Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Я ответил, что благодарю за приглашение, но пока не могу. Как ему известно, я играю в оркестре и от себя не завишу. А в таком ресторане у оркестрантов редко когда бывают длинные отпуска. Разве что ремонт или обновление интерьера. Я думал, это охладит его пыл.

Но через какое-то время он снова прислал письмо. И опять все сначала. Мол, приглашаю, когда приедете? Я отправил открытку: благодарю, с сердечным приветом и самыми добрыми пожеланиями, давайте отложим эти планы до той поры, когда я буду посвободнее. Однако он продолжал настаивать. Присылал одно письмо за другим и в каждом меня приглашал.

В одном из писем сообщил мне свой телефон и попросил мой номер: мол, будет рад иногда созвониться. Отказать было неудобно, но я предупредил, что дома меня застать трудно. Утром репетиции, вечером я играю, а жизнь ведь требует и времени, и сил, ему ли не знать. Он позвонил, как потом оказалось, в тот же день, когда получил мое письмо:

– Звоню и звоню с самого утра. В самом деле, непросто вас застать. Но все же живой голос – это живой голос. Письмо, как ни крути, немо. Куда ему до живого голоса. Вот слушаю вас, и мне кажется, что мы снова встретились. Вы уже решили, когда приедете?

И так год за годом. Я, как мог, тянул с ответами на его письма и открытки. Потом извинялся: одно, другое, сами понимаете. Да-да, конечно, он понимает. И в следующем письме приглашал меня с еще большим пылом. Однажды сообщил, что поменял в домике телевизор, теперь у него цветной, и марку написал, и сколько дюймов экран. В другой раз – что еще что-то новое купил. Все более страстно расписывал это место, уговаривал. А я проникался все большим недоверием. Я вам больше скажу, я даже стал его бояться, в чем-то подозревать, хотя и не знал, в чем именно. Но был уверен: он меня во что-то втягивает. А может, мне это только казалось, потому что недоверие к людям было крепостной стеной, которую я вокруг себя возвел.

С каждым письмом он становился все сердечнее, сплошная лирика и такая душевность, что мне делалось не по себе. В одном из писем написал, что я, мол, и представить себе не могу, как здесь благоухает смолой, особенно по утрам. Просто вдохнуть такой воздух – и то радость. В водохранилище даже раки есть, а раки – лучшее свидетельство того, что вода чистейшая. Косули настолько доверяют людям, что приходят и пасутся между домиками. Даже разрешают себя гладить. Как-то написал, что сова прилетела на окно. Он на ночь открыл, потому что было душно. Просыпается, а на подоконнике сидит какая-то птица. Он думал, что ему приснилось. Встал, посветил фонарем ей в глаза: два алмаза, ей-богу, два алмаза. В другой раз отдыхал на террасе, так белка к нему подбежала. Встала на задние лапки – и они долго смотрели друг на друга. Он ужасно жалел, что орешков под рукой не было. Только тут еще можно увидеть, как выглядит восход солнца или закат. Не так, как там, у меня, в большом городе. Может, таких восходов и закатов нигде больше уже и не осталось. Если бы у него не было здесь домика, так и он бы, наверное, не знал, что такое восход или закат и что человек безвозвратно утратил. Что можно увидеть в городе? Что видно из его лавочки с сувенирами?

Разумеется, по всем этим письмам, да за столько лет, я мог бы легко догадаться, где это место, но я не подозревал, что именно здесь. К счастью, через какое-то время пан Роберт стал писать реже, письма становились все короче, и он уже не звал меня так настойчиво, как прежде, так что я решил, что наше случайное знакомство постепенно сойдет на нет. Тем более не было причин гадать, здесь ли это. Было и прошло, как случается сплошь и рядом. А если и была в том с его стороны какая-то игра, так, может, понял в конце концов, что я ему не товарищ.

Теперь мы уже обменивались только приветственными и поздравительными открытками. Только изредка мелким почерком он где-нибудь с краю приписывал: есть ли надежда на ваш приезд? Или: не оставляю надежды, что вы когда-нибудь приедете. Или: подумайте, время бежит, а неосуществленных планов все больше. Вскоре и открытки перестали приходить. Но больше меня обеспокоило, что и звонки прекратились.

