Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Он на миг опустил голову, будто справлялся с собой. А потом вновь поднял на меня глаза – потемневшие, полные отчаянной решимости.

– Поэтому я не смог донести. И никогда не смогу.

Я отвернулась – не от злости, не от стыда, а чтобы он не видел, как задрожали губы. Моргнула. Один раз. Второй. Веки будто налились свинцом, и взгляд расплывался. Мне казалось, все трещит по швам.

И внутри, и снаружи.

– Вы поэтому отозвали свою кандидатуру из комиссии, – догадалась я.

Ростопчин кивнул.

– Оставлять вас на растерзание князя не хотелось, но смотреть на вас – мука. Впрочем, не смотреть – тоже.

Он ведь практически признавался в любви, но каким же горьким было это признание. Какой же жгущей волной оно разливалось по груди.

– Как ваше настоящее имя? – резким вопросом Ростопчин круто переменил ход разговора.

– Ольга.

И это было правдой.

– Как вы оказались в полицейском управлении города N?

Допрашивать меня чувства ему, однако, не помешали.

– Вы же тоже в нем как-то оказались, – буркнула, защищаясь. – В неподобающем виде.

– Изволите шутить? – он изогнул бровь.

– Нет, просто не понимаю, почему вы так жестко спрашиваете с меня за то, что с легкостью простили себе.

С шумом Ростопчин втянул воздух, и крылья носа затрепетали в такт тяжелому дыханию.

– Потому что, покрывая вас, я тоже теперь рискую. И имею право знать, – отрезал он безапелляционно.

Если бы дело касалось меня одной – наверное, я бы призналась. Но могли пострадать другие люди: князь Барщевский, княгиня Хованская, возможно. Слушательницы моих лекций... И потому я промолчала.

– Вас нынче станут изучать под увеличительным стеклом, – безжалостно продолжал Ростопчин. – На жизнь Великого князя покушались террористы. Одна из них – ваша ученица. Должен ли я называть имя?

– Зинаида... – прошептала я обескровленными губами.

До последнего не хотелось верить.

– Их поймали?

– Пока ищут. Но поимка – вопрос времени, – сурово отозвался Ростопчин. – Непременно наступят последствия. Для вас, ваших слушательниц, вашей покровительницы княгини Хованской... для целого списка лиц.

– А двое других?

– Что – двое других? – он нахмурился, не понимая, а я горько усмехнулась.

– Двое других террористов – мужчины, не так ли? Студенты?

По опасному прищуру Ростопчина я поняла, что он догадался, куда я клоню.

– И для профессора Лебедева не будет никаких последствий, правда? Всех юношей не исключат, университет не закроют?.. – продолжала я перечислять. – И преподавателей не станут обвинять в поступках их учеников?..

Он молчал так долго, что я перестала надеяться на ответ. Молчал и не сводил с меня задумчивого взгляда.

– Вы должны сосредоточиться на себе, – заговорил, наконец. – Пенять на несправедливый подход нет смысла.

– А я не жаловалась, – вскинулась мгновенно. – Я, к сожалению, прожила в этой несправедливости так долго, что давно смирилась с ней. Лишь хотела указать, что даже вы измеряете всё разными чашами. Заподозрили меня бог весть в чем. Шпионаж? Заговоры? Симпатии к террористам? Вам было бы легче, будь вы влюблены в заговорщицу?.. – спросила хлестко и горько, подняв голову.

Ростопчин дернулся, словно я и в самом деле его ударила.

– Нет, Ольга Павловна, – прошипел свистящим шепотом, – легче мне не было бы.

Он резко поднялся, едва не опрокинув стул – успел перехватить его в последний момент. Посмотрел на меня нечитаемым взглядом и уже в какой раз поправил сюртук.

Я же, почувствовав безмерную усталость, откинулась на подушки. К глазам вновь подступили слезы, и хотелось одного – чтобы он поскорее ушел.

– Вы устали, – отчеканил сухо, – и должны отдыхать. Я прошу прощения, что утомил вас разговором. Я вернусь завтра, коли не возражаете. И мы закончим.

– Всего доброго, Александр Николаевич, – хриплым голосом попрощалась я и едва дождалась, пока он уйдёт.

