Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Я буду ждать вас в квартире, зайду первым с черного входа и поднимусь, пока экипаж довезет вас до парадного крыльца, – повторял – в какой раз – Александр Николаевич.

– Все пройдет хорошо. Я уверена, уже вечером мы отыщем что-нибудь полезное в архиве и получим козырь против Мещерина.

Мне пришлось наклониться, чтобы дотронуться до него рукой, ведь щепетильный Ростопчин устроился на сиденье напротив и за всю поездку даже не пытался меня коснуться. Но сейчас он перехватил мою ладонь и сжал между своих. Дернул щекой, намереваясь что-то сказать, но не успел. Раздалось громкое лошадиное ржание, а затем экипаж резко остановился, словно налетел колесами на препятствие, и нас здорово тряхнуло внутри.

Не удержавшись, я буквально слетела с сиденья прямо на Ростопчина, вдавив его в спинку, и он едва успел перехватить меня, потому что в следующее мгновение нас вновь повело, но уже в обратную сторону.

– Что за чертовщина! – рявкнул он.

– Ах ты раззява такой, как отхожу кнутом, будешь знать! – бушевал кучер. – Зенки вылупил и прешь, не глядя, тетеря, мать твою растуды!

– Вы в порядке? Не ушиблись? – Александр помог мне вернуться на сиденье, придержав за плечи.

Кажется, останутся синяки, потому что врезать ему в грудь было неожиданно больно.

– Да... думаю, да, – пробормотала, прислушиваясь к внутренним ощущениям. – Что там происходит? – потянулась, чтобы откинуть шторку, которая плотно закрывала окно.

– Осторожно, меня не должны видеть, – он чуть сдвинулся и не убрал ладонь с моего плеча.

Кивнув, я приникла лицом к окну.

– Кажется, нам дорогу повозка перегородила... что-то из нее высыпалось... – неуверенно произнесла я, поскольку со своего места не видела всей картины.

– И впрямь раззява, – Ростопчин покачал головой. – Вы действительно в порядке? Как ваше плечо? Мы можем вернуться, только скажите.

– В порядке, – упрямо сжав губы, подтвердила я, борясь с внутренней дрожью.

Все же я успела здорово напугаться за те несколько мгновений.

– Барыня! Миленькая, простите, – кучер постучал по внешней стенке экипажа. – Черт этого олуха дернул наискось броситься, лошадки чуть не потоптали друг друга. Мигом поедем, потихонечку, барыня!

– Ничего-ничего. Со мной все хорошо.

– Простите, Христа ради, как нарочно, он выскочил, дурак! – продолжал убиваться кучер. – Ну-ну, тихо-тихо. Испужались, да? – кажется, это сказал уже лошадям.

Когда экипаж тронулся, я охнула и машинально вцепилась ладонями в край сиденья. Выразительно на это поглядев, Ростопчин протянул руку и осторожно убрал две пряди с моего лица, заведя за ухо. И я вновь вздрогнула, но уже от его прикосновения.

Кожа под его пальцами вспыхнула, будто он провел не рукой, а раскаленным лезвием. Сердце предательски дернулось, и я закусила губу, чтобы не выдать себя. Александр задержал руку на мгновение дольше, чем следовало бы, и медленно отдернул пальцы, и я услышала, как он выдохнул – тихо, через нос, будто только что выдержал натиск.

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Он смотрел так, как не должен был смотреть. Не в этом экипаже, не сейчас. Его взгляд был внимательный, будто он пытался выучить наизусть каждую черту.

Я сглотнула. Хотела отвернуться – не смогла.

– У вас шляпка слетела, – сказал, наконец, Ростопчин напряженным голосом и склонился, чтобы подобрать ее с пола.

Тайком от него я выдохнула и только тогда почувствовала, как сама была напряжена.

Оставшийся путь занял не больше четверти часа и прошел без происшествий. Как было условлено, экипаж остановился сперва у черного входа в доходный дом, и Ростопчин спешно его покинул, на прощание дотронувшись пальцами до моей щеки. Впрочем, прикосновение было едва ощутимым, невесомее, чем трепет крыльев бабочки. Может, мне и вовсе оно привиделось.

