Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Его превосходительство действительно злился.

– Александр Николаевич, а матушке вашей что передать?.. – растерянно позвал его лакей, когда мы вдвоем пересекли холл и подошли к дверям.

– Ничего не передавай, – Ростопчин пожал плечами, а мне стало жаль несчастного лакея, ведь теперь ему предстояло объяснение с мадам.

Кажется, на моем лице отразилось что-то, потому что Тайный советник счел нужным пояснить.

– Мы не ладим.

– Я заметила, – не удержалась я от маленькой шпильки и услышала в ответ скупое фырканье.

На улице, несмотря на позднее время, было не холодно. Наконец улегся колючий, северный ветер, и в воздухе запахло весной. Мы неспешно шагали по узкой дорожке, вымощенной булыжниками, и вынужденно держались друг к другу поближе.

– А ваши родители?

– Давно покинули этот мир, – ложь привычно отскочила от зубов.

– Как и мой отец, – сказал и прибавил, подумав. – Мне тогда исполнилось семнадцать.

Я быстро сложила в уме два и два: говорили, он съехал от матери в восемнадцать. А это далеко не рядовой случай по меркам времени и его статуса. Отчие стены покидали обычно дочери, выходя замуж, а сыновья, тем более старшие, жили в особняках или усадьбах, которые являлись их наследством...

– А с ним вы ладили?

Сначала я задала вопрос и лишь после подумала. Нет, я не волновалась, что лезу к нему в душу и бережу старую рану. Я волновалась о том, что позволяю ему коснуться моей души. Пришлось прикрыть на мгновение глаза и воскресить в памяти ту неприятную стычку в стенах университета, когда Ростопчин бросил, что я вызываю сумятицу, куда бы ни пошла.

Но вновь почувствовать знакомые злость и раздражение не получилось.

Когда это не помогло, я прибегла ко второму способу и вспомнила о дурацкой оговорке про миллиметры. Ростопчин уже подозревал меня, и его милый жест – проводить до биржи извозчиков – не должен затуманить мне разум!

– Да, – отозвался между тем он. – С отцом мы были близки. Я даже исполнил его последнюю волю и стал чиновником.

Сказано было с горечью, и я поняла, что это не то, о чем мечтал Ростопчин-юноша.

– А кем же вы хотели стать?

Теперь пришел черед Тайному советнику на меня коситься. Живая эмоция мелькнула у него на лице, и на секунду он показался уязвимым.

– Никем. Я хотел кутить и кататься по водам, – усмехнулся и прибавил нечто для меня неясное. – Но отец оказался прав. Тогда я не понял, но понял позже.

После этого разговор затих сам собой. Ростопчин вновь сделался задумчив и ушел мыслями глубоко в себя. Я же, жалея с одной стороны, с другой – порадовалась. Оборвать беседу у меня не хватило ни силы воли, ни сил, и для меня благо, если мы станем поменьше говорить и побольше молчать.

Мы вскоре дошли до биржи – мелкого пятачка на перекрестке, в центре которого скучали извозчики. Завидев нас, они заметно оживились. Их староста бросился к Ростопчину, держа в руках кепку, в которой звенели номерки. Полагалось тянуть наугад.

Какой номерок вытянешь – в ту карету и пойдешь.

– Домчим с ветерком, барин! – угодливо улыбался мужчина.

Тайный советник остановил его, резко мотнув головой, и отвел рукой от себя шапку.

– Самый лучший экипаж для моей спутницы. Доплачу тебе.

По правилам биржи так не полагалось, но сверкнувшая в пальцах Ростопчина монетка решила все. Она перекочевала в карман старосте, и улыбка у того сделалась еще шире.

– Самую роскошную каретку выберем-с, непременно, – забормотал он, осматриваясь.

– Ну, Ольга Павловна, давайте прощаться, – Тайный советник так странно на меня посмотрел, словно мы расставались навсегда.

– До завтра, Александр Николаевич, – я решила притворяться, что не поняла его намека. А еще изящно уточнить, планирует ли он вернуться, наконец, в университет.

– Боюсь, что нет.

Его ответ меня ошеломил.

– У вас срочные дела в министерстве? – спросила наугад.

