Текст книги "Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Когда я вышла из аудитории, здание практически опустело. Как правило, лекции шли до трех часов после полудня, а потом студентов отпускали по домам. Вечерних занятий еще не было, потому сейчас здесь было так тихо. Солнце проникало в коридор сквозь небольшие прямоугольные окна под потолком, и благодаря косым лучам я заметила, как в воздухе вращались обычно невидимые глазу песчинки пыли.

Никто не поджидал меня в коридоре, и потому я отправилась домой. Сперва решила прогуляться вдоль гранитной набережной, любуясь Петербургом в погожий день, а после взяла извозчика.

Встретившая меня у дверей Настасья указала на доставленную чуть ранее записку. Я открыла ее и даже не удивилась: светлейшая княгиня Хованская приглашала меня на церковную службу в воскресенье, а после – на чай в узком кругу. Кажется, слухи о комиссии в стенах университета распространялись по городу со скоростью пожара, и к вечеру о ней говорили уже во всех гостиных.

Я не успела переодеться в домашнее платье, когда услышала громкий, отчаянный стук в дверь. Кто-то барабанил в нее снаружи, и я оказалась в прихожей даже быстрее Настасьи.

В тамбуре стоял взмыленный, перепуганный Миша с огромными глазами по пять копеек. У него носом шла кровь, а один глаз уже заплыл от удара.

– Барыня! – мальчишка вцепился мне в юбку, чего никогда не делал прежде. – Барыня, там папка мамку убивает!

От парадной лестницы послышался громкий топот и сердитое сопение, а спустя мгновение перед дверью квартиры вырос наш швейцар Степан.

– Ах ты прохвост эдакий! – воскликнул он и, раскинув ручищи, бросился ловить мальчика. – Господам покою не даешь, а ну как я тебе задам!

– Барыня! – заверещал Миша и еще крепче вцепился в меня.

– Отпусти барыню, стервец! – с кухни как раз подоспела Настасья.

– А ну замолчите все немедля! – я также повысила голос и даже притопнула, чтобы до всех лучше дошло.

Степан и Настасья послушно застыли, а склонилась к Мише и обхватила его руками за плечи.

– Где твой отец?

– Так тут же, внизу, в подвале мы живем, – мгновенно отозвался он.

Я подняла взгляд на мощную, крепкую фигуру швейцара. Решение пришло в голову безотлагательно.

– Настасья, живо беги к городовому, скажи, что мужик бьет жену, скажи, что мадам Воронцова послала тебя его привести, – коротко велела я, посмотрев на оторопевшую от такого приказа кухарку.

Затем повернулась к мужчине.

– Степан, ступайте за мной. Миша, веди.

И мы заспешили вниз по лестнице.

Глава 7

Я впервые оказалась на цокольном этаже и была поражена царившей там сырости и грязи. И вроде я настоящая – вовсе не изнеженная барышня из XIX века, но все равно не могла поверить увиденному. Сделалось стыдно. Я хотела помочь Мише и другим детям, но никогда даже не интересовалась, как они живут. Где...

Окна на цокольном этаже были вровень с землей снаружи, и внутрь почти не проникал дневной свет. Было темно, воздух был густым, спертым, влажным. Неприятно пахло потом, алкоголем и людьми, которые давно не видели бани.

Но воротить нос было некогда, потому что из глубины раздался истошный женский крик.

– Мама! – закричал мальчишка и рванул в сторону, из которой прозвучал голос.

Я обернулась на Степана, замявшегося у лестницы. Связываться с пьяным животным он явно не горел желанием. Если бы не я, уверена, он и вовсе не отреагировал бы на крики. И не потому, что был плохим человеком. Просто... меньше знаешь – крепче спишь.

– Дам три рубля, – не раздумывая, пообещала я баснословную сумму.

Помедлив, Степан кивнул и устремился следом за Мишей. Я же огляделась, жалея, что не прихватила ничего из квартиры. Сейчас бы мне пригодилась даже скалка Настасьи.

– Мама, мама! – плачем надрывался ребенок, и побежала, решив, что и голыми руками расцарапаю мужику морду.

