, который истово крестился все время, пока незнакомка, придерживаемая горничной-камеристкой, уходила прочь. – Извольте, я вам чайку налью-с. Благодарствую-с, что вступились за меня.

– Да я же ничего не сделала, – я отмахнулась, но все же позволила себя завести в лавку. – Действительно ничего не видела.

Внутри какой-то мальчишка рабочий поднимал с пола осколки. Кажется, та безумица расколотила здесь пару чашек.

– Эх, ты, – беззлобно попенял ему приказчик. – Велено же тебе было, держаться от мадам Ростопчиной подальше. Знаешь же ее норов.

– Кого?.. – переспросила я, услышав знакомую фамилию.

– Вы не местная, поди? – прищурился приказчик. – Барыня Ростопчина это, Елизавета Михайловна. Раз в неделю, как штык, вот так развлекается. Нынче нам не свезло... – забормотал он тихонько.

Интересно, много ли в Санкт-Петербурге Ростопчиных?..

На субботу был назначен благотворительный обед. До Пасхи оставалось ровно две недели, и на чаепитии у княгини Хованской в прошлое воскресенье меня пригласили принять в нем участие.

Заниматься благотворительностью считалось «хорошим тоном», только вот в это понятие все вкладывали разное значение. Княгиня Хованская устраивала обед для воспитанниц нескольких сиротских приютов Петербурга.

Поэтому рано утром мы с Мишей покинули квартиру и уселись в экипаж. Я решила взять с собой мальчика, чтобы развеялся. На будущей неделе нам предстояли похороны его бедной матери, а все прошедшие дни он старательно занимался с преподавателем, которого мне порекомендовали на чаепитии.

После Пасхи в реальных училищах будут короткие весенние каникулы, а затем я планировала устроить Мишу на последнюю четверть. Пусть сдаст экзамены, попробует свои силы, почувствует себя таким же, как и другие дети. Может, заведет друзей...

Когда мы свернули к зданию Попечительского Общества Красного Креста – а именно там проводился обед – я сразу заметила оживление. Снаружи, у широкого крыльца суетились слуги и молодые конторщики. Там же у входа сновали девушки в шерстяных платьях и широких передниках – старшие воспитанницы приютов. Иногда среди них мелькали лица дам, приподнимающих подолы длинных юбок, чтобы не запачкать их в грязной талой воде.

Мы вышли из экипажа и направились внутрь. В вестибюле было еще оживленнее: скрипели передвигаемые столы, стучали тяжелые медные подсвечники, кто-то торопливо расправлял скатерти.

Я сняла перчатки и сунула их в муфту, оглядывая зал.

– Ольга Павловна?!

Я обернулась, узнав по голосу княжну Софью Платонову.

– Какими судьбами? – девушка, чуть запыхавшись, остановилась рядом, удивленно меня изучая.

Я бы не узнала ее, не окликни она меня первой. В сером скромном платье и в светлой косынке, повязанной небрежно, так, что из-под края выбивались белокурые пряди, она была совсем на себя не похожа.

– По приглашению княгини Хованской, – я улыбнулась. – А вы?

– Батюшка – один их крупнейших жертвователей в Красный Крест. Сегодня здесь будет не только благотворительный обед, но и небольшой прием в честь меценатов, – торопливо отозвалась княжна.

Я кивнула и посмотрела на Мишу.

– Софья Григорьевна, познакомьтесь, пожалуйста, с моим воспитанником – Михаилом. Миша, познакомься с княжной Платоновой.

Я немного волновалась за мальчика, но за неделю занятий его манеры существенно выправились, и он весьма учтиво поклонился.

В груди загорелась теплая гордость.

Девушка же, если и удивилась, то никак этого не показала.

– Софья Григорьевна, не нужна ли вам здесь помощь? И моя, и Миши?

– Нужна, – княжна улыбнулась и поправила косынку. – Миша мог бы помочь сдвигать и расставлять скамьи, за это отвечает Лизавета, я отведу к ней.