– Нет, Ольга Павловна. Я попросил исключить себя из состава комиссии. Так что больше надоедать вам в Университете не стану.

– Вот как...

Я одновременно чувствовала себя шокированной и расстроенной. В животе зажглось волнение и распространилось вверх по ребрам и груди, прилило к горлу, и я сглотнула, стараясь его обуздать. Но удержать лицо не смогла, потому что Ростопчин заметил с мимолетной улыбкой.

– Я думал, вас это обрадует. На одного неприятного чиновника меньше.

– Лучше бы себя исключил князь, – я чуть натянуто пошутила, чтобы отвлечь мужчину от пристального изучения моего лица и считывания малейших реакций.

Он хмыкнул.

– Барин, карета ожидает-с, – к нам бочком-бочком подступил староста извозчиков.

Ростопчин нахмурился, словно тот пришелся не к месту.

– К сожалению, Его светлость настроен решительно и весьма определенно.

– К сожалению? – пришел мой черед усмехаться. – Давно ли вы сами, Александр Николаевич, под увеличительным стеклом изучали мои лекции и обвиняли в создании сумятицы?

– А я и нынче на том стою, – обронил тихо. – Вы внесли сумятицу.

Он посмотрел мне в глаза – лишь на один миг, но меня пробила дрожь. Тряхнуло, словно от удара током, во рту резко стало сухо, руки даже в перчатках превратились в ледышки, и хорошо, что была трость, на которую я смогла опереться! Кровь отлила от лица прямо к сердцу, которое начало биться, словно сумасшедшее. По груди растеклось горячее, обжигающее пятно – как будто лава из жерла вулкана. Я не могла отвести взгляда, и он тоже не спешил отворачиваться, хотя должен был!

Давно должен...

– Барин, карета! – умоляюще напомнил староста; Ростопчин едва заметно вздрогнул, рассерженно глянул на него, и наваждение между нами исчезло.

– Позвольте... – хрипло сказал и подал мне локоть, старательно смотря в сторону.

– Благодарю... – таким же неестественным голосом отозвалась я и вцепилась в его руку, словно в спасательный канат.

Он подвел меня к экипажу: и впрямь роскошный! Просторный, извозчик в ливрее, а в открытую дверцу я заметила бархатную обивку сидений.

– Всего доброго, Ольга Павловна, – сказал он и одним взглядом осадил кучера, который соскочил на землю, чтобы помочь мне забраться в экипаж.

Ростопчин придержал и трость, и мою руку, которую я вложила в его ладонь, пока устраивалась. Затем он взялся за дверцу, но закрыл не сразу, а застыл снаружи, словно какой-то слуга.

– Вы сообщили в Охранку о карточках, которые получили? – спросил напоследок.

– Н-нет, – сказала правду, потому что в голове крутились совсем другие мысли.

– Как же там, мадам Воронцова? – Ростопчин нахмурился отнюдь не притворно. – Я завтра же свяжусь с Василием Васильевичем, пусть отправит кого-нибудь к вам, раз вы сами никак не доедете.

– Не стоит, – я мотнула головой. – Нога порушила все мои планы, я обязательно съезжу, как только станет получше.

– Все планы, кроме преподавания и благотворительности? – он с осуждением покачал головой.

Я взглядом поймала извозчика и старосту за его спиной. Они даже не пытались его больше торопить.

– Извольте завтра принять человека от Василия Васильевича, – отчеканил Ростопчин напоследок.

Потом сурово кивнул мне и закрыл, наконец, дверцу.

– Поезжайте, – бросил кучеру.

В окно я увидела, что он не ушел сразу. Остановился и проводил экипаж, и лишь потом направился в противоположную от особняка мадам Ростопчиной сторону.

Я же откинулась на бархатное сиденье и закрыла глаза.