Но царапать было уже поздно.

Вдрызг пьяный урод сидел прямо на полу, привалившись к стене. Над ним с пудовыми кулаками стоял Степан. Судя по крови, пару раз врезать ему он успел. В метре от них лицом вниз лежала женщина, рядом с ней голосил Миша. Он тряс ее, но она не откликалась. Я осторожно присела возле них и приложила руку к ее шее, постаравшись нащупать пульс.

Его не было.

Городовой, подгоняемый Настасьей, явился довольно быстро. Оказавшись в подвале, он сперва выругался, потом, увидев, что дело серьезнее, чем он думал, затих. Особого удивления или сочувствия, впрочем, он не показывал. Велел Степану отправить человека, и вскоре в подвале появились его помощники. Бездыханное тело женщины погрузили на носилки и увезли, как увезли и мужика, который до такой степени залил глаза, что ничего не соображал.

– А это куда? – равнодушно спросил городового младший помощник.

– К нам, к беспризорникам, – еще более равнодушно отозвался тот, даже не взглянув на мальчика.

Какая-то сила толкнула меня вперед, и я встала между двумя мужчинами в серых гимнастерках и Мишей, который забился в угол и даже не плакал.

– Мальчик останется со мной, – сказала я твердо, ожидая встретить сопротивление.

– Оно вам надо? – но городовой едва посмотрел на меня и устало вздохнул. – Наиграетесь, барыня, а потом сами рады будете избавиться, – он покачал головой.

– Мальчик останется со мной, – повторила я и повернулась к сжавшемуся в жалкий комочек Мише. – Идем.

И протянула руку, в которую он не без робости и страха вложил свою грязную ладошку. Не знаю, что было написано у меня на лице, но даже Настасья помалкивала и не произнесла ни слова, пока мы поднимались по лестнице в квартиру.

– Его бы обмыть, – заикнулась она робко в прихожей.

– Вот и займись, – кивнула я, чувствуя, как в животе разрастается тошнота.

– А где же?.. – испуганно забормотала Настасья.

– В ванной. В моей, – припечатала я, и вновь она не решилась перечить.

Сжала плечо Миши и молча увела его.

Я же осталась одна. Ноги подогнулись, и я опустилась на низкий пуф прямо в прихожей, и зарылась лицом в ладони. Плечи дрожали, но глаза оставались сухими. Я не плакала, хотя увиденное еще долго будет не давать мне покоя по ночам.

– Ублюдок, больной ублюдок, – рычала я сквозь зубы, да что толку?..

Время вспять не повернуть. Мальчишка за один вечер лишился и матери, и отца. Впрочем, по нему плакать никто явно не станет.

Со стоном я поднялась и медленно побрела в спальню, и переоделась там, потому что на старой одежде остались следы из подвала. И запах.

Запах, казалось, въелся даже в кожу.

Потом мы собрались за столом на поздний ужин, и это был первый раз за долгое время, когда я не сидела за ним одна. Настасья привела свежевыкупанного, чистого ребенка. И по-прежнему очень, очень тихого. Он даже по сторонам не глазел, не спрашивал ничего. И не выказал удивления, когда уселся за стол – а я была уверена, что такой еды он не видел отродясь.

Я не давила и не настаивала. Спросила только.

– У тебя есть кто-нибудь из родни? Дяди, тетки?

– Нет, – Миша покачал головой. – Мы же приезжие...

– Хорошо. Значит, пока будешь жить здесь, а потом... Потом что-нибудь придумаем. Главное запомни: никто тебя никаким беспризорникам не отдаст. Договорились? Кивни, пожалуйста, чтобы я знала, что ты услышал.

Он поднял на меня бесконечно пронзительный взгляд и чуть склонил голову.

– Вот и славно, – я попыталась сложить в улыбке дрожащие губы. – Теперь будем жить вдвоем.

Утром я проснулась от привычных звуков, с которых начинался каждый день в доходном доме: снаружи на кого-то ругался дворник, мальчишки-разносчики гремели дровами, швейцар Степан желал жильцам доброго утра, служанки спешили в лавки, где-то ржали лошади... Настасья уже гремела на кухне посудой, но был один странный звук, который выдернул меня из постели.