На прощание Ростопчин вновь окинул меня таким взглядом, словно хотел навсегда запечатлеть на хрусталиках глаз, а затем в два шага вылетел в коридор.

От злости совершенно расхотелось плакать. Я сжала кулаки и тут же пожалела об этом, тихо зашипела из-за боли, что прострелила плечо. Словно услышав, в комнате показалась сестра Марфа.

– Ольга Павловна? С вами все в порядке?

Через силу я кивнула и посмотрела на нее.

– Будьте добры, позовите Ее светлость.

Во взгляде женщины читалось сомнение, но она не стала ничего говорить и, кивнув, прикрыла за собой дверь. Обессиленно выдохнув, я откинулась на подушки и уставилась в балдахин.

Как так может быть, когда в груди всё разрывается пополам? Одновременно от радости и злости, от обиды и сожаления?

Признание Ростопчина сперва заставило сердце трепетать от радости, но теперь я чувствовала себя такой рассерженной, такой задетой. Шпионка! Заговор! О чувствах он говорил так, словно глубоко сожалел!

А я тоже не просила его в меня влюбляться! И провожать меня не просила, и в экипаж сажать, и вступаться, и выносить на руках из аудитории, и вести задушевные разговоры – я всего этого не просила!

Княгиня Хованская вошла в спальню как раз в момент, когда у меня с губ невольно сорвался полустон-полурычание. Опомнившись, я поспешно прижала ладонь ко рту.

– Простите.

Варвара Алексеевна, одарив меня слишком понимающим взглядом, прошла и села на стул, который едва не сшиб Ростопчин, когда практически сбежал от меня.

– Сестра Марфа сказала, вы хотели меня видеть? – нейтральным голосом спросила она, решив, очевидно, притвориться, что не замечала ни моего расстройства, ни влажно блестящих глаз.

И я была ей за это очень благодарна.

– Да, – кивнула я и набрала в грудь побольше воздуха. – Прошу вас, Варвара Алексеевна, расскажите, что произошло. Я уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы выслушать.

Поджатые губы женщины сказали мне, что едва ли она исполнит просьбу.

– Я так устала, что все считают меня слабой... – выдохнула я себе под нос.

Во взгляде княгине что-то вспыхнуло и быстро погасло, но эта искра изменила ее решение. Она подалась вперед и поведала негромко.

– Их было трое. Два юноши и одна девушка, слушательница ваших курсов Зинаида Ильина. Ворвались на лекцию, устроили пальбу… – она поморщилась.

– Известно, кто эти юноши? Студенты? – спросила я жадно.

– Если и студенты, то не из вашего университета.

– Значит, одна только Зинаида... – прошептала побелевшими губами.

Варвара Алексеевна посмотрела на меня с сочувствием и, поддавшись порыву, протянула руку и сжала на кровати мою ладонь.

– Только не вините себя.

– Не я, так другие...

Она ничего не возразила, и я поняла, что поступок Зинаиды действительно ляжет на мои плечи тяжелым бременем.

– Знаете, все так глупо получилось, – все еще хмурясь, вновь заговорила княгиня. – Глупо, конечно, не слишком уместное слово, но по-иному описать не получится.

– Что вы имеете в виду? – теперь уже пришел черед мне поддаться вперед и подняться с подушек.

Варвара Алексеевна пожала плечами.

– Ну, посудите сами. Трое возбужденных молодых людей с оружием. Конечно же, в аудитории все запаниковали, не сразу смогли открыть дверь. Пострадавших от чужих толчков больше, чем от пуль. И они даже никого не убили, хотя могли бы. Кирилл Николаевич жив, князь Мещерин тоже, и господин Ростопчин... и весь первый ряд, на котором сидело немало чинов.

Невольно я заслушалась ее, отмечая, как неожиданно здраво и жестко для женщины она рассуждает. Намного опережая свой век и окружение... И я кивала в такт ее словам, потому что разделяла и понимала все, что говорила княгиня.

– Они молоды, – возразила я, желая еще послушать ее аргументы. – Могли испугаться, растеряться...