Выдохнув и взяв себя в руки, я приготовилась в свой черед покинуть экипаж. Стояло мне оказаться снаружи напротив парадного крыльца, как швейцар Степан заполнил весь двор своим радостным басом.

– Ольга Павловна! Голубушка, вы наша! Вернули-с! – он почти распростёр руки, но одернул себя в последний момент. – Ох, уж как мы за вас волновались! Баба ваша – Настасья – лицом белая ходила!

– Я тоже рада тебя видеть, Степан, – с улыбкой сказала я и бодрой походкой направилась к крыльцу.

Искренняя, непоказная радость швейцара меня странным образом успокоила, и я почувствовала себя гораздо увереннее.

– Что же вы без вещичек? – проницательно спросил он. – Али нас навсегда покинули?

– Нет, конечно, не навсегда. Я сегодня так, хочу забрать кое-что, но вскоре обязательно вернусь, – я поднялась на крыльцо, торопясь войти, но огромный Степан перегородил мне дорогу.

Он как раз и не спешил уходить, явно намереваясь поболтать.

– А правду про вас говорят, Ольга Павловна? – понизив голос, он приготовился собирать сплетни. – Ну, что вы вроде как виноватая...

– Нет, это не так, – железным голосом отрезала я, и первоначальная радость померкла. – Не нужно верить всему.

– Да вы что, барыня, побойтесь Бога! Никому-то я не верил и всем говорил, что они дураки, а вы – хорошая, честная барыня, не могли бы на царя-батюшку порчу навести.

Моргнув, я попыталась понять, откуда взялась порча и причем здесь император, но быстро махнула рукой. В квартире ждал Ростпочин, уверена, он уже нервничал и ругался, что я до сих пор не поднялась.

– Мне нужно пройти, Степан, – твердо заявила я, и швейцар опомнился.

– Ой, простите, барыня, язык у меня, как помело́, заболтал вас, – он посторонился и широко распахнул для меня дверь. – А все же здорово, что вы вернулись. И ваш тот знакомый как справно подгадал... – он продолжал нести какую-то чепуху, к которой я уже не прислушивалась.

Не после порчи и царя-батюшки.

Торопливо стуча каблучками, я поднялась на свой этаж и уже приготовилась войти в квартиру, когда сбоку из закутка шагнула тень, чья жесткая ладонь закрыла мне рот, и я почувствовала, как в бок уперлось кругленькое дуло револьвера.

– Ну, здравствуйте, мадам Воронцова.

Тело среагировало раньше сознания – дернулась, будто хотело вырваться, но хватка была железной. Воздух и крик застряли в горле. Сердце сжалось в судороге, забилось быстро, как крылья пойманной птицы.

Прикосновение револьвера к ребрам казалось нереальным, будто во сне. Но голос… Голос вытрезвил. Этот голос невозможно было перепутать ни с каким другим.

Меня обдало жаром и тут же накрыло ледяной волной. Липкий страх пронзил все внутри. Пальцы задрожали, дыхание стало хриплым. Паника поднималась со дна живота, и я с трудом удерживала ее в узде.

Мещерин.

– Долго же я вас высматривал. Как вам небольшой спектакль с тупым возницей? Пришелся по душе? Ну а я смог выиграть время, – жарко зашептал он мне на ухо.

Забывшись, чуть сдвинул пальцы у моего рта, и одновременно с этим я вынырнула из омерзительного оцепенения и укусила их, сомкнув челюсть.

Мещерин коротко, резко выругался, зарычал и второй рукой ударил револьвером не в бок, а в раненое плечо, и теперь взвыла уже я, но довольно быстро он вновь закрыл мне рот.

– Молчи! Молчи, иначе убью прямо сейчас! – прохрипел князь.

Я скосила глаза на дверь квартиры, возле которой происходила вся эта возня. Стены были толстыми, едва ли Ростопчин нас слышал.

Я уже не знала, чего хотела больно: чтобы он прямо сейчас вылетел в парадную или, наоборот, оставался в квартире.

– Зачем же вы приехали сюда, Ольга Павловна? Что-то забыли? – продолжал нашептывать Мещерин, и от его дыхания по шее растекались мурашки омерзения. – Ну, что же мы, не будем стоять на пороге. Заходите! – и он вновь воткнул револьвер мне под ребра.