Запахнув халат, я вышла из спальни и поняла, что это скрежетал таз с водой по деревянному паркету.

– Разбудил вас, барышня? Простите, – хлюпнув носом, Миша утер лицо закатанным по локоть рукавом рубахи и распрямился, прижимая к груди тряпку.

– Ты что делаешь? – спросила я, хотя все было понятно по виду.

Брючины износившихся портков также были закатаны до колена. Рядом с мальчиком стоял таз с водой, в руках он держал тряпку, а по полу тянулся мокрый след там, где он уже помыл.

– Я это... – он вновь сглотнул и опустил голову, и упавшая на лицо челка скрыла отвратительный синяк, – чтоб не сидеть без дела...

Я прищурилась, чувствуя, как в душе поднимался гнев.

– Настасья велела? – спросила я сквозь зубы.

– Н-н-нет-нет, – ощутив перемену во мне, Миша попятился и начал заикаться. – Я сам...чтоб отработать... чтоб не за так вы меня кормили... – путанно пояснил он и вновь уронил на грудь голову.

Дышать стало чуточку легче. Осторожно обходя там, где было вымыто, я подошла к нему и, помедлив, погладила по плечу.

– Ты молодец, Миша, но в следующий раз так не делай.

– Я помыл плохо? – ужаснулся и отшатнулся он. – Простите! Я… я перемою, я вот прямо сейчас начну...

– Нет-нет, ты все хорошо сделал, – я еле удержала его за плечо. – Но тебе не надо ничего... отрабатывать, – замялась я, подыскивая подходящее слово. – Я не для этого тебя вчера... пригласила у себя пожить.

Черная тень воспоминаний упала на лицо несчастного ребенка, и я в отчаянии прикусила губу.

– Послушай, – попробовала снова. – Ты будешь у меня жить просто так, хорошо? Не надо ничего мыть, мы... к нам Настасья для уборки приглашает женщину, и ей за это платят.

– Платят?.. – оторопело протянул он, видимо, посчитав это ужасным расточительством и барской блажью.

Тут бы они с Настасьей сошлись во мнениях.

– Неважно, – я махнула рукой, внутренне порадовавшись, что так или иначе смогла его отвлечь от горестных мыслей. – Мы с тобой так договоримся. Я сейчас должна уже уходить на работу, а ты пока почитаешь книжки, по которым мы с тобой занимались, попишешь строчки... Дождешься меня, я вернусь, и мы вечером поговорим. Хорошо?

– Хорошо, – кивнул он, все еще глядя на меня широко распахнутыми глазами.

– И не надо больше мыть полы, и никак э-э-э-э отрабатывать. Хорошо?

– Хорошо, барыня.

Я невольно улыбнулась, потому что, кажется, ребенок посчитал меня сумасшедшей, а с ними, как известно, спорить себе дороже.

– Вот и славно, – я погладила его по мягким, пшеничным волосам.

И, энергично растерев ладонями лицо, отправилась собираться в университет. Там, как всегда, меня ждали новые сюрпризы.

Чуть в стороне от главного входа в Университет с тлеющей папиросой в руке стоял доцент Белкин. Увидев меня, он обрадовался, приветливо улыбнулся и махнул ладонью.

– Ольга Павловна! – воскликнул он.

Сердце невольно ёкнуло, и к доценту я подошла с опаской, не зная, чего ждать. Вдруг он мне сообщит, что в Университет прибыли направленные Ростопчиным жандармы?.. За вечерними событиями с Мишей мой страх разоблачения как-то потерялся, но сейчас вспыхнул с новой силой.

Я подошла к Белкину, но между нами повисло неловкое молчание. Мужчина смотрел на меня, словно чего-то ждал, но, когда я возвращала ему прямой взгляд, почему-то тушевался и отворачивался. Это было утомительно и заставляло меня лишь сильнее тревожиться.

– А я вас дожидался! – все же решился он заговорить.

– Да? – изогнув бровь, я мельком на него посмотрела. – Для чего же?

Сперва Белкин поправил очки, затем несколько раз провел ладонью по рукаву сюртука, разглаживая невидимые складки.

