Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Ну, вешайте, мальчики, раз так надо. Только позвольте мне сперва выпить. – И достал свою бутылочку – вот отсюда, из кармана. – Обидно было бы оставить последний глоток. – Но, видимо, бутылочка оказалась пуста, потому что, когда учитель попытался глотнуть, раздался странный звук. – Ну, по крайней мере, умру, как подобает художнику. От рук ближнего. И то хлеб.

И стал проверять на своей шее петлю, которая наконец была готова:

– Мальчики, а эта веревка не оборвется, а то какая-то она не очень?.. Не хотелось бы оттуда возвращаться.

И учителя повели на этой веревке, в поисках места, где можно его повесить... Но оказалось, что ни балка нигде не торчит, ни дерева ни одного поблизости нет. Где бы, где бы это сделать?.. А учитель уже начал проявлять нетерпение:

– Ну что же вы, мальчики? Я готов.

И тогда один парень выбежал вперед и подставил ему подножку. Учитель упал, шляпа свалилась с его головы, бутылочка, которую он держал в руке, куда-то покатилась.

– Бутылка! Бутылка! – захрипел учитель. – Не разбейте! – И, уже спокойно, даже как будто с сожалением, пытаясь подняться с земли: – Слишком рано, мальчики. Я ведь еще не висел.

И что вы думаете – те же парни, которые вязали ему на шее петлю, бросились его поднимать. А другие – искать в темноте бутылочку. Кто-то надел ему шляпу, кто-то отряхнул одежду. Того, кто подставил подножку, поколотили. Потом всей оравой мы пошли провожать учителя музыки в барак, где он жил.

– Жаль, мальчики, – сказал он нам вместо пожелания спокойной ночи. – Покончил бы уже с этим. Найдите мне завтра бутылочку. А теперь спать, спать.

И бунт закончился. Нет, фильм нам второй раз не показали. Да и кто захотел бы его теперь смотреть? Электричество, как обычно, назавтра включили. Не было ни собраний, ни докладов, ни речей. Нас только заставили все привести в порядок. Велели подобрать выброшенные в окно инструменты. Отменили уроки, отменили занятия в мастерских, выходы на работу. Завтраки, обеды, ужины мы получали как раньше, порции не уменьшились. Вызвали стекольщиков, они начали стеклить окна, сначала в клубе. Потом пришли из страховой компании, оценили ущерб. Получается, наш бунт покрывала страховка. Учителя не подавали виду. Даже вроде сделались мягче. Во всяком случае, никто не повышал голос и не хмурил брови. Комендант отвечал на приветствия – это нас удивило больше всего, потому что раньше, когда мы ему кланялись, он мог кивнуть, а мог и нет. Чаще всего просто не замечал нас. Разве что раздражался по какому-нибудь поводу, тогда мог и пощечину залепить. У всех на глазах.

Но больше всего нас удивил учитель музыки. И не потому, что он ходил трезвый. Просто трезвым он оказался совершенно другим, можно сказать, совершенно не похожим на себя. Стал задумчив, постарел, да и вообще редко появлялся. Нет, бутылочку мы не нашли, хотя, как он нас и просил, на следующий день обыскали весь плац. Это было очень странно – что она исчезла как камень в воду. Я еще понимаю – в траве, в кустах, но весь плац был засыпан гравием. Кроме гравия и бараков ничего. Мы даже хотели купить ему где-нибудь похожую, потому что это была не обычная бутылка, а плоская – сегодня таких много, но тогда все еще продавали в круглых. Откуда учитель ее взял, не знаю. Он, видимо, тоже искал, потому что иногда утром бродил по плацу.

И все, больше никаких последствий. Только один раз собрали нас в клубе – после того как стекольщики вставили стекла. Присутствовали комендант, все учителя и мы. Нам предложили подумать о нашем бунте – стоил ли он того. Разве без школы нам было бы лучше? О фильме никто ничего не сказал. Вообще, собрание было коротким. Сказали еще только, что, пока не будет наведен порядок и все не будет отремонтировано, мы освобождены от занятий, чтобы иметь возможность подумать. Как выразился один парень, штрафные дни для размышлений.