Я уже стал переживать, не случилось ли у него чего. Может, надо хотя бы позвонить?

Но у меня не хватало мужества. Зато когда звонил телефон, я хватал трубку в надежде, что это он. Раньше неохотно отвечал на его письма и открытки, с трудом брался за это дело, а теперь, услышав телефонный звонок, мечтал, чтобы это оказался он. Я пытался придумать объяснение его молчанию. Но я ведь почти ничего о нем не знал. Несмотря на всю словоохотливость, никакой личной информации, кроме того, что у него есть этот домик на берегу водохранилища у леса и лавочка с сувенирами в городе. Словно он четко определил границы того, о чем может мне писать. Впрочем, примерно, как и я. Но я-то был пассивной стороной этого знакомства.

Прошел год, потом еще один. И вдруг письмо, снова длинное, сердечное, многословное и такое же искушающее, как в прежние годы. Вы себе даже не представляете, какой грибной выдался год. Белые, подосиновики, грузди, маслята, рыжики, лисички – на любой вкус. Лисички, жаренные на сливочном масле, – пальчики оближешь. Никакие отбивные с ними не сравнятся. Или рыжики с лучком, в сметане – мечта. А больше всего их там, где могилы. Там никто не собирает. И чего люди боятся? Мне все равно, могилы рядом, не могилы... Грибы те же самые. Кому какое дело, что там в земле, с обратной стороны. Если так рассуждать, то нельзя ни ходить, ни ездить, ни дома строить, даже пахать, сеять – и то нельзя, ведь весь прежний мир там лежит. Пришлось бы нам порхать над землей или даже переселиться куда-нибудь. Вот только куда?

Все собирают, сушат, маринуют, жарят. По вечерам – здесь грибочки, там грибочки. Пол-литра, литр. Вы себе не представляет, какое веселье. А квашеные грибы пробовали? Деликатес. Есть здесь одна мастерица, которая грибы заквашивает. Для этого лучше всего грузди подходят. А для груздей, если приедете, как раз самая пора. Дайте знать, не откладывайте. Хоть квашеных грибочков поесть приезжайте, я вас приглашаю. Я с той женщиной договорился: приедете – приготовит.

Там, где могилы... меня как током ударило. Без малейших колебаний я схватил трубку, чтобы позвонить ему: еду. Но тут же положил ее на рычаг. И так чуть не каждый день. Поднимал трубку и клал обратно – лучше завтра. Хотя всякий раз мне словно что-то подсказывало: сейчас или никогда. Но я опять откладывал на завтра. Однажды уже было набрал его номер, дождался второго гудка и повесил трубку. В другой раз успел услышать его голос:

– Алло! Алло! Черт возьми, опять кто-то не может дозвониться. Вот ведь чертовы телефоны!

С трудом сдержался, чтобы не сказать: это я, пан Роберт. И вот наконец выдался у меня выходной, я налил себе рюмку коньяка, выпил. Потом еще одну и еще. Пан Роберт? Это я. Приеду. С минуту, не меньше, в трубке было тихо, я уж подумал, что он, видимо, так потрясен новостью, потом услышал словно бы вздох:

– Наконец-то. Что же заставило вас наконец решиться?

– Так вы меня этими квашеными грибами соблазнили, пан Роберт. Никогда не ел квашеных грибов.

– Так надо было заранее дать знать. Успеет ли она теперь сделать? Их ведь еще насобирать нужно. А я даже не знаю, есть ли сейчас грузди.

– Не важно. Я пошутил. Просто надо было когда-то решиться, вот я и решился.

– Я рад. Понимаю. Я вас столько лет звал.

Но я не услышал в его голосе той радости, которой можно было бы ожидать, учитывая все эти письма, особенно то, последнее.

Я приехал в субботу, под вечер. Вы ведь не знаете, где это, сказал он мне по телефону. Сами не найдете. И в воскресенье с утра мы с ним отправились на водохранилище.