___________________

* Биржа извозчиков:

В знаменитом романе Пушкина «Евгений Онегин» можно встретить такие строки: «Встаёт купец, идёт разносчик, На биржу тянется извозчик…» Что же это за биржа, на которую тянется извозчик? В 19 веке биржей называли уличную стоянку извозчиков. В Москве и в Санкт-Петербурге существовали биржи, на которых были особые правила найма извозчиков. Извозчики, не имевшие своих лошадей и дрожек, брали их в аренду и тогда они не могли зарабатывать частным извозом, а шли на биржу, где и ждали нанимателей. Но особенностью таких бирж было то, что нельзя было просто прийти туда и нанять любого приглянувшегося тебе ямщика. Если видели, что кто-то из извозчиков лично договаривается с нанимателем, то могли за такое даже побить. Обязательно нужно было тянуть жребий. Какому ломовику выпадет ехать, тот и поедет. Происходила эта процедура следующим образом. Каждый извозчик имел при себе медный значок с номером. Когда подходил наниматель, староста снимал шапку и все извозчики бросали в неё свои значки. Клиент наугад вытаскивал номер и извозчик под этим номером и становился счастливым получателем заказа. (с)Мария Мельничук

Глава 13

«Человек от Василия Васильевича» – как назвал его Ростопчин – в понедельник поджидал меня у университета. Сперва я даже не обратила на него внимания, настолько он умело сливался со студентами. Он сидел на лавке в небольшом сквере, разбитом перед парадным входом, и я прошла мимо, и глаз ни за что не зацепился.

Пока господин в сером шерстяном пальто не поднялся и не окликнул меня негромко.

– Ольга Павловна?

– Мы знакомы? – повернулась я к нему, чуть приподняв бровь.

По правде, выбросила обещание Ростопчина из головы. Не ожидала почему-то, что он его исполнит.

– Пока нет, – блекло улыбнулся мужчина.

Глаза у него были серыми, волосы – русыми, внешность – самой непримечательной. Лицо без бороды и шрамов, без родинок и усов. Он мог с легкостью затеряться в толпе, подстроиться под окружающую обстановку.

– Я здесь по просьбе Его превосходительства Тайного советника Ростопчина, – пояснил агент Охранки. – Мне передали, что вы хотели бы о чем-то нам сообщить.

Он говорил небрежно, словно делал мне одолжение. И смотрел... Вроде бы равнодушно, но в глубине блеклых глаз угадывалась насмешка. И ленивое ожидание, наполненное превосходством. Как если бы он думал, что такого важного могу я сообщить ему.

– А имя у вас есть? – спросила я и поежилась, потому что от воды дул сильный, хлесткий ветер.

– Зовите меня Иваном Сергеевичем, – молниеносно отозвался он. – Это все, что вам следует знать.

Я с трудом удержалась от фырканья.

Вообще, агентов Охранки в обществе не любили и сторонились. Возможно, излишнее самомнение было одной из причин плохого отношения...

– Мы можем где-то поговорить? Чтобы нас никто не потревожил. В здании, в одной из свободных аудиторий?

– Нет, лучше идемте в кондитерскую.

Не хватало новых слухов и сплетен, если меня увидят в университете с незнакомым мужчиной. Еще одним. Я и так уже заметила, что Оболенский-младший неотрывным взглядом гипнотизировал «Ивана Сергеевича» с той минуты, как он поднялся с лавки, чтобы заговорить.

Чрезмерно вспыльчивого юношу за рукава пальто утягивали в сторону заждавшиеся приятели, но он все никак не двигался с места и продолжал смотреть. Но после той неприятной стычки с Ростопчиным в коридоре Оболенский-младший перестал мне докучать в стенах университета.

И то хлеб, как говорится.

– Беседовать в кондитерской будет неудобно, вокруг чужие уши, – возразил «Иван Сергеевич».

Я пожала плечами.

– В университете будет еще более неудобно, поверьте.

Он окинул меня взглядом, полным глубокого сомнения, но от комментариев воздержался. Впрочем, я все и так поняла по недовольно поджатым губам.

– Что же, – вздохнул тяжело, – кондитерская так кондитерская.

В этот раз заведение я выбрала побогаче и посолиднее того, в котором как-то чаевничала с доцентом Белкиным.

Кондитерская оказалась на редкость приличной: не слишком вычурной, но с претензией: зеркала в золоченых рамах, витрина с разноцветными пастилами, корзинки с виноградом под стеклянными колпаками. Мы заняли столик у окна: наискосок от входа, с хорошим обзором и минимумом посторонних глаз. Я попросила чай с бергамотом и миндальное печенье. «Иван Сергеевич» отказался от всего.