Так что если поначалу мы подозревали, что это не конец, а просто затишье перед бурей, то теперь перестали – раз нам велели подумать. Кое-кто уже начал жалеть, что мы не подожгли хотя бы учительский барак.

Прошла, наверное, неделя, а может, меньше, во всяком случае, занятия еще не начались – и вдруг на рассвете побудка. Не обычная, а как будто что-то случилось. Мы выбегаем на плац, а там три военных «уазика». Ну, внедорожники, чтобы вам было понятнее. В шеренгу по двое стройся, рассчитайся, после завтрака – все на допрос.

Нас отправили завтракать. Они, видимо, тоже ели, потому что пришлось ждать. Солнце уже стояло довольно высоко над землей, когда нас начали вызывать в клуб на этот допрос. Не по алфавиту, не по старшинству, не бригаду за бригадой, барак за бараком. Вразнобой. Какая-то логика в этом, наверное, была, но мы не могли сообразить какая. Первыми вызывали не тех, кто был на виду, громче всех кричал, активнее всех бунтовал. И не тех, кто предложил сплести веревку и кого-нибудь повесить. Хотя все знали, кто это. Начали с мальчика, который после этого бунта заболел – у него поднялась температура.

Они сидели за столом: несколько гражданских, несколько военных, а с краю – наш комендант. Стол стоял у противоположной стены клуба – длинный, составленный из нескольких и накрытый красной тканью. На столе две вазы с цветами, в стаканах чай. Выглядели они, пожалуй, даже доброжелательными, улыбались не только гражданские, но и те, что в форме. Спрашивали вежливо, ни один не повысил голос, словно они просто приехали с нами поговорить.

О чем нас спрашивали? В основном об учителях, словно проверяли, хорошо ли к нам здесь относятся. Например, часто ли мы задаем учителям вопросы и что они нам отвечают. Когда отключают электричество – что тогда говорят? Или если кормят плохо, то что говорят? Спрашиваем ли мы их об этом? Это было непонятно, потому что кормили всегда плохо. Неужели им об этом неизвестно? Но чем именно нас кормят, никто не спросил. А вот если бы они спросили, могли бы узнать, что от еды многое зависит. Не всегда причина в кино. Кино нам вообще первый раз показывали. А кормили каждый день. Многое зависит от еды, а еще от того, из чего человек ест и чем, от тарелок, ложек, ножей, вилок. Ели мы из разбитых котелков. Нам сказали, что это армия школе пожертвовала. Но никто не верил. Ходили слухи, что котелки – с фронта, что они достались нам от погибших солдат. Вот представьте себе: вы едите из этого котелка, а рядом сидит убитый солдат, это ведь его котелок. И даже если вам в этот котелок положат отбивную, хороший ли будет у вас аппетит? Да нет, никаких отбивных нам, разумеется, не давали. Если и бывало мясо, то в лучшем случае кусочек печени или селезенки, редко когда сердце или почки. Все каша да картошка, картошка да каша. Ячменная. До сих пор терпеть ее не могу. Суп обычно жидкий. Так что от злости некоторые начинали брызгаться. За одним столом начнут – и пошло-поехало, вся столовая друг друга поливает. Вроде бы обычный суп, а того и гляди бунт начнется. Ложки и вилки были непрочными, алюминиевыми, их постоянно приходилось выпрямлять. Не говоря уже о том, что зубьев у вилок обычно не хватало, иногда торчали всего два. И ножи доставались не всем, если, конечно, вообще было что резать. К счастью, ножи требовались редко. И что, они обо всем этом не знали?