– О, у вас отличная машина. Должно быть, дорогая. А у меня, видите, вот эта крошка. – Возле дома стоял маленький польский «фиат». – Кузов недавно поменял. Насквозь проржавел. Да и пашу я, как вол. Весь день в лавке. Обеденного перерыва – и того нет. Здесь не заработаешь. Даже на сувенирах.

А когда мы уже сели в машину:

– О, и магнитола у вас есть. – И то, мол, есть, и другое. Пан Роберт так увлекся, что излил на меня целый поток жалоб на здешнюю жизнь. Из-за этого даже забыл объяснить, как ехать к водохранилищу. И только на последнем участке дороги, когда мы уже очутились в лесу, вдруг опомнился, изумленный:

– Откуда вы знаете дорогу?

– Из ваших писем, пан Роберт. Ну, и карта...

– Разве что армейская, на обычной это место не обозначено. К счастью. – И словно бы недоверие зазвучало в его словах. – Из моих писем? Не помню, чтобы я описывал вам дорогу.

– Столько лет, столько писем, пан Роберт. Разве можно все упомнить? Я из каждого пытался извлечь какую-нибудь информацию. Лучшее доказательство, насколько внимательно я их читал. Тем более что давно уже собирался приехать.

– Что правда, то правда, писем этих я вам написал... – Он немного успокоился. – Вы не на все отвечали. Я вам два или три, а вы – хорошо, если одно. И обычно парой фраз отделывались. Или открыткой: благодарю, приветствую, желаю. Я уж не раз думал, что вы не рады нашему знакомству. Что оно вам в тягость. А ведь...

В его голосе явно зазвучала обида. Поэтому я поторопился вставить:

– Понимаете, пан Роберт, для меня написать письмо – мука мученическая. Мне легче позвонить или, как видите, даже приехать. – И засмеялся.

– Мука? – задумался он. – Это ведь все равно что поговорить с кем-то, довериться. Только на бумаге.

– Вот именно – бумага.

– Что – бумага?

– Письмо – бумага. Мы просто оставляем никому не нужные следы.

– Но почему же вы тогда не дали мне понять, чтобы я вам не писал?

– Пан Роберт, вы были единственным, кто писал мне отсюда.

– Как так?

– Оставим эту тему.

– Хорошо, оставим. – И до самого водохранилища больше не сказал ни слова.

Но в этом его молчании я чувствовал нарастающее недоверие. Когда мы приехали, он бросил только:

– Машину поставьте там. – Вместо того чтобы сказать: «Ну что ж, вот мы и на месте, милости прошу. Все точно так, как в моих письмах. Не пришлось ничего приукрашивать».

Пан Роберт вынул из багажника, что мы там привезли, и кивнул головой в сторону домика – туда, мол:

– Пошли.

Столько в каждом письме писал об этом домике, а тут даже не предложил мне войти и все осмотреть.

– Посидим немного на террасе, – сказал он. – Раскрыть зонтик или вы предпочитаете так? – Вынес плетеный столик, два плетеных кресла, две банки пива, два стакана. – Видите надписи? Я купил эти стаканы в тот вечер, на память.

– Да, в самом деле, – отозвался я.

– Вы не голодны? – спросил он. – Тогда сначала выпьем. А потом я что-нибудь приготовлю.