– Это народовольцы, – и вновь жестко, по-мужски отрезала княгиня. – Террор и запугивание – их методы борьбы. И хотя раньше они не убивали, что-то осталось неизменным и здесь...

Сказала княгиня нечто мне непонятное, а потом спохватилась, словно наболтала лишнего.

– В общем, – мгновенно перешла на сухой и деловой тон, – я нахожу многое крайне подозрительным.

– А известно, как в меня угодил рикошет? – спросила, а сама прокручивала в голове ее странные слова.

– Зинаида пыталась выстрелить в князя Мещерина, – помедлив, все же ответила Варвара Алексеевна.

Она уже отпустила мою руку и теперь барабанила пальцами по подлокотнику стула.

– Пыталась? – и вновь что-то в ее голосе насторожило меня.

– Трудно промахнуться с нескольких метров, вы не находите? – очень тонко усмехнулась она.

Я моргнула, переваривая услышанное.

– Откуда вам все это известно?

К моему удивлению, княгиня Хованская слегка смутилась.

– Георгий Александрович рассказал, – призналась она. – Это не совсем правильно, такие подробности не положено обсуждать с женами, – фыркнула она. – Так что не выдавайте меня, Ольга Павловна.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Никогда. Спасибо вам, Варвара Алексеевна, – поблагодарила с чувством. – Если бы не вы...

– Пустое, – она покачала головой. – Я очень хорошо знаю, что значит отличаться ото всех, Ольга Павловна, – вымолвила княгиня с грустью.

Почему-то я была уверена, что говорила она не о своем высоком статусе в обществе.

Напоследок, уже подойдя к двери, Варвара Алексеевна замерла с раскрытой ладонью и посмотрела на меня.

– Позволите совет, Ольга Павловна?

– Конечно, – кивнула я, удивленная тем, что она спросила.

– Некоторые мужчины воспитаны так, что долг для них всегда будет важнее чувств, – сказала она, глядя на меня чуть сбоку. – Но это не значит, что у них нет сердца.

Глава 15

На следующий день Ростопчин не пришел.

Я и не ждала!

Он, однако, прислал записку с извинениями, оговорившись неотложными делами.

Да ради бога!

Впрочем, как я поняла со слов сестры Марфы, князь Хованский не ночевал дома, поскольку одно за другим проводились срочные заседания и встречи, посвященные разбору инцидента со стрельбой. О нем, конечно же, писали в прессе.

Я прочла одну из статей и, не выдержав, сожгла мерзкую газетенку в камине.

«СКАНДАЛ НА КУРСАХ: КОСОГЛАЗАЯ СЛУШАТЕЛЬНИЦА ПАЛИТ В ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ.

...К счастью для августейшей особы, меткость революционного стрелка оказалась прямо пропорциональна здравомыслию – то есть отсутствовала напрочь. В результате дерзкого покушения юная слушательница Женских курсов угодила вовсе не в Великого князя, а в собственного лектора. Вернее сказать, в лекторШУ. Очевидно, Женские курсы не только не прибавляют дамам ума, но и заметно сбивают прицел.

Пострадавшая мадам Воронцова уже идет на поправку. Поклонники ее прогрессивных воззрений в панике: вдруг ранение заставит мадам пересмотреть взгляды и признать, что ничего хорошего от Женских курсов ждать не приходится?

Петербург затаил дыхание».

Газета считалась «желтой», в ней не публиковалось ничего серьезного, кроме городских сплетен, пасквилей, громких заголовков без всякого смысла, но...

Но звоночек был очень и очень тревожным. И поэтому ко второй газете я потянулась с опаской.

И не напрасно.

«О ПОСЛЕДСТВИЯХ ЛОЖНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

Из обозрения событий последней недели.

Инцидент, произошедший в зале Женских курсов, наделал немало шума в просвещенных кругах столицы. Во время лекции, проходившей в присутствии Его Императорского Высочества, слушательница одного из отделений, некая Зинаида И., открыла стрельбу. К счастью, роковой замысел не увенчался успехом – пуля не достигла предполагаемой цели. Однако пострадала лекторша, мадам Воронцова.