Казалось, они хотят разобрать учителей на винтики. Но мы мало чем могли им помочь, потому что, с нашей точки зрения, все учителя были одинаковыми, ну, вы понимаете. Впрочем, что копаться в наших учителях, если причина в фильме, который прервали, когда отключили электричество. Кто-то попытался им рассказать, что вот тот мужчина, то есть Джонни... а Мэри тем временем... Что он все примерял да примерял шляпы... но нас тут же прерывали, словно это их не интересовало. Один раз, говорят, кто-то из этих военных даже улыбнулся, но я не видел. Мне кажется, им следовало сначала посмотреть фильм, а потом уж нас допрашивать. А еще лучше, чтобы фильм прервали на том же месте. Может, тогда они бы поняли, как вспыхивают такие бунты. Думаете, не поняли бы? Вы считаете, что фильма недостаточно? Или что вся проблема была в шляпах? Нет, тут я с вами не соглашусь.

Во всяком случае, о фильме они и слышать не хотели. А что касается самого бунта, спрашивали нас, например, что именно мы кричали: чтобы сказали если не дословно, потому что дословно мы, может, и не помним, но хотя бы в целом – о чем это было. Еще каждого спрашивали, что он делал во время бунта. Как будто во время такого бунта можно делать что-то свое. Бунт означает, что все вместе, и ты сам не знаешь, что такое – делать что-то свое. Один крикнет – и всем кажется, что они тоже кричали. Или один идет первым – и всем кажется, что они шли первыми. Как на войне: один погибает, а всем кажется, что и они погибли. А если живы, то лишь ради того, чтобы было кому помнить, что они погибли. Только убегает каждый по одиночке.

Возможно, им все же удалось что-то из нас выудить. Знаете, как бывает на подобных допросах... Не собираешься ничего говорить, но сам не знаешь, что именно сказал. Не в чем признаваться, но как-то незаметно признаёшься. А вообще, на таких допросах важнее то, о чем спрашивают, чем то, что ты отвечаешь. В вопросе заключен ответ, который от тебя хотят услышать. В вопросе ты признаешь свою вину, даже если не чувствуешь себя виноватым. Не важно, ответишь ли ты, что не помнишь, или будешь молчать, или признаешься. Храня молчание, ты даже в большей степени признаёшь свою вину. В человеке достанет чувства вины на любой вопрос. Даже на такой, которого еще никто никогда не задавал и, возможно, никогда не задаст. Ведь что такое человек, если не вопрос о виновности? К счастью, сам он редко требует от себя ответа. И еще большее счастье, что все равно не сумел бы себе ответить.

Мы боялись, что всех нас арестуют, так что могли что-нибудь ляпнуть. Например, нас спрашивали, кто был зачинщиком, как выразился один из военных. Он, впрочем, сразу же пояснил, что зачинщики – те, кто командовал, кто был активнее всех, больше и громче кричал. И чтобы мы назвали фамилии. Все называли разные, и не исключено, что все мы оказались зачинщиками, потому что никого из нас не арестовали.

Но это не могло ничем не закончиться. Так и случилось. Знаете, кого арестовали? Да, ни в чем не повинного учителя музыки. Может, кто-то проболтался, что мы хотели его повесить. И этого им оказалось достаточно. Это уже была зацепка. Потому что больше никаких зацепок не было. Правда, потом ходили слухи, что ему велели докладывать обо всем, что происходит в школе. А он, мол, не докладывал. Но вы понимаете, что такое слухи – никто из нас в это не верил. Где ему, учителю музыки. К тому же его редко когда видели трезвым. А в пьяном виде – что он мог подглядеть или подслушать? В глазах – вечный туман, в ушах небось одни звуки. А может, и в глазах тоже звуки, потому что иногда он не понимал, куда идет. К своему бараку, случалось, не мог дорогу найти. Приходилось его провожать. Ключ из кармана вынимать, открывать дверь. Помогать снимать пальто, шляпу, ботинки. Укладывать на кровать.

И кто знает, не были ли и мы для него лишь звуками, из которых он пытался что-то сочинить, а если у него не вышло, так ведь это не его вина, а наша.

Вы бы поверили? Ну вот именно. Но такие ходили слухи. Это самое неприятное – никто ничего не сказал, но слухи ходили, словно рождались сами собой. А откуда они берутся, как вы думаете? Может, существует такое явление, как самозарождение слов, вам не кажется?