Его явно что-то беспокоило, мы пили пиво, и он почти все время молчал – так, время от времени пробурчит пару слов. А я почувствовал себя совершенно беспомощным по отношению к пространству, которое расстилалось передо мной. И не приходило в голову ни одно слово, которое имело бы смысл произнести. Так что мы сидели, попивая пиво, а солнце поднималось все выше, словно, взойдя на самую вершину неба, вместо того, чтобы начать клониться к западу, намеревалось продолжать подъем, пока не исчезнет, не растворится где-то там, наперекор извечному закону природы. Так что даже это солнце словно бы изменилось с тех пор, когда оно ежедневно заходило за видневшиеся вдали холмы. Ничто здесь больше не было таким, как прежде. От лесов вроде бы тянуло смолой, но и этой смоле я почему-то не верил. Ее запах показался мне сладковатым, пресным, словно бы недостаточно горьким. А ведь когда-то даже в носу свербело, слезы из глаз текли, особенно когда собирали смолу из вековых деревьев. Но эти деревья росли только в моих глазах, потому что, глядя вокруг, я смотрел в глубь себя. Однако из памяти мне мало что удалось извлечь. Даже течение Рутки. Может, потому, что над всем царило водохранилище – над землей, небом, лесами, памятью. Оно шумело, полнилось голосами, да что там – вибрировало от возгласов, крика, визга, смеха, словно показывая мне свою мощь, способную изменить мир. Берега его будто бы раздвигали лес. Или, может, лес сам отступал, освобождая место для греющихся на солнце тел, которые все появлялись из домиков, из подъезжавших автомобилей, из воды. Поверхность ее буквально устилали лодки, байдарки, надувные матрасы и бесчисленные головы в цветных шапочках, которые, казалось, неспешно расползались во все стороны – неторопливо, бестолково и бесцельно. Они исчезали, чтобы снова появиться несколькими метрами дальше, подскакивали и приподнимались над водой, точно пытались вырваться из заключения. Множество голов. Они напоминали мне прежние кубышки и кувшинки в широко разлившейся излучине Рутки, в пору их цветения. Среди всего этого я ощущал себя колючкой, которая в состоянии только причинять боль, ничего больше. И решил уехать, прямо сегодня, не дожидаясь вечера.

Я уже собирался было сказать об этом пану Роберту, когда он, первым нарушив наше молчание, произнес:

– Я, кажется, писал в одном из писем, что собираюсь продать этот домик.

Я вам могу поклясться, что он никогда об этом не писал. А меня зачем позвал? Попрощаться с этим домиком?

– Уеду. Отсюда, из города и вообще. Еще не знаю когда. Жду, пока подвернется покупатель. Есть один, но он хочет в рассрочку. А вы сами знаете, что такое оплата в рассрочку. Выплатит первый взнос, второй, а потом начнет тянуть. Если в рассрочку, всегда найдутся дела более важные и неотложные, чем очередной платеж.

– Может, мне продадите? – пошутил я. И тут же пожалел об этой шутке. Слова вылетели сами, словно бы помимо моей воли, в обход моих мыслей и желаний. Тем более что я как раз собирался произнести: «Мне очень жаль, пан Роберт, но я вынужден уехать, сегодня же. Дорога длинная, а утром нужно быть на месте. Дела, понимаете...»

– Вам? – Пан Роберт засмеялся, но, судя по смеху, вовсе не воспринял мои слова, как шутку. – Вам? – повторил он чуть насмешливо. – Смешно. Живете в другой стране, за сотни километров. А дача у вас будет здесь. И что, станете приезжать сюда на денек другой?

– Иногда и на денек-другой бывает полезно сменить страну, – продолжал я, будто наперекор себе, наперекор ему, раз он не понял, что я пошутил.

– И что, правда приезжали бы? Ну да, ну да... Столько я вам писал, столько лет уговаривал. А теперь будете приезжать. Как же, как же... И насколько часто?

– Как сложится.

– Что сложится?

– Обстоятельства.

– Какие?

– Разные. Обстоятельства невозможно предвидеть.

– Но такой домик не может стоять и ждать ваших благоприятных обстоятельств. За ним присмотр нужен. Не говоря уже о постоянном ремонте. Да и воровать стали. Недели не проходит, чтобы у кого-нибудь дверь не взломали. Мы пробовали установить дежурства, но один не приехал, другой забыл, а третьему что-то помешало. Лучше всего было бы нанять кого-нибудь, чтобы присматривал за всем, но тогда ему пришлось бы здесь жить. – И, после небольшой паузы, уже спокойно, словно подводя итог: – А вы, в лучшем случае, раз в году...

– Может, и два. – Я продолжал его испытывать, не понимая, почему он так сопротивляется.

Пан Роберт взглянул на меня с подозрением.

– Ну хорошо, допустим, два. Но зачем вам это? Зачем? – бросил он раздраженно.