Событие это вызывает законную тревогу: чему же учатся барышни на подобных курсах, если, по прошествии пары месяцев обучения, они выносят из стен учреждения не знания, не благоразумие, не трудолюбие, а револьвер и лозунги?

Может быть, пришла пора пересмотреть саму концепцию подобных курсов. Быть может, дело вовсе не в отдельных личностях, а в духе, которым проникнуты эти новые, чуждые нам веяния. Если мадам Воронцова не способа отличить террористку от благовоспитанной барышни – как можно поручать ей обучение наших дочерей?

Да и нужно ли?..

Общество вправе требовать ответа».

Консервативный «Петербургский Вестник» вновь проехался по мне не щадя. Как тогда с шаржем.

Но – самое страшное – не только по мне, но и по курсам и слушательницам. Еще немного, и их назовут рассадником революционеров.

Просто чушь!

В которую очень легко поверить при желании, а у многих желания было с избытком.

Скомкав страницы, я отправила вторую газету следом за первой, но вспыхнувшее пламя не принесло облегчения.

Я не могла поверить, что Зинаида оказалась такой... такой дурой! А какой упор на ее личности сделали в газетенке! Даже не упомянули, что стрелявших было трое, и женщина среди них была лишь одна. После прочтения складывалось впечатление, что обезумевшая слушательница Женских курсов ворвалась на лекцию и устроила стрельбу, размахивая револьвером направо и налево. Ни слова про ее сообщников, ни слова об организации, в которой они все, очевидно, состояли. Лишь жирные намеки на то, что все беды от Женских курсов.

Какой-то фарс. И полнейшая глупость.

Вздохнув, здоровой рукой я оперлась о подлокотник, намереваясь подняться с кресла, когда сквозь приоткрытую дверь в спальню залетел и спикировал мне на колени... бумажный самолетик.

Прямиком из моего детства, словно телепортом. Я взяла его в руки и чуть смяла «крылья», растерянная и ошеломленная, когда следом за самолетиком в спальню вбежали двое детей. Дочь и сын княгини Хованской, маленькие Оля и Саша.

– Ой! – оба замерли как вкопанные, увидев меня. – Простите, мадам, – тряхнув тугими каштановыми кудряшками, девочка опомнилась первой и сделала изящный реверанс. – Мы играли.

Мальчик рядом с ней важно кивнул.

– Ничего страшного, – сказала я, все еще не выпуская самолётика.

– Не говорите мадемуазель Бланш, она ужасно строгая, – попросила девочка и покосилась на игрушку. – Мы тогда пойдем, мадам? – и протянула за ним руку.

– Конечно, не скажу. А откуда у вас это? – спросила я, передавая своей тезке самолетик.

Та замялась, а вот маленький Саша радостно похвастался.

– Нам матушка сделала! Она сказала, это – са-мо-лет, – по слогам выговорил мальчонка. – Потому что летает сам!

– Саша! – шикнула на него сестренка и взяла за руку, чтобы увести.

– Хотите посмотреть на мои рисунки? – воодушевленно спросил он, упираясь, в глазах горел восторг, свойственный любому ребенку, когда те сталкиваются с техникой. – Матушка рассказывала нам сказки, и там люди могли ездить по воздуху как птицы, как гуси-лебеди!

– Ты не видишь, что мадам болеет? – зашипела на него Оля.

– Я сюда принесу! – мальчик с легкостью вырвал руку и умчался в коридор.

Красная как рак девочка сконфуженно посмотрела на меня.

– Извините его... я пойду, не будем вас тревожить, – и она поспешила за братцем, плотно закрыв на прощание дверь.

Кажется, она намеревалась во что бы то ни стало помешать Саше показать мне рисунки.

Са-мо-лет, значит. Люди могут ездить по воздуху.

Ха-а.

Кажется, слишком много впечатления для одного дня, потому что в голову начали лезть полубезумные мысли.

Ну, почему же полубезумные, ведь как-то в этом мире оказалась я?.. И никто не говорил, что я – единственная.

Прикрыв глаза, я откинулась на спинку кресла. Сил подняться уже не было. Возможно ли... возможно ли, что, помимо меня, есть другие люди, другие женщины, которые пришли в этот мир?..