Когда стало известно, что его забирают, мы побежали в клуб, принесли инструменты, кому что попалось под руку – сломанные, целые. Выстроились на плацу – так, как он нас тогда расставил, будто в оркестре, во всяком случае, примерно так, не важно. Вокруг стояли те, кому не хватило инструментов, потому что вся школа собралась. Когда вывели учителя, мы подняли инструменты, словно собрались играть. Но не играли, а просто стояли.

Учитель шел с опущенной головой, даже не взглянул в нашу сторону. Его усадили на заднее сиденье, слева сел один, справа другой. И машина уже собиралась тронуться, когда он вдруг встрепенулся и закричал:

– Да здравствует музыка, мальчики!

7

Вы его не знали? Жалко. А может, Ксендза знали? Я не имею в виду священника. Это мы его так называли – Ксендз. Он даже мне, хотя я был намного моложе, разрешил называть себя Ксендз. Сварщик. Мы вместе работали на стройке. Просто я думаю, что если мы вспомним каких-нибудь общих знакомых, то, может, и себя обнаружим в каком-нибудь месте и времени. Бывает, вспомнишь одного знакомого, он приведет к другому, тот – к следующему, и так далее. Признаюсь, иногда даже не верится, что мы знакомы. Но точно были, раз этот человек меня помнит – помнит, что мы встретились там-то, тогда-то. Однажды даже выяснилось, что много лет назад мы вместе играли в оркестре, он на тромбоне, я на саксофоне. Но его уже нет в живых. О, знакомые могут завести нас бог знает куда, в том числе туда, где нам совершенно не хочется оказаться.

За границей мне рассказывали про двух братьев, которые участвовали в гражданской войне по разные стороны фронта. Братья – и по разные стороны, можете себе представить, какими лютыми врагами они стали. Но и война была лютая. Люди убивали друг друга, словно хотели утопить в крови. Гражданские войны, как известно, гораздо хуже обычных. Ведь нет ненависти больше, чем та, что рождена близостью. Поэтому, когда война закончилась, они остались врагами. Жили в одной деревне, но не позволяли женам общаться, а детям – вместе играть. И разумеется, сами друг с другом ни единым словом не обменялись. Однако ходили в одну пивную. Правда, в деревне только одна пивная и была. Сидели за разными столиками, пили пиво, читали газету. Если газета была одна, тот, что прочитывал первым, относил ее туда, где взял, даже если ближе было положить на столик, за которым сидел брат. И другой поступал так же, если первым прочитывал.

Но тот, который прочитал газету первым, не уходил, пил пиво и будто ждал, пока прочитает брат. Они приходили почти каждый день, примерно в одно время, словно чувствовали. Пили пиво, читали газету, сначала один, потом другой или наоборот, а когда пиво в кружке заканчивалось, уходили. Тоже сначала один, потом другой или наоборот. Ни разу не было, чтобы один быстро выпил свое пиво и ушел. Им не приходилось подглядывать, видно ведь, сколько пива в кружке осталось. А может, братья подчинялись одному и тому же ритму? Во всяком случае, допивали они одновременно. А значит, не перестали быть братьями. Только это слово война в них навсегда убила.

Шли годы, они постарели. Один поседел, другой облысел, но они по-прежнему приходили в эту пивную, садились за разные столики, пили, читали. И относили газету на место. Читали оба уже в очках. И походка стала грузной, но братья никогда не передавали газету из рук в руки. Выпив пиво, выходил один, следом за ним другой. И хоть бы раз за все эти годы брат сказал брату:

– Вот газета, возьми.

Может, хватило бы одной этой фразы. Кто знает, может, одной фразой было бы сказано все то, чего они не сказали друг другу за эти годы. О, одна фраза может многое в себя вместить. Все может вместить. Целую жизнь. Фраза – это измерение мира, сказал философ. Да, тот самый. Иногда я думаю, не потому ли нам приходится за свою жизнь произносить столько слов, чтобы из них могла получиться одна фраза. Какая? У каждого своя. Которую человек мог сказать в приступе отчаяния и не солгать. По крайней мере, себе самому.