Боковым зрением я заметила, как в противоположном конце коридора появилась княгиня Хованская в сопровождении нескольких дам. Поэтому, поблагодарив Софью за хлопоты и наказав Мише вести себя хорошо и никуда из зала не уходить, я направилась к Варваре Алексеевне. Только вот ее перехватили раньше: из подсобного помещения выскочила взъерошенная девушка и что-то принялась сбивчиво говорить.

Княгиня Хованская нахмурилась, а затем ее глаза расширились, и она приложила ладонь к губам. Я ускорила шаг и поймала обрывки беседы.

– Телега с продуктами… застряла у поворота к мосту... колесо… в промоине. Лошадь вырвалась, кучер послал меня пешком.

– Сколько времени назад? – по-деловому сухо спросила княгиня.

– Четверть часа… может, больше… – всхлипнула девушка.

К тому моменту я уже подошла к тесному кружку женщин, которых помнила по воскресному чаю.

– Ах, ну что за неприятность! – всплеснула руками баронесса.

– Ничего мужичью доверить нельзя, – графиня Шереметьева скривила носик.

– Что же делать теперь? – со всех сторон посыпались вопросы.

– Там рыба... сладкая сдоба...подарочные корзины для сироток... – продолжала всхлипывать девушка, вытирая лицо уголком платка.

Княгиня Хованская мимолетно нахмурилась и помассировала виски.

– Так, – сказала она твердо. – Довольно лить слезы понапрасну. В соседнем помещении мой муж и другие господа, которые прибыли на обед для меценатов. Они организуются, вышлют лошадей и людей с досками и цепями, чтобы вытянуть повозку. Баронесса, голубушка, придумайте пока, чем займем девочек, когда задержится обед: может быть, хор? Или стихи пусть читают по памяти? Екатерина Васильевна, могу на вас здесь положиться? – и, улыбнувшись, она посмотрела на графиню Шереметьеву.

Та кивнула, поджав губы. Но вслух ничего не сказала.

– А вы, Ольга Павловна, наша светлая голова, идемте со мной.

Вот так за две минуты княгиня Хованская организовала «своих женщин» и меня заодно. Баронесса и графиня отошли в сторону, жестами позвали в тесный круг еще нескольких дам и принялись что-то обсуждать. Варвара Алексеевна взяла меня под локоть и решительно увлекла в соседний зал. За нами, размазывая по лицу слезы, брела девушка.

– Всего-то колесо у телеги сломалось... – услышала я бормотание княгини. – Невелика печаль.

Я была с ней полностью согласна. Удивительно, как такая мелочь могла привести многих дам в замешательство.

Соседний зал оказался почти пуст – несколько кресел, обитых темно-синей парчой, были расставлены у большого овального стола, на котором уже стояли графины с водой, бокалы и лежали визитные карточки. Двое чиновников у окна оживленно обсуждали газету, неподалеку от них сидели несколько господ в сюртуках. Среди них – князь Хованский, который, увидев жену, поднялся и направился к нам.

– У нас неприятности, – торопливо проговорила княгиня, поймав его взгляд. – Застряла телега, в которой должны были подвезти продукты. Кажется, отвалилось колесо, а до подачи – всего час! Нужны лошади, люди, доски и цепи, наверное?..

Она с отчаянием вздохнула и хрустнула пальцами.

– Как все не вовремя! У нас сегодня будут присутствовать важные гости... мы будем собирать пожертвования... все должно быть идеально!

– Ничего непоправимого пока не случилось, – утешительно произнес князь и придержал жену за локоть. – Не беспокойтесь, я поговорю сейчас с управляющим. Он даст и людей, и лошадей. В крайнем случае – заплатим извозчикам, все снимут с телеги и привезут.

– Варвара Алексеевна! – из соседнего помещения раздался чей-то голос. – Прибыл Его сиятельство князь Апраскин.