– Хотел предупредить, чтобы вы не заходили в профессорскую аудиторию, там засели князь Мещерин и господин Вяземский.

Я хмыкнула. Два моих самых больших почитателя.

– А Тайный советник Ростопчин? – спросила, затаив дыхание.

– Не могу знать, – Белкин пожал плечами. – Я нынче пораньше пришел, восьми не было, а господа еще до меня прибыли.

Я постаралась незаметно выдохнуть. Не знаю, правда, хорошим или плохим знаком было отсутствие Ростопчина.

Неожиданно меня захлестнуло горькое веселье.

– Отчего бы мне не заходить в аудиторию, Алексей Николаевич? – я склонила голову набок и улыбнулась. – Не покусают же меня господа.

И решительно направилась к дверям, Белкин – следом.

– Ольга Павловна, вы дергаете тигра за усы, – сказал он укоризненно.

Я пожала плечами. Причина появления в Университете комиссии все еще оставалась для меня тайной. Да, Лебедев радостно заявил, что ее созвали с целью проверить мои методы и избавиться от меня, но что, если он соврал? Я по-прежнему рассматривала такую возможность. Как-то мелковато казалось для Министерства созывать целую комиссию, чтобы избавиться от одной женщины...

Утешало и радовало, что воскресенье уже скоро. Оставалась надежда, что чай с княгиней Хованской все прояснит.

Впрочем, присутствие в комиссии князя Мещерского, известного женоненавистника, в любом случае не внушало оптимизма. Я помню, как где-то с год назад, когда в газетах обсуждались московские преобразования в системе обучения девушек и женщин, князь написал открытое письмо и там была фраза:

«Когда в аудиториях прибавится ещё тысчонка представителей прекрасного пола, то им очень удобно будет слушать лекции, сидя на коленях студентов, и от этого удобства будет весело и тем и другим».*

Вопреки совету доцента Белкина я не намеревалась прятаться и потому спокойно вошла в профессорскую аудиторию.

– Утро доброе, господа, – произнесла ровным голосом, снимая теплую шаль.

Мужчины поднялись, когда я вошла, и на губах у меня мелькнула улыбка. Как мило, что они считали возможным растаптывать то, чем я занималась, и всячески принижать мои способности быть препо÷давателем, но неизменно вставали со стульев, стоило мне появиться поблизости.

На что мне было такое уважение – этот вопрос оставался открытым.

– Мадам Воронцова, сегодня я намерен присутствовать на вашей лекции, – сообщил князь Мещерин и поправил мундир.

Он не отводил взгляда от моего лица, буквально по крупицам выискивая малейшее проявление эмоций, малейшие бреши в защите.

– Как вам будет угодно, Ваша светлость, – кротко откликнулась я, невзирая на бурю в душе, что вызвали его слова.

Быть может, Зинаида не явится после вчерашнего разговора? Мне достаточно присутствия князя, не хотелось бы еще отвлекаться на юную революционерку.

– Тогда не будем же задерживаться, – в приказном порядке объявил князь и прошагал к двери.

Раскрыл ее и выразительно на меня посмотрел. Я позволила себе закатить глаза и молча последовала за ним. Аудитория почему-то оказалась закрыта, и девушки дожидались меня в коридоре. И не одни – на расстоянии от них, но все же достаточно близко сбились в небольшие группы юноши-студенты.

Я увидела, как Мещерин, приподняв бровь, несколько мгновений раздраженно всматривался в молодых людей, которые даже не говорили друг с другом!

– Хм, – князь шумно выдохнул, скользя взглядом по коридору. – И долго они так стоят?

Не дождавшись ответа, он двинулся вперед. Студенты, завидев его, поредели как по команде – четверо спешно отошли к противоположной стене, а остальные сделали вид, будто увлеченно листают книги.

– Никак не могу понять, зачем вы, мадам, позволяете этим барышням… – голос его прозвучал жестко, – …фактически разгуливать здесь, выставляя себя напоказ, да еще и перед молодыми людьми?

Я сбилась с шага, захлебнувшись возмущением. Но заставила ответить себя спокойно.