Если бы вы были знакомы с Ксендзом... Ну тем сварщиком. Не могу вам сказать. Я даже не знаю, как его звали. Все говорили: Ксендз.

И фамилия, и имя где-то затерялись. Послушайте, вот я на вас смотрю, и мне кажется, что вы немного на него похожи. Честное слово. Что-то есть в чертах лица, в глазах. Разумеется, в молодости – каким я вас себе представляю. Он тоже был еще молод. Намного старше меня, но я был тогда юнцом. Всего вторая моя стройка, а на первой я проработал меньше года. Когда вы приподнимаете голову, я словно его вижу. Остановитесь на минутку, бросьте фасоль. Когда руки спокойны, то и лицо лучше разглядеть можно. Даже не знаю. Пожалуй, есть что-то.

Почему Ксендз? Он учился на ксендза – три года семинарии, но бросил. Этого он мне не сказал. Но сохранил стихарь, столу, Евангелие, держал их в отдельном чемодане, который запирал на ключик. Так ведь на стройке обязательно кто-нибудь в чужой чемодан нос сунет. Особенно если он запирается на ключик. Перед сном Ксендз всегда опускался у кровати на колени и долго молился. И воскресную службу никогда не пропускал. Тем более у соседей руки так и чесались – заглянуть в его чемодан. Иногда мы работали по воскресеньям, если план горел, но он обязательно ходил в костел.

Разумеется, неприятности бывали, выговоры ему объявляли, премии лишали. На собраниях отчитывали: из-за таких, как он, план срывается. На стройке, мол, слишком много верующих, и вечно он оказывался крайним. Хотя он не был чем-то из ряда вон выходящим. Всякие люди тогда работали на стройках. Стройка служила своего рода убежищем. Так что, если бы всех таких, как он, или похожих, захотели выгнать, работать бы стало некому. Что уж говорить о мастерах. А он был одним из лучших сварщиков. Может, даже самым лучшим. Все сварщики к нему за советом ходили. К тому же он был человеком ответственным. Если срочная работа – домой не уйдет, не доспит, но сделает. Не пил, не курил, не ходил на вечеринки. Девушек сторонился. А в свободное время читал. Вот в этом смысле он был исключением, потому что все остальные в свободное время пили. А Ксендзу перед сном, как бы он ни устал, непременно нужно было, по его словам, взять в руки книгу и прочесть хоть несколько страниц. Книги, сказал он мне однажды, когда я забрался к нему на верхотуру, – единственное спасение, чтобы человек не забыл, что он человек. Он, Ксендз, во всяком случае, не смог бы жить без книг. Книги – отдельный мир, причем мир, который ты сам выбираешь, а не тот, в который пришел.

Уговаривал он меня, уговаривал, наконец я тоже начал читать. Подумал: что я теряю, попробую, к тому же Ксендз был мне симпатичен... Однажды он спросил меня, не хочу ли я прочитать какую-нибудь книгу. Я отнекивался: мол, одно, другое, времени нет. Наконец, чтобы сделать ему приятное, попросил принести. У него было несколько собственных книг, он возил их в другом чемодане, который не запирал, поэтому никто туда не лазил. Так все и началось. Потом вторая книга, третья. Потом Ксендз сказал, что больше у него для меня ничего нет, остались только сложные книги. И отвел в библиотеку. На стройке была библиотека, небольшая, несколько полок. Он рылся-рылся, наконец что-то выбрал. Я прочитал, он снова пошел со мной и выбрал еще. Так до самого конца и выбирал мне книги. Признаюсь, это в память о нем я потом начал что-то читать сам. И теперь так же, как Ксендз, перед сном непременно должен прочитать хотя бы несколько страниц.