Я не стала комментировать, хотя несколько слов, безусловно, напрашивались. Их разве не учили соблюдать конспирацию? Смотрелось довольно странно: прийти с дамой в кондитерскую и сидеть с пустыми руками, ничего не заказав.

Впрочем, не мое дело.

– Итак? – поторопил он, едва официантка в накрахмаленном переднике поставила изящный заварочный чайник, фарфоровую чашку и блюдце с печеньем на столик. – В чем, собственно, дело?

– Дважды я получила визитки с черным квадратом, – я решила, что могу говорить сухо и кратко. – Один раз нашла ее на столике для карточек, в другой ее подбросили под дверь.

– И все? – уточнил он, и в его голосе явственно послышался укор.

– Да.

– У вас есть поклонник? Безутешно отвергнутый? – хмыкнул «Иван Сергеевич».

– Не думаю, что полковник в отставке стал бы заниматься подобным мальчишеством, а вы?

Я не собиралась называть имя Оболенского, но и врать агенту Охранки тоже. Поклонник – не поклонник, а он затаил на меня обиду.

– Вероятно, что нет, – согласился «Иван Сергеевич». – Вы, случаем, не захватили те визитки с собой?

– Нет, – пожала плечами и заслужила еще один укоряющий взгляд. – Могу ее описать: обычная прямоугольная карточка, стандартного размера. Их неплохого картона. Ровно по центру закрашен черный квадрат. Все.

Я прервалась, чтобы налить себе чая, который успел завариться.

– Черный квадрат является символом какой-то запрещенной организации?

«Иван Сергеевич» искоса на меня посмотрел. Тонкие губы вновь дернулись в снисходительной усмешке.

– А вам много их известно? – спросил он, желая то ли меня

проверить, то ли задеть.

– Достаточно, чтобы знать, что упоминание черного квадрата я нигде не встречала, – отрезала я, не поддавшись на провокацию.

Он думал я, как гимназистка, начну старательно перечислять все, которые знаю, в надежде заслужить одобрение?

Ха!

– Здесь вы правы. Они, как правило, предпочитают более витиеватые обозначения, – «Иван Сергеевич» скривился так, словно был готов сплюнуть себе под ноги – к счастью, мы находились в кондитерской.

Я кивнула, показав, что услышала и взяла печенье, желая занять руки. Разговор не клеился. Серьезно меня агент Охранки не воспринимал, полагал, наверное, что напрасно его заставили потратить драгоценное время на очередную экзальтированную барышню.

– Вы же читаете какие-то курсы, верно? – заговорил он и нахмурился, словно мучительно что-то припоминал.

– Я веду лекции для слушательниц при Университете. С дозволения Государя, – отбарабанила чеканным голосом.

Устала от снисходительности и покровительственного голоса.

– Ну, да, да, – отмахнулся мужчина, как будто речь шла об одинаковых вещах.

Я позволила себе закатить глаза и откинулась на спинку, скрестив на груди руки. Пусть. Не буду тратить силы, чтобы его поправлять.

– Это такая среда, мадам Воронцова, сами должны понимать, – «Иван Сергеевич» воодушевился, ступив, наконец, на своего конька. – Каждая первая – бритая, напомаженная, с дурными идеями в голове. Наверняка и у вас такая есть.

– Наверняка вам известны все подозрительные личности, которые посещают лекции, – в тон ему усмехнулась я.

Помедлив, он кивнул и, как мне показалось, с досадой.

Встреча оказалась совершенно дурацкой. «Иван Сергеевич» был заведомо предубежден, смотрел на меня как на экзальтированную барышню, которая маялась от скуки и выдумывала таинственные знаки.

Надо бы передать Ростопчину, кого его хороший знакомый прислал ко мне.

Впрочем... не стоит искать с ним встреч. Ничего между нами не изменилось.

На следующее утро в сквере перед входом в Университет меня поджидала Зинаида. И как только я вылезла из экипажа, девушка бросилась ко мне. Вид у нее был слегка... безумный. Тонкое пальтишко нараспашку трепал ветер, и его полы развевались за ее спиной, как паруса кораблей. Короткие были всклокочены, берет съехал набок, норовя вот-вот свалиться на грязную дорожку.