Самолет – это довольно специфическое слово. Воздушный шар, аэроплан, аэростат – что угодно могли сказать в XIX веке, но самолет – это уже XX век, до которого оставалось два десятилетия.

Пока я размышляла, в голове собирались обрывки подслушанных случайно диалогов, брошенных вскользь фраз о княгине Хованской. Прогрессивные взгляды: женское образование, использование для меня наркоза-эфира, журналы из Франции с последними новинками, и речь вовсе не о моде. Незашуганные дети, на которых я обратила внимание еще в первый свой визит. Отсутствие снобизма, порой присущего высшему обществу. Все же кто я, а кто она – светлейшая княгиня, отмеченная наградами из рук Императрицы.

И, тем не менее, она общается со мной на равных, размещает в своем особняке, хотя рана не опасна. Хлопочет о докторе...

Надавив, я помассировала виски, почувствовала, что начинаю тонуть в запутанных мыслях.

Следовало отделить важное от неважного. Женские курсы – это важно. Зинаида, взявшаяся за револьвер – тоже. И мое невольное в этом участие, я ведь так и не донесла на глупую девчонку. Тогда мне казалось, я поступаю мудро, но сейчас... Как говорится: знал бы, где упаду, подстелил соломки.

Задним умом мы все хороши. Я решила не губить девчонку, и вот как она мне отплатила. А донеси я на нее, что тогда? Выстрелы бы не прозвучали? Или на место Зинаиды стал бы другой? Другая?..

С трудом я поднялась и подошла к окну, прислонилась виском к раме, выглядывая наружу. Неужели я такая дура и так жестоко в ней ошиблась? Прикрыв глаза, воскресила в памяти первые несколько занятий. Да, Зинаида отличалась от остальных девушек, но мне казалось, в ее глазах горел тот же огонек любопытства. То же желание узнать новое. Пусть и бросив обществу вызов – а что поделать, раз к женскому образованию сложилось предвзятое отношение.

Все мы бросали вызовы, в большей или меньшей степени.

Но револьвер? Стрельба? В аудитории, где находились девушки, с которыми она училась?

Могла ли я быть настолько слепой, что совсем не разглядела в Зинаиде эту червоточинку?

За грудью болело сильнее, чем рана в плече, и, приложив ладонь, я растерла место и вздохнула.

Быть может, дело во мне, и я сужу всех по себе, а у Зинаиды и впрямь отсутствовало благоразумие, она взялась за револьвер без малейших сожалений и практически пустила под откос начинание, к которому приложили руку многие достойные люди.

Вздохнув, я, пошатываясь, дошла до кровати и забралась под одеяло, испытывая огромное желание зарыться в него с головой. Даже вчерашний разговор с Ростопчиным был легче, чем этот безрадостный день. Стоило подумать о Тайном советнике, и по телу прошла горячая волна, а в голове зазвучал его грудной, бархатный голос: «Мои чувства. К вам».

По рукам россыпью разбежалась мурашки. Грудь защемило от несбыточного. Его принципы и идеалы, мои тайны – не стоит даже начинать перечислять. Вместе нам не быть, а чувства можно запереть и повесить сверху амбарный замок.

Столько всего происходит, а я мечтаю о мужчине.

Идиотка!

Разозлившись на себя, я потянулась к высокой стопке карточек и писем, которые так и не удосужилась открыть. Буду читать до самого вечера. А завтра нужно поговорить с княгиней Хованской и вовсе не о моих безумных теориях. Пора прекращать злоупотреблять ее гостеприимством и возвращаться в квартиру. Как там Миша и Настасья?..

Однако вечером Варвара Алексеевна сама вошла в мою спальню. В руках она сжимала тот бумажный самолетик.

– Наверное, вы хотите поговорить со мной, Ольга Павловна?..

На лице у меня, вероятно, отразилось замешательство, потому что княгиня Хованская прошла в спальню и плотно закрыла за собой дверь.

– Оля рассказала, что вы побледнели, словно призрака увидели, – она повертела в руках самолетик. – И дар речи потеряли, когда услышали, как его называют. Это должен был быть наш секрет, но с детьми трудно сохранить что-либо втайне. С мужьями как-то проще, – она дернула уголком губ.