– Затем же, зачем сюда другие приезжают, – ответил я. Не знаю, может, я и себя испытывал. – Подышать свежим воздухом. Отдохнуть, отвлечься от всего.

– Да что вы такое говорите?! – взорвался он. – Где вы теперь найдете свежий воздух? Ни воздуха нет, ни воды, ничего. Кто еще чувствует воздух, которым дышит? Человек дышит, потому что организм того требует. Да если даже и так, разве это выход – надышаться по выходным? Или даже за месяц отпуска или сколько там. Никому это не поможет. Или вы думаете: они отвлечься, отдохнуть сюда приезжают? – Пан Роберт резко отвел руку со стаканом, так что немного пива выплеснулось на рубашку. – Разве вы не видите, что здесь стало даже хуже, чем в многоэтажках? Там хоть сотни квартир, и ты не обязан никого знать. Поздоровались – и достаточно. Да и то не со всеми: с теми, кто живет ниже или выше этажом, – необязательно. А уж тем более, если еще выше или ниже. Бывает, неделями соседа не встретишь. Если вы уходите и приходите в разное время, так можете ни разу не встретиться, пока гроб из квартиры не вынесут. А здесь: хочешь не хочешь, а надо. Только приедешь – уже облепили, как муравьи. И зудят, кусают, объедают. Через неделю такого отпуска уже не понимаешь, кто ты такой. Вот скажите, сколько людей может уместиться в человеке, чтобы он по-прежнему чувствовал себя самим собой? Человек – как этот стакан: больше, чем туда помещается, налить невозможно. У меня в городе лавочка, но я городских не по городу знаю. По водохранилищу. Ладно бы только имя, фамилию, профессию, должность, адрес, телефон – это еще можно выдержать. У меня целый ящик визитных карточек. И что? Мертвым грузом лежат. А сколько раз я переписывал записную книжку, чтобы освободить ее хотя бы от тех, что умерли. А она все толще и толще становится. Но это еще можно вынести. Я о другом. Чувствуешь себя, как в муравейнике, а кому охота быть муравьем? Здесь нет спасения. Люди самое интимное вываливают, словно испражняются. Нет мест хуже, чем такие, где приходится быть вместе, да еще на протяжении всего сезона. Кто с кем, кто против кого, кто над кем, под кем, кто за что, кто что скрывает, что кому кажется – чего только не наслушаешься. Взять хотя бы болезни. Этот одним страдает, тот другим, у этого одно вырезали, у того – другое. У этого запор, у того понос. Все, что изволите, на любой вкус. Даже оргазмы. У этой – каждый раз, у той – еще ни разу. Сядут или лягут – и давай жаловаться. Вы себе не представляете, как далеко звук по воде разносится. Да еще домики вплотную друг к другу стоят, а если так жарко, как сегодня, то сами видите, двери и окна настежь – не только соседей, всех слышно. На берегу – с воды, в воде – с берега, на этом берегу – с того. И никуда не денешься. Даже если не хочешь ни слышать, ни видеть. Само в уши и в глаза лезет. Не для того же приезжаешь, чтобы запереться в домике и сидеть там. Самый тихий шепот здесь превращается в хор, мельчайшая подробность увеличивается до огромных размеров. И не захотите – узнаете все животы, все пупки, зады, венозные узлы на ногах, шрамы после операций. Глаза не закроешь, уши не заткнешь. Даже мысли твои превратятся в помойку из чужих. А вы говорите...

Я не узнавал его. Он был совершенно другим, не таким, каким представлялся мне по письмам. Может, что-то случилось, что он так изменился? И уж совсем я не мог понять, почему он так настойчиво отваживает меня от этого места. Приглашал, просто-таки соблазнял столько лет, а когда я наконец приехал... И ведь должен был догадаться, что я просто пошутил. Но может, он еще по дороге, пока мы сюда ехали, начал меня подозревать, что я тоже – совсем не тот человек, которого он представлял себе по письмам. А моя реплика насчет покупки домика только подтвердила это.