– Слушательницы моих курсов нигде не разгуливали, Ваша светлость. Они стояли перед аудиторией, которая почему-то оказалась заперта, в общем коридоре. Вот и все.

Мещерин надменно фыркнул.

– Да-а? А, по-моему, они попусту флиртуют, отвлекая порядочных молодых людей от учебы.

– Это не так, – коротко, сквозь зубы вытолкнула я, хотя внутри все кипело.

Я не могла поверить, что он говорил всерьез.

И все же это было действительно так.

– Доброе утро, дамы, – я заставила себя шагнуть вперед и уже собственным ключом открыла аудиторию. – Прошу, проходите, лекция скоро начнется.

Присутствие князя в форменном мундире заставляло девушек нервничать. Я видела, какими настороженными взглядами они обменивались друг с другом и как искоса посматривали на Мещерина, и понижали голос до шепота. О его репутации знали если не все, то многие. Неудивительно, что слушательницы были напряжены и скованы. Я испытывала то же самое – особенно после его жестоких, грубых слов, которые наверняка услышали некоторые девушки.

Я чувствовала тяжелый взгляд князя у себя за спиной. Он рядом с дверью в аудиторию, словно высматривая, не найдется ли ещё какой-нибудь повод для упреков.

– Вот и вся их «образованность», – услышала я его негромкий шепот, обращенный в пустоту. – Болтать да красоваться перед сверстниками, а уж если к ним проявляют интерес, то быть беде.

Я сделала вид, что не слышала, и практически вбежала в аудиторию. Тяжело шагая, князь вошел следом. Его тучная фигура, казалось, разом заняла все небольшое пространство. Я заметила, как девушки жались друг к другу и все дружно устроились поближе к стене и подальше от входа. Прежде они рассаживались более свободно, сегодня же сбились в стайку.

Я пересчитала всех и поняла, что Зинаида не пришла, и почувствовала одновременно и радость, и огорчение.

– Ну, что у вас тут сегодня? – протянул князь Мещерин, пренебрежительно оглядев аудиторию. – История горшка?

Не знаю, на что он рассчитывал, но никто не засмеялся.

– У нас сегодня право собственности в Российской Империи, – к моему огромному удивлению, князю дерзнула ответить Софья Платонова, моя заносчивая аристократка.

Она повела плечиком и не стала скрывать пренебрежительной гримасы.

– Да-а-а? – издевательски произнес он. – Зачем же вам в этом разбираться, ведь женщинам не нужно ничем владеть, мужчины благородно избавили вас от этой тяжкой ноши.

Глаза у меня закатились на лоб, по рядам девушек пробежало перешептывание.

– И правда, Ольга Павловна, – насмешливый голос, раздавшийся от двери, ледяным дождем прошелся по моим нервам. – Зачем женщинам право собственности?

Тайный советник Ростопчин тоже явился на лекцию.

______________________

* это реальный исторический факт, строки принадлежат князю В. М. Мещерскому.

______________________

– На мои лекции не опаздывают, господин Тайный советник, – сказала я, обернувшись к нему. – В следующий раз вам придется ждать перерыва, чтобы войти.

– Впредь буду знать, мадам Воронцова, – бархатным голосом отозвался он и легкой, чуть пружинящей походкой направился к самым верхним рядам.

Невольно я отметила, что с князем Мещериным он не сел и лишь слегка кивнул ему, когда тот обернулся.

– Что же, – я прочистила горло и попыталась сосредоточиться на записях, которые держала в руках, но строчки расплывались перед глазами.

Все же я нервничала. И внезапное появление Ростопчина не прибавило душевного спокойствия.

– Мы знаем, что согласно закону супруги в Российской империи должны жить вместе. Жена обязана следовать за мужем при переселении, поступлении на службу или иной перемене места жительства. Также жена обязана получать согласие супруга при найме на работу, поступлении в учебные заведения или получении паспорта. Если муж не дает согласие, то жена ничего из этого против его воли сделать не сможет.

В аудитории стояла тишина. Девушки слушали очень внимательно, некоторые даже перестали вести конспекты и подняли головы, неотрывно смотря на меня.