Странно, что вы его не знали. На стройке его все знали и любили. Он был беспристрастен и справедлив. Ко всем доброжелателен. С каждым остановится, поговорит. Если торопится, то хотя бы спросит о чем-нибудь. И всегда потом помнил, если в предыдущую встречу кто-то поделился своими проблемами. В случае необходимости у него даже пару злотых можно было перехватить. Если собака или кошка приблудится – накормит. А какой он был сварщик! Лучшее доказательство – что его ставили работать на самую верхотуру. Когда монтировали конструкции, он всегда выше всех работал. Без страховки. И никогда ни за что не держался. Даже горелку не выключал, переходя от одного элемента к другому. Точно гимнаст под куполом цирка. А следует знать, что чем выше ведутся работы, тем более квалифицированный требуется сварщик.

Иногда, увидев меня внизу, Ксендз кричал, чтобы я поднялся к нему на минутку: мол, хочет что-то мне сказать. Я поднимался, если ничего срочного не было. Он меня любил, не знаю почему. Я ведь был по сравнению с ним сопляк. Ксендз говорил, что немного передохнет, пока со мной разговаривает. Нет, ни о чем таком особенном мы не говорили. Он спрашивал, прочитал ли я ту книгу, которую он в последний раз выбрал в библиотеке, понравилось ли мне и что я о ней думаю. Не для того, чтобы проверить, прочитал ли я, а – понял ли. Подсказывал, как надо понимать. Рассказывал о том о сём, о жизни, о мире, о людях в целом. И всегда что-нибудь такое скажет, о чем я потом долго размышлял.

Мы не только о книгах беседовали. Он говорил, что лишь здесь, на верхотуре, еще можно чувствовать себя человеком. И это была правда, которую я понял только много-много лет спустя. Тем более что внизу мы обычно не разговаривали, потому что с утра до вечера срочная работа или нервотрепка: чего-то не привезли, чего-то не хватает, стройка стоит. Разве что под водку, но тут надо было смотреть, с кем пьешь, потому что иной раз стучали. Стучали, впрочем, и без всяких разговоров. Достаточно было просто вздохнуть, чтобы донесли.

По его словам, на всех стройках он всегда работал там, где выше всего. А Ксендз на многих стройках успел поработать, так что верхотура – это была его земля: ничего удивительного, что он предпочитал разговаривать там. А спустившись после работы вниз, читал, собак да кошек кормил и ни с кем не дружил. Хотя, как я уже говорил, все его любили. Естественно, за работу на верхотуре гораздо больше платили. Но дело было не в деньгах.

И можете себе представить, однажды во время обеда вдруг сказали, что Ксендз упал и разбился. Одни утверждали, что упал, другие – что кто-то ему помог, а третьи, что он просто сам захотел упасть, вот и упал. Иначе упал бы вместе со сварочным аппаратом, в очках. А Ксендз сварочный аппарат отложил и очки снял. Правду мы так и не узнали. Возможно, во всем виновата высота. Конструкция уже достигла пятого этажа. А этажи высокие, потому что это были цеха. Когда человек к высоте привыкает, ему становится трудно внизу жить. Да-да, с высотой шутки плохи.

Всякий раз, когда я к нему на эту верхотуру поднимался, меня тоже тянуло или вниз, или, наоборот, еще выше.

Но мне кажется, дело не в этом. Была там одна девушка. В столовой работала. Нет, вовсе нет. Я же говорил, что он девушек сторонился. Она ему нравилась, и он ей тоже. Ксендз был человеком мягким, воспитанным, не таким, как мы, все остальные. Разве что, когда она приносила ему суп или второе, восхищался ее косой: какая красота, редко теперь такую встретишь. Коса у нее в самом деле была толстая, вот такая, с мое запястье. И ниже пояса. Когда она разносила тарелки, все ее за эту косу норовили схватить.