– А вы говорите... – повторил он, словно разговаривал сам с собой. – Поверьте, когда я возвращаюсь домой, приходится к самому себе привыкать заново, собирать себя по кусочкам, начиная с самого детства, с первых слов, первых мыслей, первого плача, чтобы снова почувствовать, что я – это я. Здесь живешь, как на сцене. А что такое человек без тайны, что? Сами скажите. – И, почти закипая от злости: – Христом Богом клянусь, продам я этот домик! И уеду.

Он вылил остатки пива из банки в стакан и, снова погрузившись в молчание, вглядывался в шумевшее перед нами водохранилище. Наверное, надо было что-то сказать, может, он даже ждал этого. Но мне ничего не приходило в голову, кроме того, что надо уехать сегодня же. Но я решил, что сейчас – неподходящий момент, чтобы об этом сообщать. И спросил, словно невзначай:

– А где эти могилы, о которых вы мне писали, что там больше всего грибов?

– А что, вы хотели бы сходить за грибами? Нет, не сейчас, не сейчас. – И он вскочил. – Принесу еще пива. А может, приготовить что-нибудь? Не проголодались? Я чуть позже приготовлю. Я привез жареную курицу, только разогреть.

Пан Роберт ушел, вернулся и вдруг замер с банками пива в обеих руках:

– Вот взгляните. Похоже, новенькая. Никогда ее здесь не видел. Надо будет разузнать, кто такая. Вон там. Посмотрите! – Он поставил пиво на стол, открыл, налил себе и мне. – Честно говоря, только это меня здесь и держит. Иначе давно бы продал. – Он отпил немного из стакана и опять стал смотреть по сторонам, время от времени поглядывая на меня то ли с улыбкой, то ли с насмешливой гримасой; глаза у него совершенно изменились, в них зажглось что-то почти хищное. – Та тоже ничего. Вон, в лодку садится. Эту я знаю. Да-а, любит это дело, уж такая затейница! Я вам покажу еще одну по соседству, в двух домиках отсюда. Только она, наверное, еще не приехала.

Честно говоря, я слушал и не верил, что передо мной пан Роберт. Тот пан Роберт, которого я знал по письмам, открыткам, телефонным звонкам. И раздумывал, что же в нем настоящее – то, что он сейчас говорил, или то, что он писал мне на протяжении стольких лет. А может, ни то ни другое? Но виду не подавал.

– Или вон та, посмотрите. По берегу идет. Даже смотрит в нашу сторону. Это – единственное, что меня еще удерживает, несмотря на все неудобства. Потому что здесь вы ее берете у самой природы. А взять у природы – не то же самое, что с улицы или из кафе. Эх, природа, природа... И самого скрюченного выпрямит. Чего она там бродит, интересно? О, ложится. Загорать будет. Часами может лежать на солнце. Лето только началось, а она уже черная, как негритянка. Хотя если честно, я не очень люблю таких загорелых. Зато с ними намного проще. Что они, зря мучились, на солнце лежали? И уж конечно, мучились не для своих баранов – законных супругов. Тех заставляют животы подтягивать на лодках, на байдарках. И то сказать, сколько можно с таким, законным? Год-два и – прощай, верность. К счастью, мир отказался от всех этих предрассудков, обычаев, привычек. Человек сегодня уже неспособен на длительные отношения. Все за чем-то гонятся, к чему-то стремятся, и ближний – все равно что кандалы на ногах. Разговаривать уже неохота, а здесь приходится. Не о чем, а приходится. Конечно, случаются браки до гробовой доски. Но это уже – диковинка. Еще немного – и к таким супругам будут экскурсии водить, как в замки, соборы, музеи. Супружество, по правде говоря, стало обществом с ограниченной ответственностью. Развалится – организуют новое. Так оно и крутится, лишь бы как-нибудь, лишь бы дальше, лишь бы до конца. Ни черта не стоит эта наша жизнь, так я вам скажу. Все наши сны, мечты, надежды. – Вдруг глаза его заблестели. – О, глядите. Приехала. Ну, та соседка, что я говорил. Посмотрите на нее в купальнике. Глаз не отвести. Иногда топлес загорает. А как же, и сюда докатилось. Почему бы и нет? В таких делах не существует ни границ, ни языков, ни всяких там фиглей-миглей. Надо будет ее как-нибудь на лодке покататься пригласить. Может, представится случай. Ну да, мы здороваемся. Но что-то меня удерживает, не могу себя перебороть. Кажется, вот-вот – но вся смелость неизвестно куда девается. Может, для начала лучше бы ее ежевику пригласить пособирать? Наверное, уже поспела. Пойду в следующее воскресенье в лес, посмотрю. Только она может не захотеть, ежевика же колется. Жаль, земляника уже сошла. Только это меня здесь и держит. Вот сами скажите, что на самом деле человек имеет от жизни? За все эти заботы, усилия, бессонные ночи, горести? А если прибавить еще и болезни, и другие несчастья – что в результате? Посидели бы денек в моей лавке. Сувенирной. Ха! Лавку тоже продам к чертям собачьим!