– Ох, я должна встретить его лично, той весной он выделил сумму, которая покрыла обучение девушек в гимназии на год, – княгиня заломала руки, будучи не в силах разорваться.

– Я могу проследить за продуктами и телегой, – решилась предложить я то, что крутилось в мыслях последние несколько минут.

По правде, я сомневалась, потому что не знала, будет ли такое уместно. Все же хозяйкой обеда являлась княгиня.

Но она очень обрадовалась.

– Правда?! Ольга Павловна, не сильно вас это затруднит? Простите, я пригласила вас, а сама такое взвалила... – сокрушалась Варвара Алексеевна.

Я дернула уголками губ. Порой я забывала, что в этом мире к благородным дамам относились как к хрустальным статуэткам.

– Ничего страшного, я буду только рада помочь, – заверила я ее.

Она порывисто схватила мои ладони и улыбнулась.

– Вы – просто чудо, сам бог мне вас послал!

Пришлось закусить щеки, чтобы не фыркнуть. Было бы грубо, и княгиня меня не поняла совершенно.

Но да. С какой-то точки зрения в этом мир меня действительно послали.

– Доброго дня, Георгий Александрович, Варвара Алексеевна... Ольга Павловна?!

К нам со спины подошел Ростопчин. Меня видеть он был удивлен так же, как и я его.

– Какими судьбами, Александр Николаевич? – князь Хованский повернулся к нему.

– Думаю, такими же, как и вы. На обед для меценатов.

– Да? – тот искренне удивился. – Моя оплошность, не знал, что вы жертвуете на благотворительность.

Я перехватила не менее изумленный взгляд княгини Хованской.

Ростопчин, напротив, небрежно повел плечами.

– Я прошу прощения, господа. Нужно спешить, если не хотим задержаться с обедом еще сильнее, – я мягко вмешалась в этот странный обмен любезностями.

– Что у вас приключилось? – заинтересовался Тайный советник.

Князь Хованский коротко пересказал суть дела. И прибавил так неожиданно, что никто его не успел остановить.

– Александр Николаевич, не в службу, а в дружбу, не поможете нам? На благотворительный обед прибывают гости, мы с Ее светлостью должны их встречать...

И пока Ростопчин хмурил брови и подбирал слова для вежливого отказа, я решительно ступила вперед.

– Ничего страшного, Ваша светлость, я справлюсь сама, это не сложно.

Но этим, кажется, только подстегнула его.

– Конечно, я помогу, – сухо сообщил он князю и перевел взгляд на меня. – Сейчас не время для упрямства, Ольга Павловна.

– Это не упрямство, – возразила я. – Я просто боюсь, что, не дай бог, посею еще больше сумятицы.

Пятничный разговор в стенах университета по-прежнему стоял у меня перед глазами.

Укол достиг цели: князь и княгиня смотрели на меня, ничего не понимая, а вот у Ростопчина дернулись и сжались в узкую полоску губы.

– Кучер с извозчиком из-за меня передерутся, – с невинным видом продолжили говорить я, – или у телеги второе колесо отвалится – стоит мне поближе подойти.

– Поздно бояться, – процедил Ростопчин, почти не разжимая зубов. – Сумятица уже случилась. Теперь с ней нужно совладать.

Князь Хованский кашлянул в кулак и решил благоразумно не вмешиваться. Варвара Алексеевна тоже промолчала, но обменялась с мужем весьма многозначительными взглядами.

Я хотела что-то ответить, но не успела: Ростопчин отвернулся и шагнул к двери.

Ну, уж нет. Оставлять за ним последнее слово я не стану, мы не в Университете, где я находилась в его власти.

Застучав каблучками по паркету, я догнала его и пошла параллельно, но намеренно на расстоянии нескольких шагов.

Заметив, Ростопчин только усмехнулся.

– Вы не обижены, Ольга Павловна? Тем, что именно вас сослали на такое занятие?