Я, наконец, сглотнула и отмерла. Сердце бешено колотилось где-то в горле, оглушая стуком. Не представляю даже, как я выглядела в ту секунду, насколько широко распахнула глаза, смотря на княгиню.

Ее дочка права, – мелькнула дурацкая мысль. Я, действительно, увидела призрака.

– Еще я как-то слышала, как вы назвали сведения информацией, – она вздохнула и улыбнулась, и удобно разместилась в кресле напротив постели. – Спрашивали о людях и событиях, которые здесь не случились. Но случились там...

Я облизала языком пересохшие губы и нашла силы посмотреть ей в глаза.

– Вы... вы тоже... здесь оказались?

Вопрос прозвучал, и я замерла в ожидании ответа. Столько чувств смешалось внутри. И страх, и надежда, и трепет, и неверие, и робкая радость... Меня бросало то в жар, то в холод, я ведь впервые решила настолько довериться человеку здесь. Так обнажиться...

– Да, – и Варвара Алексеевна не стала тянуть с ответом.

Коротко кивнула и на мгновение опустила голову, чтобы, подобно мне, справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Боже мой! – вырвалось невольно, и я поспешно закрыла обеими руками рот, смотря на нее во все глаза. – Боже мой...

Дальше... что было дальше, трудно описать. Представьте путника в пустыне, который после недель, месяцев, лет одиноких скитаний набрел вдруг на оазис?.. Или путешественника вдали от дома, который давно не видел Родины, не чувствовал знакомых с детства запахов, не слышал родную речь – и он сталкивается с соотечественником? С тем, с кем сможет разделить воспоминания, общие корни, один на двоих культурный код?

Вот, что чувствовала я. Душа ликовала, всё внутри пело. На считаные мгновения забылись все проблемы, отступили горести, улеглись тревоги. Я неловко протянула руку, даже не став задумываться, имею ли я право, и Варвара пересела на кровать и крепко обняла меня в ответ. Я сжала так сильно, как могла, наплевав на боль в плече. Из глаз брызнули слезы, и я сморгнула их.

Мы стискивали друг друга, как сестры после разлуки длиною в жизнь. Как если бы искали годы и вот, наконец, нашли.

– Не могу поверить… не могу поверить... – всхлипывала я, и Варвара вторила.

– И я...

Судя по голосу, она тоже плакала, и немудрено. Ведь в груди у меня еще три года образовалась дыра, которую ничем нельзя было заполнить. В ней обитала тоска по прежней жизни, тоска по миру, который я покинула, тоска по тому, что так и не сбылось. И вот сегодня эта дыра как будто стала меньше.

Поддавшись чувствам, мы успокоились не сразу, а когда очнулись, я обнаружила, что Варвара по-прежнему сжимала мою руку. Она тайком утирала слезы.

– Прикажу повару до конца жизни готовить для Олюшки любимый десерт. Если бы не ее са-мо-лет... – вторя детям, она произнесла это слово по слогам.

Я засмеялась. На душе было легко.

– Как вы... как ты?.. – я замолчала на середине вопроса, не зная, как сформулировать.

Но Варвара поняла без слов.

– Об этом мы поговорим после. Давай сперва, как ты.

Я посмотрела ей в глаза, набрала в грудь побольше воздуха и разом поведала обо всем. С той самой минуты, как открыла глаза в лечебнице с пробитой головой. И до секунды, когда Варвара, войдя в спальню этим вечером, вновь переменила мою жизнь на сто восемьдесят градусов.

– Знаешь, – она выслушала меня, не перебивая, и задумчиво произнесла, когда я замолчала и выдохлась, – я тоже в этом мире очнулась с пробитой головой. Только не в лечебнице, а в доме моего теперешнего отца...

– Ох!

– А откуда ты? Из какого города? Какой был год, век? – мы принялись засыпать друг друга вопросами, стремясь узнать, обсудить все, найти точки соприкосновения.

Выяснилось, что исчезли мы в один год, а больше ничего сходного и не было. Разные жизни, разные судьбы.

Но теперь я смотрела на женщину перед собой и чувствовала себя так, словно обрела сестру.