Пока девушка летела ко мне, я успела подумать о многом. Неужели агент Охранки вчера не просто так намекнул на неблагожелательных слушательниц курсов? И «Иван Сергеевич» успел как-то насолить Зинаиде?..

– Вы!.. – бросила она мне в лицо, остановившись в шаге. – Вы специально все так подстроили, отвечайте?!

– О чем вы говорите? – искренне спросила я. – Что я подстроила?..

– Не прикидывайтесь дурой! – взвизгнула Зинаида, сжав кулаки. – Это вы, больше никто не мог!

– Не мог что?..

Разумеется, мы были в сквере не одни. Огибая, мимо нас текли люди – преподаватели, студенты – и каждый норовил обернуться, пройтись взглядом. Другого места для скандала Зинаида, конечно, не могла найти...

– Мне запретили идти на лекцию князя! – наконец, она соизволила пояснить суть претензий. – Как неблагожелательному элементу! – выплюнула с презрением.

– Так... – произнесла я тихо, надеясь, что успокою ее интонацией. – Я, конечно, понимаю, что вы расстроены и огорчены, но при чем здесь я?

– Это вы на меня донесли! Еще тогда, когда струсили прийти на... встречу.

– Во-первых, я не струсила. Во-вторых, на вас никуда не доносила, – отчеканила по слогам, ощутив неприятный холод на спине.

Пальцы сами собой стиснули крепче трость.

– Интересно, почему же тогда накануне возле вас терся агент Охранки?! – Зинаида победно сверкнула глазами.

На считаные секунды я растерялась и не удержала лицо. Не ожидала от нее подобной точности. Десяток различных мыслей перемешался в голове. Откуда она знает? Почему так уверена? Она следила за мной? Кто накануне видел, как я беседовала с «Иваном Сергеевичем».

– Это мой старый знакомый, а не как вы выразились, агент Охранки, – пришлось силой выдрать себя из липкой паутины страха и заставить ответить Зинаиде.

Голос мой, хоть и звучал тихо, но не дрожал.

Но торжествующее выражение не покидало лица Зинаиды. Вероятно, она была очень уверена в своих словах. Действительно знала, что права.

– Вы врете, Ольга Павловна, – процедила мое имя как ругательство. – Вы – подлая доносчица. Предательница.

Я не сразу ответила, пытаясь собраться с мыслями.

– Ваше право думать что угодно, – выговорила я наконец, – но, если вы ищете виноватого, начните с себя. Вы ходите на собрания, передаете прокламации и занимаетесь еще бог знает чем, а потом удивляетесь, что вас считают неблагонадежным элементом? Что вас не допускают на лекцию к Великому князю?

– А вы что же, теперь на службе у государства? Втираетесь к нам в доверие, изображаете, что хотите менять прогнившую страну к лучшему, а сами шепчетесь с сыщиками в переулках? – переспросила она, хрипло засмеявшись. – Доносчица и предательница!

Я вздрогнула. Не от слов – от яда, с которым она их произнесла.

– Я не намерена перед вами оправдываться. Довольно. Как было на самом деле – я вам сказала. Уж не думаете ли вы, что ваше увлечение тайными собраниями никому не известно, кроме меня? – я вздернула бровь, подчеркивая несуразность ее обвинений. А теперь дайте пройти, я не намерена опаздывать по вашей милости.

Зинаида вспыхнула. Несколько мгновений неподвижно стояла, будто прибитая. А потом резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Я осталась на месте, чувствуя, как руку сводит судорога.

Только сейчас поняла, что все это время сжимала трость так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Неприятные встречи на Зинаиде не закончились. Стоило мне вернуться и переступить порог квартиры, как подскочила бледная, всполошенная Настасья.

– Барыня! К вам гость заезжал!

Кухарка словно поджидала меня под дверью последний час, чтобы вывалить новости, едва я войду в прихожую.

– Что за гость? – спросила настороженно, уже не ожидая от этого дня ничего хорошего.

– Богатый, красивый! Мужчина в летах, но выправка как у мальчика, – принялась рассказывать Настасья, помогая мне снять накидку. – Записку вам оставил, вот.