Я – нет. Как-то не решался. Впрочем, я только недавно пришел работать на эту стройку. Она ставила передо мной суп или второе, и я даже смотреть на нее не осмеливался, разве что издалека. А остальные уже были с ней запанибрата. Она тоже привыкла к тому, что ее за косу дергают. Но не буду скрывать, она мне сразу понравилась. И она сразу об этом догадалась. Однажды наклонилась и шепнула на ухо: ты тоже можешь дернуть. Но я не стал. Решил, что она и так будет моей. Если когда-нибудь представится случай, я ей об этом скажу. А пока виду не подавал. Даже ни разу не сказал ей: панна Бася, или Басенька – ее Барбарой звали, – вы сегодня такая красивая. Все ей об этом сообщали каждый Божий день. Она ставила передо мной тарелку, я говорил: спасибо. И все. А другие есть не начнут, пока не дернут ее за косу или хотя бы не скажут: панна Бася, или Васенька, вы сегодня такая красивая.

Иногда она даже суп проливала, потому что не успеет поставить тарелку на стол – кто-нибудь уже за косу дергает. А руки у некоторых рабочих были как две ваших или моих, узловатые, сильные. Так что и тарелку разбить ей случалось, когда она пыталась из такой руки вырваться. Да-да, не одна и не две тарелки с супом или вторым полетели на пол из-за этой ее косы. Или когда она пустые собирала.

Однажды она несла на подносе второе – насколько я помню, шесть тарелок, и тут кто-то дернул ее за косу, хотя она даже не к его столику шла, а просто проходила мимо. Поднос дрогнул, и все тарелки оказались на полу. Ее хотели тут же уволить. К счастью, тот мужчина повел себя достойно – заплатил за посуду и еду. Потом все уже были осторожнее и хватали за косу только после того, как она ставила тарелки на стол, иначе она бы, наверное, все перебила и не по своей вине. Разве что это коса ее была виновата. Я считаю, в столовых, да еще на стройке, не должны работать слишком красивые девушки и женщины. Да, приветливые, симпатичные, но не красавицы.

Иногда она укладывала косу в виде короны. Может, пыталась таким образом защитить себя, а как еще защитишься, если у тебя такая коса, которая так и просится, чтобы ее схватили и хоть мгновение подержали в руке. А может, ей хотелось быть красивее, кто знает. Хотя, мне кажется, красивее уже некуда было. Но без этой косы она становилась совершенно другой, словно бы недоступной, надменной. Ставит перед тобой суп или второе – и кажется, что одолжение делает. Мне эта ее корона не нравилась. Я про себя думал: когда она станет моей женой, скажу ей, что лучше пускай косу носит. С косой, когда та покачивалась у нее за спиной, она выглядела... не знаю, как сказать... ну, как будто только что явилась на этот свет.

Улыбаетесь? Я понимаю. У меня старомодные фантазии, да? Но так я тогда думал. Хотя, если задуматься, не кажется ли вам, что мы носим в себе те же фантазии, которыми люди себя испокон века тешат? Хоть мир и меняется. Хоть мы и становимся другими. А может, только притворяемся другими, чтобы совладать с этим миром. Но в своих самых сокровенных желаниях мы всё такие же, только скрываем это от себя и от мира.

Впрочем, сами скажите: можно ли представить себе более красивую прическу для девушки, чем коса? Разумеется, для такой косы нужно много волос, не три волосинки. Дар Божий, как в моем детстве говорили. В сезон, когда люди приезжают на выходные или в отпуск, здесь тоже иногда можно увидеть красивые волосы. Но лучше не присматриваться. Все крашеные, причем иногда в такие цвета, каких от природы не бывает. От природы волосы у каждого своего цвета, вы заметили? Да еще волосы теперь как-то взбивают всякими кондиционерами, шампунями, лаками. Иной раз голова напоминает букет. Но весь этот букет в горсть собрать можно.

Вообще что-то с человеческими волосами неладно. Разве это не признак того, что и с миром неладно? Вопреки тому, что можно подумать, начало, как правило, заметить сложно. Мало что начинается с великих дел или событий. Чаще – с незначительных, ничем не примечательных, вот вроде человеческих волос. И еще: вы заметили, что все больше молодых мужчин лысеет? И все раньше. В моей юности у каждого молодого человека была шевелюра.