А я толкнула дверь.

Глава 20

В прихожей было темно. Не ожидая этого, я запнулась о ковер и чуть не упала, но хватка Мещерина удержала меня на ногах. Все двери были закрыты, и лишь дальше в глубине коридора виднелась узкая полоска света.

– Это что за чертовщина? – пробормотал мужчина.

Я часто-часто заморгала, чтобы глаза побыстрее привыкли. В парадной, напротив, освещение было ярким, и сейчас, оказавшись в темноте, я не видела ничего.

– Идите, мадам, – грубый тычок в бок револьвером и толчок в плечо. – Почему нигде нет света? Вы что-то скрываете?

Двинувшись на ощупь, я облизала пересохшие от волнения губы.

– Вам ведь прекрасно известно, князь, что я не была дома несколько недель, – сказала нарочито громко, чтобы Ростопчин меня услышал.

Ведь он был где-то в квартире. Наверное, звуки нашей возни из парадной все же донеслись до него, потому он и не выскочил в прихожую.

– Тише, Ольга Павловна, – скривился Мещерин. – Вы все же у меня на крючке, извольте не дерзить.

И он еще сильнее прижал револьвер к моему телу. Как будто я могла о нем забыть!

– Толкайте, – приказал он, когда я в нерешительности остановилась напротив единственной приоткрытой двери, что вела в гостиную.

Послушно я протянула руку и коснулась створки. Она открывалась внутрь, и потому, когда мы вошли, то часть комнаты – с правой стороны – была нам не видна.

– Так зачем приехали, Ольга Павловна? – усмехнулся Мещерин, чуть расслабившись, стоило нам оказаться на свету.

– Не ваше дело, – одновременно со словами из-за двери шагнул Ростопчин и вцепился в руку князя, в которой тот сжимал револьвер, отведя ее подальше от моего бока.

Случайно или намеренно, но Мещерин нажал на курок, и выстрел в небольшой гостиной прогремел оглушающим раскатом. Сделав пару шагов, я вскинула ладони к ушам, в которых все еще гремел гром, а мужчины, сцепившись, покатились по полу. Их драка сопровождалась отборной руганью, взаимными проклятьями и криками. Извиваясь, они сшибли несколько стульев и ударились о сервант, в котором жалобно зазвенели чашки. Поочередно мужчины оказывались друг на друге, орудуя кулаками, и в неразберихе я никак не могла улучить момент, чтобы треснуть Мещерина по голове чем-то тяжелым. Все боялась ненароком задеть Ростопчина. Но зато смогла поддеть ногой и отпихнуть револьвер князя под низкую софу.

Все закончилось внезапно. Стихла ругань и проклятья, и воздух сотрясли несколько сильных ударов, сопровождаемые хлюпающими звуками. Мещерин безвольно дернулся, распластавшись на полу, а Ростопчин слез с него и отполз к софе, прислонившись спиной. Одной рукой он растирал запястье другой, и я видела следы чужой крови на сбитых костяшках.

Лицо Мещерина было изрядно подпорчено, нос разбит, под глазом уже наливался синяк и отек, да и Александр Николаевич выглядел немногим лучше. Разве что находился в сознании.

– Нужно связать его чем-то, – пробормотал он сквозь зубы.

Во время драки куда-то подевался его шейный платок, как и несколько верхних пуговиц на воротнике расхристанной на груди рубашке. На белоснежной ткани алели свежие капли крови. Сюртук Ростопчин снял сам, а вот жилет был сорван с одного плеча и болтался на другом.

– Я принесу, – торопливо я подхватилась и бросилась в спальню, выудила из гардероба несколько ремешков и платков, и вернулась с ними в гостиную.

Мещерин уже стонал, придя в себя, и поспешно я протянула находки Ростопчину, и тот весьма умело связал князя по рукам и ногам и снова отполз к софе. У него на левом виске проступил отчетливый след кулака. Только бы не сотрясение...

Ступая на деревянных ногах, я подошла к нему и опустилась рядом на пол и только тогда заметила, что руки дрожали. Интересно, как я умудрилась донести ремни?..

– А где люди князя Хованского? – спросила отчего-то шепотом.

– Я велел им оставаться снаружи, у черной лестницы... – отозвался Ростопчин.