Князь Мещерин также слушал. И с каждым словом все сильнее и сильнее щурил глаза, и вскоре от них остались лишь щелочки.

На Тайного же советника я намеренно не смотрела. Боялась, что стоит взглянуть, и я собьюсь с мысли.

– Но что наши законы говорят о праве собственности для женщины? В Российской империи господствует принцип раздельной собственности. Это значит, что муж не получает юридических прав на имущество жены. На ее поместье, дом, землю, мебель, одежду, драгоценности и прочее. Жена сохраняет за собой приданое.

– Но как это может быть?! – воскликнула вдруг одна из слушательниц. – Поместьем моей маменьки управляет сейчас папенька. Вы что-то не так говорите, Ольга Павловна.

– И это исключительно мудро, – вмешался князь Мещерин. – Известно, что важнейшая и естественная обязанность женщины – воспитание и образование детей. А управлением имуществом следует заниматься тому, кто в этом смыслит!

«И потом проигрывается в пух и прах в карты, пуская поместья и дома – под откос, а семью – по миру», – ядовито подумала я, но крепко прикусила язык.

– А я мыслила, у нас как во Франции, – пробормотала княжна Софья, накручивая на указательный палец светлый локон. – Там всё мужьям отдаётся.

Она смотрела на меня с живым интересом, впервые за почти две недели с начала занятий. Девушки не отводили от меня взглядов, и даже замечание князя Мещерина не перетянуло их внимание.

– Нет, у нас, слава богу, не как во Франции, – я позволила себе слабую улыбку.

– И много вы знаете успешных купчих? – Мещерин скривился. – Помилуйте, зачем же давать права тем, кто не способен ими распоряжаться? Лишь напрасное расточительство капиталов!

Я произнесла с вежливой ироничностью.

– Много ли я знаю успешных купчих? Возможно, их и не так много, как хотелось бы, но ведь с чего-то нужно начинать. Каждый шаг к самостоятельности и грамотному распоряжению средствами – уже победа над невежеством.

Князь Мещерин лишь скептически поднял брови.

– Не удивлен, что вы верите в эту дурь. А теперь еще и юным барышням в головы вкладываете при высочайшем попустительстве.

– А вы не думали, Ваше сиятельство, что образованные женщины принесут пользу не только себе, но и всему нашему обществу? – тихо спросила я, потому что держать себя в руках становилось все сложнее и сложнее.

– Чушь! – фыркнул он. – О какой пользе вы говорите, если женщины нынче оторваны от главного своего предназначения? Рождение и воспитание детей, поддержание уюта, забота о близких, послушание мужу?

Я негромко щелкнула языком. Вновь навалилась усталость. Спорить с такими, как князь Мещерин или Лебедев – все равно что голыми руками ломать несокрушимую стену.

«Что бы сказала на это ваша супруга?» – подумала я, вглядываясь в его небольшие, налившиеся кровью глаза. А потом вспомнила, что князь никогда не был женат. Что же, быть может, в этом и крылась разгадка?..

– Ваше сиятельство, неужели вы действительно считаете, что женщина, получившая знания, разучится быть матерью и хозяйкой?

– Считаю, – отрезал Мещерин, чеканя слова, – что ничто не должно отвлекать ее от прямых обязанностей, в том числе иллюзии о собственном уме и способностях. Уже очень скоро общество, о благополучии которого вы так печетесь, увидит результаты ваших экспериментов. И уж будьте уверены: если итогом окажется разброд в умах и вызывающее поведение просвещенных барышень, вся ответственность ляжет на вас, сударыня.

Замолчав, князь зло сощурился.

Я поймала на себе взгляд нескольких слушательниц: те явно ждали, не отвечу ли я, но я лишь сжала губы. Внутри бурлили горечь и возмущение.

Чтобы выгадать немного времени, я принялась перекладывать конспекты, которые готовила для лекций. Последнее высказывание Мещерина осело в аудитории неприятным послевкусием, и требовалось что-то предпринять, чтобы уйти от дискуссии, что зашла слишком далеко.