Я бросила быстрый взгляд на столик для визиток и почувствовала, как внутри все сжалось от напряжения. К счастью, нового черного квадрата я не увидела. Взяла аккуратно сложенный прямоугольник, на который указывала Настасья, и спустя мгновение привалилась к стене, потому что резко задрожали ноги.

«Нужно увидеться. Снял нумера в «Наполеоне». Приезжай как сможешь. ИГБ».

Иван Григорьевич Барщевский.

– Барыня, барыня, вам плохо?! – затрясла меня Настасья. – Побледнели-то как...

На шум в прихожей появился и Миша.

– Ольга Павловна? – позвал тихо.

Усилием воли я взяла себя в руки.

– Д-да, – от волнения зуб на зуб не попадал, и я начала заикаться. – Я уеду сейчас. Вернусь поздно.

– Как поздно?! – всплеснув руками, ахнула Настасья. – Не положено вам поздно возвращаться, себя блюсти нужно...

Я закрыла глаза на ее причитания, выхватила пальто и вышла в парадную. Спешила как могла, пока спускалась по лестнице, но с тростью было не так-то легко ходить быстро. Швейцар внизу встретил меня удивленным взглядом.

– Забыли что-то, Ольга Павловна?

– Да-да, забыла, – кивнула рассеянно, потому как мыслями была далеко.

Как назло, долго не могла поймать извозчика, и вся извелась, пока прокручивала в голове один-единственный вопрос: зачем Иван Григорьевич приехал в Петербург и просил о встрече?.. Дурное предчувствие снедало меня, вызывая тошноту. Пришлось прижать к животу локоть, чтобы унять ее, но изматывающее, сосущее ощущение под ложечкой никуда не уходило. Казалось, раз за разом я шагаю в пропасть и падаю, падаю, падаю.

Наконец, спустя четверть часа томительного ожидания, извозчик был найден. Пока ехала к гостинице «Наполеон», смогла немного успокоиться, и потому в роскошное даже с виду здание я вошла, расправив плечи. Еще бы от трости поскорее избавиться...

Двери гостиницы распахнулись с легким скрипом, и я сразу оказалась внутри – в просторном, ярко освещенном вестибюле. Под ногами пружинил ковер с восточным узором, стены были обшиты панелями из темного дуба. Не успела я стянуть перчатки, как ко мне, буквально вынырнув из боковой стойки, подскочил метрдотель.

– Чем могу служить, сударыня?

– У меня назначена встреча с князем Барщевским, – отозвалась я.

Он кивнул и без лишних вопросов жестом пригласил следовать за ним.

Метрдотель проводил меня вглубь здания, в ресторан. Его стены украшали зеркала в тяжелых, золочёных рамах и резные панели, и в просторном помещении было светло, почти как днем. Небольшие, круглые столы укрывали белоснежные, туго накрахмаленные скатерти. На каждом стояла посуда из тончайшего фарфора, высокие бокалы с узкими ножками, лежали серебряные приборы и салфетки, свернутые в мудреные фигурки.

Иван Григорьевич уже поджидал меня, и сердце кольнуло, едва я увидела его со спины. Седая голова, но выправка старого военного: идеальная. Мы не встречались со дня, как я покинула город N. И несмотря на то что я скучала и по нему, и по малышке Мэри, и по своему старому дому, сегодняшней нашей встречи я не желала.

Он поднялся, когда мы с метрдотелем подошли к столу, и элегантно поцеловал воздух над моей ладонью в перчатки. Я села на угодливо отодвинутый стул, но не сказала ни слова, пока мы не оказались одна. Все всматривалась в лицо старого знакомого, отмечая несколько новых морщин и общую усталость. Путь был неблизким, особенно для человека немолодого.

Нет, решительно, в Петербург Ивана Григорьевича могло привести что-то очень срочное. Неотложное. И неприятное.

Он сделал заказ для нас двоих: я даже не вслушивалась. Не могла сосредоточиться ни о чем.

– Прекрасно выглядите, Оленька, – заговорил князь Барщевский, когда официант, наконец, оставил нас вдвоем.

– Благодарю, Иван Григорьевич.

– Расцвели, похорошели, – почти с отеческой заботой продолжил он. – Я говорил, что Северная Пальмира вам будет к лицу.