Я чувствовала исходившее от него напряжение. Кажется, угар короткой драки еще не покинул его полностью, и не притупились вызванные ею эмоции. Александр был готов вскочить и вновь ринуться в схватку, потому и ощущался натянутым, словно тетива лука.

Я взглянула на него украдкой. Его щека наливалась синим, у виска пульсировала жилка, но он сидел, будто не замечая боли. Спина прямая, плечи напряженные, глаза – все еще темные, как грозовые тучи. В них не было привычного спокойствия и легкой насмешки, только чистая ярость и... что-то еще. Глубокое, выжигающее изнутри.

Словно почувствовав, Ростопичн медленно повернул голову. Его взгляд опустился на мои трясущиеся руки. Молча он протянул свою – теплую, крепкую – и накрыл мою ладонь.

– Господи, я так испугалась... – призналась сбивчивым шепотом.

– Я тоже.

А вот его откровение стало для меня полнейшей неожиданностью.

– Когда услышал голос Мещерина и ваш вскрик в парадной, – прибавил он. – Чуть не вышиб дверь, но потом вы выругались, и у меня отлегло на душе, – неосознанным жестом Ростопчин потер ладонью грудь.

Невольно я проводила его движение взглядом и коснулась им расстегнутой рубашки. На груди в разошедшемся вороте виднелась полоска обнаженной кожи. Я не собиралась глазеть, но взгляд не слушался, застрял – в ямке между ключицами, в движении его кадыка. Я заметила, как тонко и плотно на нем сидит рубашка, как она прилипла к телу после схватки, подчеркивая рельеф груди.

Тепло разлилось по щекам, и я поспешно отвела глаза.

До того, как Ростопчин заметил мой совершенно непотребный взгляд, мы услышали шум из парадной. Дверь так и осталась незакрытой после того, как Мещерин втолкнул меня в квартиру. Шумно топая, на этаж поднимался швейцар Степан.

– Ольга Павловна! – разнёсся его зычный бас. – Приключилось чего? Громыхало...

Я поднялась, и Александр Николаевич тут же встал следом.

– Это Степан, наш швейцар.

– Отправьте его вниз. Не говорите ничего про выстрел и драку. Соврите, – сквозь зубы коротко велел он, и я не стала ни спорить, ни задавать вопросы.

Развернулась и заспешила в прихожую, попутно закрыв дверь в гостиную, чтобы ничего нельзя было увидеть.

Степан, озадаченно потирая шею, стоял посреди площадки на этаже.

– Все в порядке, – чуть задохнувшись, сказала я, едва показавшись в прихожей. – Кресло случайно уронила, вот же я неловкая.

– А-а-а-а... – протянул он с сомнением. – А знакомого-то своего встретили?

– Какого знакомого?

– Ну, который к вам поднялся, ровнехонько незадолго до вашего появления. Я ж еще внизу сказал вам, что он справно времечко подгадал.

Вот же черт!

Оказывается, среди глупой болтовни Степана притаилась настоящая жемчужина! Которую я упустила.

Знакомым, очевидно, оказался князь Мещерин.

Но что бы я успела сделать? Ростопчин ведь уже находился в квартире, я бы не смогла с ним связаться...

К чему об этом сейчас думать? Все уже произошло.

Мысленно я махнула рукой и улыбнулась Степану.

– Не встречала никого. Может, разминулись?.. – задумчиво поднесла ладонь к подбородку.

– Да? – крякнул швейцар. – Чудно! Мне-то он и квартирку вашу назвал, и как зовут, и что он ваш этот... ну, кто тоже детишкам в школе преподает...

– Не знаю, Степан, – я развела руками. – Может, через черный ход ушел? Или не ко мне он направлялся вовсе, обманул тебя.

– Да мимо меня мышь не проскочит! – разгорячился швейцар и лупанул себя кулаком по груди.

Я же сделала строгое лицо.

– Все, Степан, некогда мне.

– Ой, Ольга Павловна, прощения просим-с, не хотели-с отвыкать, – сразу же перешел он на заискивающий тон.

Смягчившись, я кивнула.

– У меня все хорошо, не тревожься. Ступай лучше вниз, чтобы мыши не проскакивали.