– Я думала, что схожу с ума, – поделилась я, когда иссякли первые вопросы и восторги.

– Я тоже, – согласно усмехнулась Варвара.

Называть ее привычным именем было проще. Лучше не использовать второе, настоящее, чтобы не ошибиться ненароком. Все же то, что мы нашлись, не означало, что когда-либо сумеем отправиться обратно, и жизнь продолжалась – здесь и сейчас, в этом времени, в этом мире.

– Мне, конечно, было проще, – поделилась она задумчиво. – Проснулась княжной, была личная служанка, от которой удалось многое узнать. Отец в вечных отъездах, брат... – она вновь усмехнулась, – это отдельная история. Я к тому, что все чудачества списывали на болезнь и на дрянной характер моей предшественницы. А настоящую княжну почти никто не знал, и даже жених ее сперва полюбил лишь внешность...

– Это князь Хованский? – осторожно уточнила я, пытаясь собрать все кусочки мозаики.

И к моему огромному удивлению Варвара покраснела.

– Да, он. Впрочем, неважно, я не хотела говорить о себе. Хотела лишь сказать, что тебе пришлось куда хуже. Поэтому не суди себя слишком строго за ошибки. Я их тоже много наделала. Ты поступала так хорошо, как могла – всегда помни об этом.

Я не сдержала тяжелого вздоха.

– Некоторые, боюсь, непоправимы...

Чуть успокоившись и придя в себя, я поведала и вторую часть истории: о встрече с Ростопчиным в полицейском управлении городка N, о недавнем визите князя Барщевского, о запросах в отношении меня.

Чем дольше я говорила, тем глубже становилась морщинка на лбу Варвара. Она пролегала прямо над тонким, длинным шрамом над бровью, и, впервые рассмотрев ее так близко, я невольно задалась вопросом: когда он был получен, при каких обстоятельствах?

Решила, что обязательно все разузнаю потом.

– Ты теперь не одна, – Варвара крепко пожала мою здоровую руку, – я тебе помогу. Теперь я знаю правду, и ты знаешь правду... должна ли я говорить, что впредь нам следует притворяться и жить по-старому?

Я сдержанно фыркнула.

– Я не для того три года выстраивала свою жизнь по крупицам, чтобы нынче все же оказаться в доме для душевнобольных. Пусть даже и в компании княгини Хованской.

– Надеюсь, с нами не будет Наполеона, – пошутила она, закусив губу, и я расхохоталась так, что позабыла о плече и откинулась назад, ударилась лопатками о стойки кровати, и вот тогда боль напомнила о ране.

Смех получился немного истеричным, но, верно, именно таким он был нам нужен. Когда веселье угасло, Варвара серьезно на меня посмотрела.

– Я бы никогда не поверила в это раньше, но теперь думаю, что, быть может, сама судьба так распорядилась, что ты оказалась в этот день в моем доме. Что в тебя стреляли, что я решила вмешаться и забрать тебя к нам, что Оля и Саша запустили тот самолетик...

Я кивнула.

– Раньше я бы тоже не поверила. Теперь... Разве что в драконов по-прежнему не верю.

– Не зарекайся, – она улыбнулась.

Некоторое время мы молчали, размышляя каждая о своем, пока Варвара вновь не заговорила первой.

– Я не думаю, что тобой интересовался Ростопчин. Ты уверена, что он обо всем догадался после оговорки про миллиметры. Так зачем же ему направлять запросы? Он не стал бы привлекать к тебе лишнего внимания. Особенно после того, как решил не доносить.

По ее лицу пробежала тень – словно нахлынули воспоминания о чем-то неприятном.

– Я... – голос странно сорвался, и я откашлялась, чтобы придать ему твердость. – Я совсем не понимаю ни Ростопчина, ни его поступки.

– Поверь, я тебя прекрасно понимаю, – Варвара заговорщицки поиграла бровями. – Но в одном я убеждена: если мужчина ради тебя презрел свой долг перед Государем – а здесь это не пустой набор слов – значит, чувства у него необычайно сильны.

Она говорила так, словно знала. Словно сама пережила нечто подобное. Вероятно, так и было – с ее женихом или с кем-то другим, встреченным здесь.