Нервно улыбнувшись, я расправила на коленях белоснежную салфетку.

Да. Без помощи князя Барщевского я ни за что не оказалась бы в месте, в котором была сейчас. Он придумал мне историю, выхлопотал новые документы, через старые связи направил к нужным людям... И он поверил в меня, в конце концов. Потому что был человеком прогрессивных взглядов.

– Как вы? Как домочадцы? Как Машенька? – чтобы отвлечься, я принялась забрасывать его вопросами.

Мы договорились, что первое время я не буду писать. И встречаться не будем. Оттого и не знала последних новостей.

– Живут и здравствуют, – коротко отозвался он и замолчал, потому как к столику подошли два официанта с подносами и принялись расставлять напитки.

– Сбитень для вас, Ваше сиятельство, – раскланялись они.

Несмотря на внутреннее волнение, я не смогла подавить улыбку. Иван Григорьевич не изменял себе в любви к исконно русским напиткам.

– Чай для вас, мадемуазель. С чабрецом, лимоном, медом, вареньем и кусковым сахаром.

Я не стала исправлять обращение ко мне.

– Давайте перейдем к делу, Оленька. Я дернул вас с места запиской не для разговора о домашних, – князь Барщевский мягко на меня посмотрел, и чувство, словно все мои внутренности связали узлом, лишь усилилось. – В наш городской архив поступило прошение, Оленька. Кто-то из Министерства народного просвещения желает знать всё о прошлом мадам Воронцовой.

– Вот как, – смогла выговорить я и сжала чашку. – Что же, мы были к этому готовы, не так ли?

– Безусловно, – все также ласково кивнул Иван Григорьевич, и моя тревога отправилась на новый виток.

Неспроста он так со мной разговаривал!..

– Тогда в чем дело, Иван Григорьевич? Не томите, – произнесла я, глядя ему в глаза.

– На первое прошение ответ был дан, но затем пришло второе. Его получили на днях, и я сразу выехал к вам. Просят выписку из метрической книги*. Вашей, Оленька.

Хорошо, что я сидела.

– Но вы же можете ответить, как мы уговаривались? Что все документы сгорели в пожаре и были утрачены, ничего не смогли восстановить?

– Конечно. И время потянем; все как полагается, – князь Барщевский уверенно кивнул. – Но столь повышенный интерес к вашей судьбе меня встревожил. Потому и прибыл незамедлительно.

– Благодарю вас, – сумела выдавить из себя и усилием воли разжала стиснутые на стуле пальцы.

Их уже начало сводить судорогой.

– Кому же вы успели стать костью в горле? – спросил Иван Григорьевич.

У меня же вместо ответа вырвался нервный смешок

– Многим...

– Я вас предупреждал, Оленька. Просто вам не будет. Загрызут.

– Предупреждали, – отозвалась я эхом.

Официанты принесли закуски, и наш разговор был вновь поставлен на паузу. Пока перед нами расставляли тарелки, я помассировала двумя пальцами переносицу, пытаясь сосредоточиться.

– А можно ли узнать, кто отправлял прошения? – спросила первым делом, едва мы вновь остались наедине.

– Можно, конечно, – чуть снисходительно усмехнулся Иван Григорьевич. – Да только подписаны они какой-то мелкой сошкой. Подлинного интересанта так не выявить. У вас есть кто-то на примете? – он участливо взглянул на меня, и в глазах защипало.

Впервые за долгое время я немного выдохнула и расслабилась. Князь Барщевский был в курсе моей истории – почти всей, кроме той части, которая могла привести меня в дом для душевнобольных. И сейчас не было нужды держать лицо и притворяться, но и все мои страхи и тревоги были словно обнажены, и чувства обострились до предела.

– Князь Мещерин. Профессор Лебедев. Александр Петрович Вяземский, – вздохнув, принялась перечислять я. – Рос... – я запнулась и замолчала, но все же заставила себя продолжить. – Тайный советник Ростопчин.

Князь Барщевский приподнял брови, что означало наивысшую степень удивления.

– Сын Николая Васильевича? Я думал, он в Париже... – произнес негромко себе под нос.

– Вы его знаете? – спросила быстро, а сама задержала дыхание и даже не почувствовала.