Швейцар угодливо засмеялся и начал пятиться к лестнице, а я же закрыла, наконец дверь и выдохнула. Когда вернулась в гостиную, Мещерин уже не просто валялся на полу, а сидел, по-прежнему связанный и к тому же еще с кляпом. Наверное, пытался кричать, пока я говорила со Степаном.

Ростопчин же стоял у плотно зашторенного окна. Он уже успел надеть сюртук и отыскать шейный платок, и даже прикрыть им разорванную рубашку, мудрено завязав на шее. Вкупе со следами драки на лице, каплями крови на белоснежной ткани смотрелось забавно, но усилием воли я подавила улыбку и подошла к нему.

Заплывшие от ударов глаза Мещерина провожали каждый мой шаг, выжигая клеймо исходившей от него ненавистью.

– Почему вы сказали ничего не говорить Степану? – шепотом, чтобы не услышал князь, спросила я.

– Не нужно, чтобы знали посторонние, – также тихо ответил он, косясь одним взглядом на Мещерина.

Тот как раз принялся дергаться, извиваясь всем телом и пытаясь избавиться от веревок. Его потуги нервировали и пугали, и я обхватила руками локти и сразу же почувствовала, как теплые ладони Ростопчина легли на плечи.

– Я привязал его к стулу. Никуда не денется.

Словно в ответ, Мещерин что-то замычал, бешено выпучив глаза. Меня передернуло от отвращения и неприязни, и я поскорее отвернулась, уткнулась подбородком в плечо Александра.

– Здесь есть водопровод и ванная комната. Вам бы смыть кровь.

– Сперва нужно привести людей князя Хованского. Я спущусь к ним по черной лестнице и позову. Не побоитесь остаться с ним одна? Буквально на несколько минут. Он крепко связан, никуда не денется, – заговорил Ростопчин глубоким, убаюкивающим и успокаивающим голосом.

– Не побоюсь, – ответила решительно и покосилась на два револьвера, которые лежали на столе рядом с нами.

Один точно принадлежал Мещерину, а второй, выходит, Ростопчину. Почему же он его не использовал? Почему буквально заставил князя выстрелить, выкрутив тому руку? Ведь мог треснуть чем-то тяжелым по голове, и тогда бы обошлось без пальбы и без драки.

Нахмурившись, я твердо решила, что непременно обо всем расспрошу Александра Николаевича.

– Вот и славно. Вы умница, Оля, – сказал он тихо и, покосившись на Мещерина, все же приблизился ко мне и оставил на лбу целомудренный поцелуй. – Я очень быстро.

– Почему вы меня ненавидите?

Я вскочила, как только Ростопчин покинул квартиру. Времени оставалось немного, уже вскоре Мещерина увезут, и я сильно сомневалась, что когда-либо смогу переговорить с ним с глазу на глаз.

К князю я подошла не без опасений. Конечно, Александру Николаевичу я верила. Если он сказал, что крепко связал Мещерина, и тот никуда не денется, значит, так и есть. Но приближаться к человеку, который четверть часа назад сунул мне под ребра револьвер, было все равно страшно.

Я остановилась в нескольких шагах от князя и осмотрела веревку, хотя бы визуально убедилась, что она действительно обхватывала Мещерина вместе со стулом. Вытаскивать кляп было брезгливо невероятно, и я постаралась наклониться как можно сильнее, лишь бы не подходить к нему совсем близко.

Выпучив глаза, словно мертвая рыба, князь внимательно наблюдал за каждым моим движением.

Он мог, конечно, закричать, этот риск я осознавала. Но едва ли кто-то придет к нему на помощь. Скорее, Ростопчин меня отругает, если услышит.

Поборов брезгливость и дрожь, я вытащила тряпку у него изо рта и отложила в сторону.

– Так почему? Что я вам сделала?

Мещерин, едва я убрала кляп, закашлялся – хрипло, надсадно, так что на лбу выступили капли пота. Я стояла в стороне, прислушиваясь к этому кашлю и ощущая, как нарастающая тошнота подступает к горлу. Мне было мерзко от одного его вида: обвисшее лицо, судорожные подергивания подбородка, слюна на губах.

– Я вас презираю, – оскалился он, глядя мне в глаза снизу вверх. – Вы и вам подобные… Выскочки, забывшие свое место.