В какой-то момент я подняла голову, чтобы обвести взглядом слушательниц, и впервые посмотрела на Ростопчина. Он сидел за партой, подавшись вперед и упираясь локтями о столешницу, и не сводил с меня взора. Лицо сохраняло бесстрастное выражение, и невозможно было понять, что он думал, чью сторону занимал в обсуждении. Про него говорили, что он – консерватор, но еще ни разу мне не выпадал шанс убедиться в этом.

Я постаралась сохранить на лице спокойное выражение, хотя сердце неприятно сжалось.

– Хорошо, продолжим, – я перелистнула конспект и постучала пальцами по краю кафедры, чтобы привлечь внимание.

Я говорила размеренно, чтобы не было слышно дрожи в голосе, оставшейся после стычки с Мещериным.

– Разберем один простой юридический казус, связанный с наследованием и семейными отношениями.

Я привела пример о вдове, которой требовалось защитить свои права на дом, оставшийся после смерти мужа. Когда я дошла до момента, где вдова столкнулась с родственниками супруга, пытавшимися лишить ее наследства, почувствовала, как в аудитории поднялось напряжение.

– Имея знания и правильные документы, женщина могла бы избежать судебных тяжб и расходов.

Я запнулась, поймав на себе необычно пронзительный взгляд Ростопчина. На какую-то долю секунды мне даже показалось, что он одобрительно кивнул. Но, кажется, это была лишь игра моего воображения, потому что затем он произнес.

– А что, если ваша вдова сама не хотела ни в чем разбираться? Скажем, она была счастлива, что у нее есть муж, который обо всем заботился. Ей достаточно было иметь крышу над головой и платье поприличнее – и более ей не нужно. Разве мы можем запретить ей жить «как у Христа за пазухой», не беспокоясь о законах и актах?

Теперь Ростопчин смотрел мне прямо в глаза, и в его облике не было ни открытой враждебности, ни одобрения – лишь строгий интерес наблюдателя, проверяющего, не дрогну ли я.

– Безусловно, существуют женщины, которым и вправду комфортно полагаться на родных мужчин, – признала я спокойно. – Но что произойдет, если, например, мужа не станет? Как в казусе со вдовой. Грамотное знание законов позволило бы ей не остаться у разбитого корыта.

– Допустим, – Ростопчин скрестил руки на груди. – Однако, быть может, эти дамы счастливее тех, кто начинает лезть в сложные юридические дебри?

– Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь, – процитировала я без улыбки.

Он вскинул брови и ухмыльнулся. Затем все так же бесстрастно кивнул.

– Продолжайте лекцию, Ольга Павловна.

К огромному моему счастью, как раз наступило время для перерыва. Я была так вымотана, словно разгрузила несколько вагонов с углем.

Князь Мещерин покинул аудиторию первым, даже не попрощавшись. Тайный советник же невозмутимо поднялся, отряхнул пыль с рукава сюртука.

– Достойная подача, сударыня, – проговорил он негромко.

Я ожидала явной насмешки или намека на женскую несостоятельность, но в его голосе ее не уловила. Впрочем, и поддержки не было.

Просто четкая, холодная оценка – «достойная подача».

Ростопчин коротко кивнул, прошел к выходу и замер на пороге.

– До встречи, мадам Воронцова. Не сомневаюсь, мы поговорим еще не раз.

После окончания лекции произошло кое-что необычное. Слушательницы задержали меня, забросав личными вопросами. Впервые! До этого во внеучебное время я говорила лишь раз с Зинаидой, но сегодняшняя тема, кажется, взбудоражила девушек невероятно сильно. Они спрашивали, где можно посмотреть все те законодательные положения, на которые я ссылалась, а еще очень обтекаемо, завуалированно описывали случаи из своих жизней и просили совета.

«Для подруги» – это оправдание использовалось и в XXI, и в XIX веках. Некоторые были единственными дочерями своих отцов и хотели узнать, что им положено по наследству, какую роль играет завещание и т. д. У кого-то были сводные или же единокровные братья, и они спрашивали, будет ли делиться имущество. Интересовались также, а что делать, если поместье управляется из рук вон плохо, а оно входит в приданое матери...