Он пригубил пива. Глаза, что всего секунду назад сверкали, вдруг словно погасли и выцвели. Помолчав мгновение, он таким же погасшим и выцветшим голосом произнес:

– Если бы вы знали, что здесь в свое время случилось. Хотя есть люди, которые умеют жить где угодно.

– Я знаю, пан Роберт, – признался я наконец. Пожалуй, было бы неприлично это скрывать. Тем более что, когда мы сюда ехали, он начал меня в чем-то подозревать: откуда, мол, дорогу знаю?

– Откуда? – В его глазах появился ужас. – Ведь не из моих же писем? Я вам никогда об этом не писал. Никогда.

– Я здесь родился.

– Где здесь?

– Здесь.

– Как здесь? Где здесь?! – Меня поразила горячность, с которой он пытался отрицать этот факт. – Разве что вас тогда здесь не было. Никто тут не уцелел. Никто.

– И тем не менее, как видите, я уцелел, если можно так сказать. В каком-то смысле не только я, но и вы, и все здесь, на берегу водохранилища, все мы уцелели. Все, кто сейчас живет.

– Но тогда, здесь – никто. Никто! – набросился он на меня. – Видите те холмы? Мы там жили во время войны. И однажды, как гром среди ясного неба, известие: деревни жгут. Мать схватила меня за руку, я еще ребенком был, и мы побежали на самый высокий холм. Виноградный он назывался. Там уже стояла толпа народу. Мне мало что было видно, только клубы дыма над лесом. Но старшие все видели. Горящие дома, овины, хлева, обезумевших животных, людей, по которым стреляют. В какой-то момент мать взяла меня на руки, но я все равно ничего, кроме этого дыма, не увидел. Мать опустилась на колени и мне велела, потому что все опустились. Велела плакать, потому что все плакали. А мне захотелось смеяться. У матери ресницы были накрашены, и от слез по лицу побежали темные ручейки. Я не мог удержаться от смеха. На меня стали оборачиваться, кто-то сказал: «Там людей убивают, а он смеется». Мать смутилась. Рывком подняла меня с колен, потянула за собой: «Не оглядывайся». И мы спустились вниз.

– А могилы – вон там. – Он махнул рукой в сторону леса. И, помолчав: – Придется продать. Хотя бы и тому, в рассрочку. Пять, десять или сколько там платежей, какая разница.

Честно говоря, когда вы из домика пана Роберта вышли, я даже подумал – не тот ли вы покупатель. Но тогда вы бы уже должны были выплатить последний взнос. Иначе не смогли бы попасть в домик. Откуда вы могли знать, где ключ? Ключ – только после последнего взноса, из рук в руки, не раньше, так он мне тогда, на террасе, сказал.

Жив, жив. Почему бы ему не быть живым? Кто бы тогда присылал мне деньги за охрану?

В какой-то момент я повысил цену, и следующий конверт пришел уже с учетом повышения. Хотя, собственно, с пана Роберта я не собирался брать дороже. Никто в этом домике не живет, никто из знакомых никогда не приезжает, что ж я буду... Крыша только по осени стала немного протекать. Сплошные дожди шли. Как начались в конце лета, так и лили, даже когда деревья уже все голые стояли. Ни проблеска солнца. Днем и ночью лило. Я другой такой осени и не помню. Вода поднялась до самых домиков, тех, что ближе к берегу.