Он кашлянул снова, сплюнул и с трудом выпрямился на полу, насколько позволяли веревки, и поднял на меня глаза. В них застыло не безумие, не ярость, а горькая, старая обида. И что-то еще. Глубокое, темное.

– Вы, такие как вы... вы размываете границы. Врываетесь туда, где женщинам не место. Вы не понимаете, что это подтачивает саму основу – рушит здание, на котором держится Империя!

Он говорил все громче, сипло, срываясь.

– Все, что я делал, я делал ради порядка. Ради целостности. Ради государства. Я всю жизнь боролся за то, чтобы все оставалось на своих местах. Мужчина – мужчина. Женщина – женщина..

Он замолчал, тяжело дыша, и, сжав кулаки, продолжил – уже тише, с хриплой злостью.

– Вы – как ржавчина. Вас немного, но вы разъедаете. Вы внушаете другим женщинам, что у них тоже есть голос. Что они имеют право учиться, спорить, выбирать. А это ложь. И вы знаете это. Я не родился сильным. Я стал им. Ценой стыда, самоконтроля, боли. Я стал идеальным чиновником, идеальным слугой Империи... А вы – вы одна, с этой вашей дерзостью, перечеркиваете все, чего я добивался.

Он перевел дыхание, а затем тихо, почти вымученно добавил.

– Я не хотел вашей смерти, мадам Воронцова. Я хотел, чтобы вы замолчали.

– А смерть Зинаиды? Ее тоже не хотели?.. – спросила я, прищурившись.

Казалось, я наступила в бездонную, очень вонючую и грязную лужу. Вот как ощущались слова Мещерина.

Услышав имя, он лишь дернул плечом. Будь руки свободны, уверена, он бы еще отмахнулся.

– Безмозглая, бесполезная идиотка, – князь поморщился. – Ей была поручена одна-единственная вещь, но она умудрилась испортить и ее.

– Что вы ей поручили? Убить меня?

Мещерин не ответил, лишь бросил на меня кислый взгляд, и ледяная дрожь прошла по телу.

– Что я вам сделала? – вырвалось невольно. – Я же ничего не отнимала у вас. Я лишь хотела дать другим. Возможность учиться, познавать, смотреть на вещи под иным углом...

Я говорила вслух, но общалась уже скорее с собой, чем с ним. Князь, очевидно, помутился рассудком, в здравом уме на подобные безумства человек не пошел бы.

– А сегодня зачем вы поехали за мной? Хотели побеседовать? – хмыкнула я с горечью и смело встретила его взгляд. – Вы обыкновенный лжец и трус! Вы соврали даже сейчас, когда сказали, что не желали мне смерти. Но именно этого и добивались, когда приставили револьвер к моим ребрам!

– Что здесь происходит?! – взволнованный Ростопчин в сопровождении двух мужчин в неприметной одежде ворвался в квартиру.

Коридор он пересек бегом и так грохнул дверью, что с потолка отвалился кусок побелки.

– Зачем вы вытащили у него кляп? – повернувшись, Александр строго на меня посмотрел.

Его глаза метали молнии, взгляд пылал решимостью и злостью.

– Я испугался за вас, когда еще в парадной услышал его голос! – добавил он и сжал кулаки вытянутых вдоль тела рук.

Будь мы наедине, он бы, несомненно, добавил что-то еще, но присутствие посторонних заставило его замолчать и перевести тяжелое дыхание.

– Слюнтяй, каким же ты оказался слюнтяем, – выплюнул Мещерин. – Повелся на бабью юбку! Я возлагал на тебя такие надежды, уж после своей матери ты имеешь представление, каковы женщины на самом деле!

У Ростопчина сделалось страшное лицо, я всерьёз испугалась, что он кинется на насмешливо улыбавшегося князя с кулаками. И двое мужчин, присланных Хованским, подумали о том же: они приблизились к нему, словно готовились перехватить.

– Вам-то откуда знать, каковы женщины, – справившись с порывом, низким, стылым голосом спросил Александр. – Вы никогда не были ни с одной, потому как вы...

Его слова потонули в потоке отборнейшей ругани Мещерина. Он брызгал слюной, сыпал проклятьями и вопил так, что закладывало уши. Лицо его покраснело, стало почти бордовым – так и до сердечного приступа недалеко, а я искренне желала ему пожизненной каторги.