Мы проговорили час, не меньше. Я всерьез начала раздумывать над тем, чтобы позвать всех девушек домой и продолжить обсуждение там за чаем, но быстро опомнилась. Дома меня уже дожидался ребенок, о котором следовало позаботиться. Поэтому наши посиделки пришлось прервать, но я сделала в памяти зарубку. Может быть, нам действительно не хватает клуба по интересам?..

Мы вышли в коридор все вместе, и пока слушательницы благодарили меня, я не сразу обратила внимание на мужскую фигуру в дальнем углу. А когда подняла взгляд, то изумилась.

Полковник Оболенский!

– Добрый день, Ольга Павловна, – он дождался, пока я останусь в одиночестве, и подошел.

Девушки, проходя мимо, чуть шеи не сворачивали, смотря ему вслед. Я же почувствовала неловкость. Казалось, он вторгся не на свою территорию. И тем самым на меня давил...

– Лев Васильевич, – я все же постаралась приветливо улыбнуться. – Какими судьбами?

Он вскинул брови, словно я сказала что-то смешное.

– Вас дожидаюсь. Трудно вас запиской поймать.

Это правда. Я с досадой закусила губу. После совместного посещения театра полковник трижды присылал мне визитки и просил о встрече. Дважды я оговаривалась учебой, а в последний раз и вовсе забыла ему ответить.

– Очень много дел в Университете, устаю, – я посмотрела на него из-под опущенных ресниц.

Оболенский хмыкнул и провел ладонью по гладкому подбородку.

– Позвольте-ка, – он протянул руку, чтобы забрать накидку, которую я прижимала к груди, и помог мне ее надеть. – Раз уж нынче я вас дождался, довезу до дому. А там, может, и чаем напоите, – и полковник посмотрел на меня с выразительным намеком, который не предполагал отрицательный ответ.

Я незаметно закатила глаза и кивнула. Что же, полковник Оболенский, готовьтесь выдержать свой первый экзамен, как окажемся у меня в квартире.

Мы прошли по коридору и вышли в просторный холл. Ох, я совсем забыла о той позорной надписи, что красовалась на доске! Сердце забилось чуть чаще: не хотелось, чтобы Оболенский ее увидел. Неизвестно, что придет в его военную голову, вдруг решит стреляться за честь «дамы»?..

С настороженностью я обернулась и не сдержала облегченного вздоха. Надпись исчезла, последние завитушки как раз стирали с доски на моих глазах. Мы разминулись буквально на несколько минут.

– А этот щегол что здесь забыл?

Недовольное скрежетание Оболенского отвлекло меня от эйфории. Я обернулась к нему, подняв недоумевающий взгляд: полковник смотрел чуть в сторону, его лицо было искажено ненавистью и презрением. Я проследила за его взглядом, и второй раз за считаные минуты что-то внутри меня оборвалось. В паре шагов от доски с независимым, непринужденным видом стоял Тайный советник Ростопчин и без особого энтузиазма беседовал о чем-то с Вяземским.

«Боже мой, – взмолилась я, – пусть полковник говорил о Вяземском!»

Но везение уже покинуло меня.

– Вы о профессоре Вяземском? – с надеждой уточнила я.

Оболенский нахмурился и посмотрел на меня, будто я смолола величайшую глупость.

– Что? О каком Вяземском? – небрежно переспросил он. – Я о господине Трикстере.

– О ком? – удивилась я совершенно искренне, моргнув несколько раз.

Полковник с досадой покачал головой.

– То бишь, о господине Тайном советнике.

А больше я ничего спросить не успела, потому что Ростопчин уже нас заметил и теперь направлялся к нам. Скосив глаза, я увидела, что Оболенский шагнул ближе ко мне и даже плечо вперед выставил, словно пытался меня защитить.

– Лев Васильевич, – Ростопчин улыбнулся, но взгляд у него сделался очень колючим, – какими судьбами? Сколько лет, сколько зим!

– Это вы какими судьбами, Александр Николаевич? – полковник вернул ему недружелюбный взгляд. – Что, опротивел дух заграницы? Соскучились по дыму Отечества?