– О чем вы? – я вздернула бровь.

– Вы – единственная нетитулованная дворянка среди знакомых княгини Хованской, – жестко пояснил он. – Почему-то не графиня Шереметьева спешит сейчас разбираться с телегой и колесом.

Я так удивилась, что даже подошла ближе, чтобы заглянуть ему в лицо. Не могла поверить, что он всерьез задал этот вопрос.

– Вы ничего не знаете, – я поджала губы. – Как все было.

– Не знаю, – с легкостью согласился Ростопчин. – Но со стороны выглядит именно так, как я сказал. Что вас отправили делать черную работу за благородных дворянок.

– Мне плевать, как выглядит со стороны, – буркнула я и отвернулась.

Стало почему-то неприятно. Словно испачкалась в чем-то липком и грязном.

– Вы-то почему согласились помочь? Раз считаете, что разбираться с телегой и колесом – черная, принижающая работа?

Ростопчин одарил меня острым взглядом искоса. На губах у него мелькнула усмешка.

– Не смог устоять перед вашим нежеланием. Терпеть не могу, когда мне отказывают.

Прозвучало так нагло и самонадеянно, что я воздухом подавилась.

– Неудивительно, что вы до сих пор не женаты.

Тайный советник развеселился еще хлеще.

– А вам это откуда известно, Ольга Павловна? Разузнавали обо мне у местных сплетниц?

– Вот еще! – я фыркнула.

К счастью, в тот момент мы добрались до выхода во двор, которым пользовались слуги, и неприятный разговор был поставлен на паузу.

Где-то глубоко в душе очень вредная часть меня хотела, чтобы Ростопчин потерпел фиаско в общении с разнорабочими и слугами. Но я также знала, что вряд ли этого дождусь, ведь мне было прекрасно известно о небольшом «хобби» Тайного советника и о том, что среди простых людей он чувствовал себя как рыба в воде.

Потому, поджав губы, пришлось наблюдать, как Ростопчин сошел с крыльца и легкой походкой направился к мужикам, которые снимали с телеги тяжелые ящики, в которых что-то звенело.

... – как не подсобить, конечно, подсобим, барин… – донесся до меня хрипловатый голос крепкого бородача с обветренным лицом. – Эй, Кузьма, тут барину потребно телегу вытащить с харчами для сироток... застряла, зараза...

Бородатый мужчина привел для помощи еще троих и как-то сконфуженно посмотрел сперва на Ростопчина, потом на меня и снова на Тайного советника.

– Тока эта, барин, там пути-то знатно размыло, карета не пройдет, на телеге придется... – сообщил он, сминая в руках фуражку.

И вновь покосился на меня. Ростопчин, проследив за его взглядом, обернулся и подмигнул мне.

– Вот уж какая неурядица, Ольга Павловна. Придется вам остаться.

И я не знаю, какая злая сила меня толкнула, но я фыркнула, гордо задрала нос и, спустившись с крыльца, прошествовала мимо Ростопчина прямо к мужику.

– Вас как зовут? – спросила я, рассматривая вблизи его рубашку из серого, грубого сукна, темный жилет-безрукавку из такой же дешевой ткани и неожиданно яркие голубые глаза.

– Матвей, барыня... – оторопело отозвался он и переступил с ноги на ногу.

На Ростопчина посмотрел почти умоляюще. Но неумолима была уже я.

– А меня Ольга Павловна, Матвей. Показывайте, где можно забраться на телегу.

– Вы с ума сошли? – раздалось недовольное шипение прямо над ухом.

Тайный советник подошел ближе, но коснуться не посмел.

– Достаточно демонстрировать свои способности, Ольга Павловна.

Я повела плечом, словно у меня муха зудела возле затылка, и требовательно взглянула на Матвея.

– Запачкаетесь... растрясетесь... в телеге-то... – бормотал он виновато, ероша волосы на затылке.