По разбитым губам Ростопчина скользнула довольная, поистине сардоническая усмешка, и на мгновение я увидела в нем господина Тайного советника. Сурового, жесткого, с нахмуренными бровями и въедливым прищуром – такого, каким он предстал во время нашей первой встречи в Университете. Затем он посмотрел на меня, и его лицо смягчилось. Недовольство, однако же, полностью не ушло из взгляда.

– Идемте, Ольга Павловна, – сказал он тихо. – А вы, господа, верните на место кляп. Князю лучше с ним. И спускайтесь по черной лестнице, – обратился уже к людям Хованского.

Послушно я сделала несколько шагов, а затем спохватилась.

– Погодите! Документы, мы же приехали за ними!

На лице Ростопчина отразилось удивление, но затем он вспомнил и кивнул.

– Конечно. Их тоже следует забрать. Правда, теперь доказательств причастности Мещерина к злодеяниям больше, чем мне хотелось бы, – хмыкнув, он галантно уступил дорогу, когда я направилась в кабинет.

Находиться дома после длительного отсутствия было странно. И непривычно. Все казалось знакомым и чужим одновременно. Рассеянно я провела ладонью по столешнице, скользя взглядом по книжным полкам. Когда-то я проводила здесь часы, готовясь к лекциям.

– Как вы думаете... теперь, когда вскроется правда, я смогу вернуться? Снова преподавать?.. – спросила я, стоя к Ростопчину спиной.

В ответ услышала смущенный вздох, что плавно перетек в тихое покашливание. Он прочищал горло, подбирал слова, как перед неприятным признанием.

– Я не думаю, что правда вскроется, – наконец сказал он. – Или, точнее, ей не позволят вскрыться.

Я обернулась.

– Почему?

– Потому что правда неудобна. Представьте: князь, человек с высоким положением и должностью, оказывается замешан в преступлении, да еще и в таком! Он втянут в дело, связанное не только с вами, но и с самим институтом женского образования, и с безопасностью государства, и – дьявол побери – с репутацией высших кругов. Скандал будет ужасный. Его подхватят газеты, революционеры будут требовать голову Мещерина, консерваторы открестятся от преступлений, но поддержат взгляды, либералы снова заговорят о реформах...

Он резко выдохнул, дернул щекой и поморщился, нечаянно задев следы недавней драки. Затем продолжил.

– Именно поэтому никто не заинтересован в том, чтобы предать дело огласке. Его попытаются замять. А князь Мещерин... исчезнет с глаз, его отправят в отставку или за границу.

– А я? – выдавила я и устыдилась тому, как жалко прозвучал голос.

Ростопчин снова посмотрел на меня. Отметины все сильнее проступали на его лице.

– А вы станете напоминанием. Опасной, неудобной фигурой. Вы не сделали ничего дурного, но были в центре истории. И для многих будет проще, если вы также исчезнете с глаз.

Я сжала кулаки. Хотелось закричать, что это несправедливо, но лучше многих я знала, что справедливости не существует. К горлу подступила обида, и я впилась в столешницу пальцами, словно пыталась удержаться на ногах.

– Ольга… – он шагнул ближе. – Посмотрите на меня.

Я не смогла. Веки дрожали, слезы готовы были хлынуть, стоило только моргнуть.

Тогда Александр сам подошел. Осторожно, словно боялся спугнуть. Его сильные, теплые ладони легли на плечи, и он притянул меня к себе, словно безвольную куклу. Вжавшись щекой в грудь, я вдохнула его запах. Немного крови, немного пота, немного терпкой горечи.

– Все наладится, – произнес он, поглаживая мой затылок. – Не позволят вернуться в Университет, вы всегда сможете попробовать себя в другом месте. В другом городе.

– А вы?.. – спросила я и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.

Вопреки ожиданиям, после моего вопроса Александр посерьезнел. Я надеялась на поцелуй, но он слегка отстранился и тихо сказал.

– Дайте мне еще немного времени, Оля. Я разберусь с матерью.

– Как вы это сделаете?

В голосе невольно прорезалась горечь, и я мысленно себя выругала. Неправильно упрекать в поведении мадам Ростопчиной ее сына.