Если смотреть только на волосы или, допустим, только на босые ноги, как, например, здесь, на водохранилище, или на руки, глаза, рты, брови, – о, тогда совсем иначе видишь человека, чем когда смотришь в целом. Есть над чем задуматься.

Так вот, именно коса и положила начало тому, что случилось с той девушкой. Правда, никто не подозревал, что дело в косе. Коса и коса... Просится, чтобы ее схватили и подержали в руках, вот и все. Хотя, признаюсь, иной раз, когда она, собирая тарелки со стола, случайно задевала косой мое лицо, меня аж дрожь пробирала, словно это смерть меня коснулась. А ведь я ее себе не представлял с другой прической.

Впрочем, она вообще была не такая, как все. Когда ее хватали за косу, всегда краснела, а ведь могла уже привыкнуть. За то время, что шло строительство, она столько тарелок разнесла, столько обедов – уж должна бы привыкнуть. И даже если кто-нибудь заглядывал ей в глаза, когда она ставила тарелки, – тоже краснела. Скажут ей: панна Бася, или Васенька, какая вы сегодня красивая, – краснеет. Она всегда была красивой, но ей все равно каждый день говорили. Не так уж много слов существует на свете, если хочешь сказать девушке что-нибудь приятное, тем более в столовой, когда она подает тебе суп или второе или собирает пустые тарелки.

Другое дело, что в плане слов между мужчиной и женщиной тоже что-то изменилось, вам не кажется? Тут один человек как-то мне сказал, что слова стали не нужны и вымирают. Все же и так ясно: мужчина, женщина w к чему еще слова? Правдивые, неправдивые, умные, неумные, подходящие, неподходящие – все они без исключения ведут к одному и тому же. Так зачем?

Правда, на стройках со словами дела обстояли тоже не слишком хорошо. Их было ровно столько, сколько требуется для строительства. Можете себе представить, что это – большей частью – были за слова. Работы все время выше крыши, так что в столовую люди забегали только поесть наспех. Грязные, потные, иногда даже рук не помыв. Да еще ты ешь, а за спиной уже ждут, пока столик освободится. Когда уж тут другие слова выучить? Панна Бася, или Васенька, вы сегодня очень красивая – это все, что некоторые из нас умели. И то считалось верхом красноречия. Гораздо проще было просто схватить за косу.

Был ли кто-нибудь из них в нее влюблен? Трудно сказать. В постель затащить – это, уверен, все были готовы... Но был ли кто-нибудь влюблен? Если это была настоящая любовь, то она, как вы знаете, мало что умеет. Ее трудно заметить, особенно на стройке.

Мы еще строили, три четверти сделали, не больше, и тут, согласно плану, стали завозить заграничное оборудование. А вскоре появились и те, кто должен был его устанавливать. В том числе несколько специалистов из иностранной фирмы, которая это оборудование поставляла. Мы думали, что пока им нечем будет заняться, но они неожиданно активно взялись за дело. Приказали нам быстро закончить один из цехов и начали устанавливать часть станков. К счастью для нас, им пришлось заново все замерять, поскольку что-то не сходилось, поэтому план пересмотрели, а нам это дало возможность немного нагнать график работ. Специалисты постоянно сидели в дирекции, что-то согласовывали, сердились, ругались: то не так и это не эдак.

О, это была белая кость. Каждый второй – инженер. Им выделили целый барак, который теперь назывался не барак, а павильон. Снаружи его оштукатурили, внутри покрасили, щели законопатили, двери и окна заменили. У каждого – отдельная комната. Нас, которые жили в этом бараке раньше, распихали по частным квартирам, по семь-восемь человек в каждой. Им купили новую полированную мебель, широкие кровати, а сверх того – диванчики, кресла, шифоньеры, письменные столы, стулья, тумбочки, ночники, занавески на окна повесили, шторы. У наших рабочих даже дома мало у кого так было, как у них в этом павильоне. Да еще радио в каждой комнате, на полу коврик, на стене зеркало.