– Но если не Ростопчин... то, кто? Это лишь все усложняет. Будь то Тайный советник, было бы проще.

И вновь озабоченная морщина прорезала высокий, светлый лоб.

– Знаешь, не сразу, но по прошествии времени, очутившись в этом мире, я начала бояться будущего. Первая мировая война, революция, расстрел Романовых… Ты понимаешь?

Сглотнув липкий комок, я кивнула.

Конечно, я понимала.

– Я посчитала, и выходило, что наши с Георгием дети должны дожить до этого кошмара. Да и мы сами... Конечно, такого будущего я не хотела ни для кого из родных и близких. Но потом... некоторые события изменили свой ход, и я, возможно, приложила к ним руку. Частично. И история сейчас уже отличается от того, что я помню.

– Это правда. Когда мне подбросили визитку с черным квадратом, я пролистала все подшивки газет за последние годы. И удивилась, когда не нашла ничего о процессе над Засулич*. Я как раз тогда искала любые сведения о народовольцах.

– А его не было, – светло улыбнулась Варвара. – Ни убийства, ни процесса. И сейчас Император всерьез изучает проект Конституции и намеревается принять ее в скором времени.

– Конституции?..

– Это величайший секрет и строжайшая тайна. Ты первая, с кем я об этом говорю. Не знает почти никто.

– Но выходит, история и впрямь меняется? Другие события, другие ответвления.

– Уже не знаю, – она горько покачала головой. – Эта стрельба... Боюсь, она изменит все. Представляешь, что творится сейчас во дворце? Кто и что нашептывает Государю? Георгий уже какой день пытается добиться высочайшей аудиенции, но тщетно.

Я мысленно застонала.

– Нужно было доложить на Зинаиду при первой же возможности...

– Не думаю, что это многое изменило бы. Не она, так другая, – Варвара пожала плечами. – Ладно. Довольно на сегодня тягостных разговоров. Забудем про Конституцию и судьбы мира. Сосредоточимся на том, чтобы помочь тебе.

На следующее утро газеты отличились очередным пасквилем. На сей раз прошлись не только по мне, но еще и по Варваре, баронессе Энгельгардт, Марии Васильевне Трубниковой и даже захватили нескольких мужчин, которые, как я поняла из статьи, активно поддерживали все начинания в женском образовании. Их назвали лоббистами, которые сидели под каблуком у своих жен.

Упоминание Варвары взбесило князя Хованского необычайно. Поскольку доктор разрешил мне вставать, а я сама была твердо намерена на другой день вернуться к себе в квартиру, то дольше отлеживаться не было смысла. Следовало давать телу постепенную нагрузку, и поэтому, одевшись с помощью сестры Марфы, я решила выйти к завтраку.

И невольно застала в коридоре разгар бурного обсуждения мужа и жены.

–... клянусь Богом, Варвара, я уничтожу эту паршивую газетенку вместе с редактором! – бушевал князь.

Княгиня говорила с ним спокойным, мягким голосом.

– Ты же знаешь, он протеже Победоносцева, милый. Ничего иного от них не ожидалось, мы знали, что так и будет, и были готовы...

– Готовы к тому, чтобы твое имя вывалили в грязи?! – вскинулся Георгий Александрович. – Нет, я решительно так это не оставлю. Они перешли черту, и я заставлю их пожалеть.

– Георгий, пожалуйста, если мы вступим с ними в публичную полемику, станет только хуже. Плевать, что печатают те, кто кормится с ладони Победоносцева. Главное, что думает Государь.

– Варвара, ты выкручиваешь мне руки... – грудной вздох князя заставил меня опомниться и ускорить шаг, потому как от бурных криков они перешли к нежности, а подслушивать подобное было бы верхом неприличия.

Их короткая беседа кольнула сердце сильнее, чем я могла предположить. Князь стоял за жену горой. Его фамилию ведь тоже трепали газетчики, называя Варвару полным титулом и упоминая факт замужества, но ему не было до этого дела. Все, что его волновало – имя жены и тот ушат помоев, который вылился на нее. Кажется, он поддерживал ее во всех начинаниях, какими бы безумными они ни являлись.