Он притворился, что не заметил в моем вопросе укора.

– Даже на матушку найдется управа, – невесело хмыкнул он. – Ну, хватит об этом нынче. Мы должны спешить.

Доходный дом я покинула через парадную дверь, а вот Александр спустился по черной лестнице. Не хотелось порождать лишние слухи и давать Степану повод молоть языком, ведь лицо Растопчина и сбитые костяшки красноречиво говорили о недавней драке. А с моей подмоченной газетенками репутацией это могло быть истолковано весьма и весьма превратно.

Потому я вышла одна, махнув на прощание Степану. Тот, конечно же, проводил меня недоверчивым взглядом. Сплетен не миновать, но к ним я уже привыкла.

Стоило мне пересечь внутренний двор и подойти к мостовой, как в шаге остановился экипаж, и из него выглянул Ростопчин.

– А где Мещерин? – удивилась я, когда он помог мне залезть, и я устроилась на сиденье.

– Поехал в другом, конечно же, – Александр приподнял брови в насмешливом удивлении. – О чем-то недоговорили с ним? – спросил с прохладцей.

Закатив глаза, я пропустила его упрек мимо ушей.

– Вы не позволили бы с ним встретиться лицом к лицу, а я хотела кое-что для себя прояснить.

– И как? – все с тем же недовольством поинтересовался Ростопчин. – Прояснили?

Усмехнувшись, я пожала плечами.

– Не уверена. Я думала сперва, что у него ко мне что-то личное... Вы же знаете, я страдаю потерей памяти и не могу поручиться за свое прошлое...

Взгляд Ростопчина немного прояснился, и он бегло улыбнулся.

– Едва ли вы с князем были знакомы.

– Вам что-то известно? – во рту тотчас пересохло, и я вцепилась ладонями в обивку сиденья, напряжённо замерла в ожидании ответа.

Еще ни разу мы не касались этой темы, а ведь он ездил в городок N уже после разговора с князем Барщевским, и я подозревала, что он намеревался разузнать о моем прошлом. Но боялась задать этот вопрос.

– Немногое, – он пожал плечами, и сковавшее меня изнутри напряжение ослабло. – В том городе орудовала шайка, которая грабила одиноких путешественников. Там же находится большой железнодорожный узел, есть даже вокзал. Я был в архиве, листал старые подшивки. Молодчиков поймали спустя полгода после того, как мы с вами встретились в полицейском управлении. Думаю, вы были одной из их жертв...

Я слушала его, затаив дыхание, боялась даже пошевелиться, и когда Ростопчин замолчал, почувствовала, что по телу дрожью прокатилось облегчение.

– Что с вами? – он встревожился, неверно истолковывал мою реакцию. – Мне не следовало заговаривать об этом. Я думал, что смогу что-то разузнать, но горькая правда состоит в том, что вы, Оленька, возможно, так никогда и не узнаете, кем были до того страшного дня.

От сочувствия в его словах мне сделалось стыдно и радостно одновременно. Александр искренне переживал из-за моей мнимой потери памяти, а я его обманывала, но как иначе?.. Поэтому я сделала то, что могла: склонилась к нему и горячо, крепко сжала его пальцы.

– Ничего страшного, я уже свыклась с этим, прошло ведь почти четыре года. Прошлое не так важно, когда есть будущее, – и улыбнулась, глядя ему в глаза.

Ростопчин с трудом сглотнул – я видела, как заходил, дернулся кадык – и обеими руками накрыл мои ладони. Он хотел что-то сказать, но я опередила.

– Только если вас не сильно будет смущать женщина без прошлого.

Он посмотрел на меня с укором и фыркнул.

– Вы не смущали меня, даже когда стояли у кафедры и наводили смуту всюду, где ни появлялись.

Услышав, я расхохоталась. Сейчас и впрямь забавно было вспоминать наши первые столкновения, словесные перепалки и непримиримые взгляды на жизнь и устройство общества. Как же все изменилось...

– Это останется между нами, и точка. Не думаю, что ваш добрый друг, князь Барщевский, решит признаться в служебном подлоге еще кому-то, кроме меня, – Ростопчин продолжал веселиться.

– Не думаю, – в тон ему отозвалась я.