– Знаю? – Иван Григорьевич задумался. – Пожалуй, нынче уже нет, но я был дружен с его покойным батюшкой. Тогда мы еще жили в имении, как и Ростопчины. Можно сказать, были соседями.

Правду говорят, что Москва и Санкт-Петербург – две больших деревни, где все со всеми знакомы.

– А после... кхм... смерти Николая Васильевича с сыном его встречался всего пару раз, да, – глаза князя Барщевского влажно заблестели.

Видно, нахлынули воспоминания о временах, когда он был моложе, и все казалось проще.

– Отчего вы так странно замялись, Иван Григорьевич? Когда упомянули смерть своего друга?

Можно было бы списать все на излишнюю сентиментальность Барщевского, но я была уверена, дело в другом. Князь был человеком старой закалки, едва ли его могло расстроить то, что случилось очень, очень давно.

– Ах, Оленька, вы же не можете этого знать, совсем запамятовал я, – он бегло улыбнулся. – Николай Васильевич, если говорить по-простому, спился. Пил горькую последние три года и умер. Плоть не выдержала...

– Боже мой, – вырвалось у меня невольно.

Смерть родителя – это и так непросто, а еще такая… страшная. Ведь человек буквально сам себя загнал в могилу, а его сын был свидетелем, не способным ни на что повлиять.

– Впрочем, мы отвлеклись, – Иван Григорьевич откашлялся. – Каким же образом с князем Мещериным и господином Тайным советником оказались знакомы вы, Оленька?

Очень кратко я пересказала события последних недель, начиная со дня, когда Лебедев объявил мне о скором появлении в Университете специально созванной комиссии.

– Хм... – внимательно выслушав меня, протянул Иван Григорьевич. – Весьма, весьма любопытно. И опасно для вас, Ольга Павловна.

– Я знаю... – вздохнув, отозвалась я и скомкала салфетку.

– Но кто предупрежден, тот вооружен, верно? – князь едва ли не подмигнул мне, пытаясь подбодрить. – Ничего непоправимого нет, про метрические книги дадим ответ, что все уничтожил пожар. Если же не успокоятся и направят третье прошение в Москву... что же, тогда и будет думать. Благо страна у нас обширная, а дела ведутся... скверно. Непорядок в бумажках никого не удивит.

Я кивнула, потому что Барщевский ждал от меня какой-то реакции, но его слова никак не уняли тревогу, что холодной, липкой змеей притаилась в груди.

В четверг, на который была назначена лекция Великого князя Кирилла Николаевича, я проснулась около пяти утра из-за волнения. И не только из-за того, что я, по сути, встречусь с живым Романовым – эта мысль даже спустя три года вызывала трепет. Многое накопилось. После ужина с Иваном Григорьевичем я ходила сама не своя. Это заметили и Настасья с Мишей, и слушательницы на лекциях.

Как назло, князь Мещерин исправно посещал все последние занятия перед каникулами, и прощальное впечатление я оставила неудовлетворительное. Впрочем, я сделала все, что было в моих силах. Князь невзлюбил меня с самой первой встречи, и две лекции ничего не могли исправить.

Поэтому утро четверга я встретила с тревогой и тошнотой, из-за которой смогла впихнуть в себя лишь кусок хлеба. Другая пища просто не лезла в горло. Живот сжался до размера наперстка, внутренности скручивало и сжимало. Пришлось выпить крепкого чая с сахаром, чтобы не упасть в обморок в разгар лекции.

После скудного завтрака я вернулась в спальню, чтобы заняться своим туалетом. Возможность хоть издалека посмотреть на князя из Романовых слегка будоражила голову, и в честь этого события я решила принарядиться.

Я выбрала платье из темно-лилового мериноса – тонкой, дорогой шерсти, мягко облегающей фигуру. Лиф с вырезом лодочкой и узкой бархатной отделкой подчеркивал линию шеи, рукава были длинные, с легкими сборками у запястья и маленькими пуговицами, обтянутыми тем же бархатом. К поясу я приколола старую камею в резной оправе. Поверх платья лег шелковый платок. Волосы собрала в гладкий пучок, но добавила две небрежные пряди у висков – так было чуть живее.