К счастью, они стоят на бетонных опорах, вы видели. Я люблю дождь, но уж слишком долго он тогда лил. В спальне у пана Роберта, наверху, начало протекать. Я думал: прекратится дождь – подлатаю. А он ни на минуту не утихал. Пришлось под дождем ремонтировать. Кое-где новый рубероид положил. А недавно заменил две доски на террасе – прогнили. Все замки смазал, оконные петли, проверил розетки, выключатели, провода. В таком пустом домике они тоже портятся. Был бы у меня адрес, я бы написал пану Роберту. Я о нем часто думаю, вы ему передайте. Да-да, вы говорили, что не знакомы с ним. Но вдруг, всякое бывает.

Больше всего меня беспокоит, как он себя чувствует после той операции. Да, он должен был ложиться на операцию. Нет, он не тогда мне об этом сказал. В следующий приезд, когда туман был, о котором я рассказывал. Я с ним не виделся, только по телефону разговаривал. Но жил он еще на прежнем месте. Оставалась ли за ним лавочка с сувенирами, этого я вам сказать не могу.

Когда пан Роберт уже съехал, я пытался хоть что-то разузнать у соседей. Они рассказали, что сначала он продал лавочку, а потом уж квартиру. Но куда уехал, никто не мог сказать. Оказалось, что никто его, в сущности, не знал как следует. Скорее, как хозяина лавки с сувенирами. А соседи по дому редко пана Роберта видели, только когда он выходил или приходил, добрый день, добрый день, – и все. Он не особо разговорчив был.

И тот человек, что лавочку у него купил, тоже ничего не знал. Даже вроде обиделся, когда я его спросил, не знает ли он чего. «Откуда мне знать? Я заплатил, сколько он сказал. Даже не торговался. Место хорошее. Чего вы от меня хотите? Сувениры я не продаю. Вот, овощи, фрукты. Уехал – и уехал».

И здесь никто ничего не знал. Некоторые даже не заметили, что домик уже несколько сезонов пустует. Делали большие глаза, словно удивлялись, почему никто не приезжает. Пан Роберт, говорите? А когда это было? Когда-когда? Ах да, в самом деле, помню. И из города, говорите, тоже уехал?

Я позвонил ему, не тогда, раньше: мол, хочу приехать. Он не выказал ни тени радости.

– Сейчас, осенью? – Голос показался мне сухим, словно бы немного раздраженным.

– Вам это неудобно?

– Нет, просто удивился. Лучше летом.

– Не мог я летом, пан Роберт. К тому же хочу посмотреть, как там осенью.

– Зима уже скоро. Листья почти все опали. Того и гляди, снег пойдет. И чего вас так туда тянет, не понимаю. Пожалеете, чего доброго.

Я подумал: может, он болен. Спросил:

– Как ваше здоровье?

– Как полагается в моем возрасте, – коротко ответил пан Роберт. – Собираюсь операцию делать.

– Что-то серьезное?

– Там видно будет. Сейчас жду, пока меня положат. Обещали. Со дня на день. Должны позвонить. Я уже и вещи приготовил. Не смогу с вами поехать. Но домик еще не продал. Можете там остановиться.

Он сказал мне, где найти ключ. Под террасой, у балки, на гвоздике висит. И чтобы я обратно повесил, как уезжать буду. Где включается электричество, если нужны свет, горячая вода. Ну, и отопление, холодно ведь уже. Где постельное белье, где полотенца, где то, сё...

– Вы надолго в больницу? – спросил я.

– Откуда мне знать? – бросил он, как отрезал, словно хотел поскорее закончить разговор.

– А можно вас навестить, если вы еще не вернетесь домой?

– Зачем? Больница – не место для встреч. Да и не люблю я этого.

– Может, я могу чем-то помочь?

– Вы мне? Ну-ну... – Прозвучавшая в его голосе ирония неприятно меня удивила.

– И все-таки я надеюсь, что мы еще встретимся.

– Так ведь встретились уже.

Это были его последние слова.