Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Слазь! Столб закончился! Хорош! Слазь!

Подумаешь, столб! Я на любое дерево в лесу мог залезть. На самый высокий тополь на берегу Рутки. На тополь, чтоб вы знали, труднее всего забраться. Особенно если дерево высокое, стройное. А я на одних руках подтягивался, упираясь босыми ногами в ствол, без всяких ремней. Поскольку на электрика тоже нужно было сдавать экзамен на этом столбе – ведь электрики даже чаще сварщиков работают на высоте, – решили, что я с таким же успехом могу быть и электриком.

Мне было все равно – сварщик, электрик. Единственное, что удерживало меня в школе, – то, что можно было учиться играть на саксофоне. Иначе сбежал бы, как многие другие. Иногда их ловили и заставляли учиться дальше, а иногда они пропадали без вести. Меня бы точно не поймали, я знал, куда бежать.

Почти каждый вечер я ходил в клуб и упражнялся. Вернемся после целого дня работы – к примеру, окопы закапывали: лопатой намахаешься, как черт знает кто, сон валит с ног, иной раз ребята падали в кровать, даже не помывшись и не поев, а я – в клуб и упражняться. Руки после лопаты едва шевелятся, губы сохнут от жажды, но мне непременно надо было хоть немного поиграть. Иногда приходил учитель музыки. Садился и слушал, то и дело отхлебывая из своей плоской бутылочки. Порой поправлял, что-то подсказывал или оправдывался: мол, не будь он так пьян... А поскольку с каждым глотком он все больше пьянел, под конец уже только бормотал:

– Ох, и упрям же ты. Но музыка любит упрямых. Может, тебе когда-нибудь и воздастся. Только не бросай. Не бросай. Не всегда воздается, но, может, тебе... Может, тебе и повезет. Иной раз музыка так измучит, что жить не хочется. Но, может, тебе... Не бросай. Вот бы тебе встретить учителя получше, чем я. Не такого пьяницу. Настоящего учителя. Прости меня, мальчик, но я без этого не могу. Главное, чтобы тебе не пришлось, как я...

Случалось даже, что учитель засыпал со своей бутылочкой. Я вынимал ее у него из рук и засовывал обратно в тот карман, где он ее носил. Учитель просыпался, улыбался и снова засыпал. Я будил его, просил, чтобы он шел к себе. У него была комната в учительском бараке. Тормошил. Или пугал, что, мол, комендант идет. Но коменданта он боялся только на трезвую голову. А когда был пьян, даже если мне и удавалось разбудить его этим комендантом, бормотал какие-то ругательства, как будто сердился:

– Да пошел он... сам знаешь куда, мальчик. Прости.

И продолжал спать. Более эффективным инструментом был горн, а лучше всего флейта. Флейта словно бы глубже всего проникала в это его опьянение. Поэтому, если не помогало, я откладывал горн, брал флейту и играл у учителя над ухом. Конечно, не слишком громко. Через мгновение он засовывал мизинец в ухо и начинал им вертеть, словно у него там свербело. Потом на лице учителя, который все еще не открывал глаза, появлялась улыбка – это если я на флейте играл. Если на горне, то какая-то гримаса. Потом он открывал один глаз и мгновение смотрел на меня с симпатией. Потом открывал второй – этот обычно глядел равнодушно, тяжело. Иногда учитель грозил мне пальцем, но добродушно.

– Ох, и упрям же ты. – Палец, покачивавшийся вместе с пьяной рукой, казался мне нестрашным. – Не бросай. Не бросай.

И снова лез за бутылочкой. Иной раз в ней уже ничего не было, но он все наклонял ее и цедил что-то.

– Видишь, мальчик. – Учитель тяжело вздыхал, словно из-за того, что бутылочка пуста. – Видишь, до чего я докатился. Но ты не бросай.

Чтобы он позволил наконец отвести себя домой, его, совершенно пьяного, нужно было обязательно усадить за пианино. Мол, прежде чем идти, он непременно должен сыграть хоть несколько тактов. Но несколькими тактами дело никогда не ограничивалось. Иногда он играл очень долго. Несмотря на то что был пьян – вы не поверите... Самое удивительное, что руки у него становились трезвыми, как стеклышко, они, казалось, ласкали клавиши.

Руки у него были похожи на ваши, такие же худые, с длинными пальцами. Смотрю, как вы лущите фасоль, и словно вижу эти его руки на клавиатуре. И все-таки вы, наверное, когда-то лущили фасоль. Вон, лучше меня лущите. У меня пальцы уже будто деревянные. Вы бы не сумели так быстро наловчиться, если бы раньше не лущили. Не так уж долго мы сидим, а вы уже лущите так, что я глазам своим не верю. Может, просто забыли, что лущили? Когда годами дела с фасолью не имеешь, можно и забыть. Обо всем забыть можно. Но вспоминается быстро. Я тоже забыл. Потому и начал сажать фасоль, чтобы вспомнить. Хотя, как я вам уже говорил, фасоль не очень люблю. Мог бы и вовсе без нее обойтись.

Вы играете на пианино? Нет, я так просто спросил. До сих пор у меня перед глазами эти его руки, когда он, пьяный, сидит за инструментом. Словно это существовало отдельно: здесь он, пьяный, а там, на клавиатуре, его трезвые, как стеклышко, руки. Может, он был большим музыкантом, кто знает. А что играл в этой нашей как бы школе, это уж другое дело. Многие люди попадают не на свое место. Нет, он играл не только на пианино. Какой инструмент ни возьмет в руки – мог сыграть. На скрипке, на флейте, на виолончели, на рожке, на чем угодно. Конечно, если не был слишком пьян. Мне советовал посвятить себя скрипке. Саксофон ему не нравился.

– На саксофоне ты в лучшем случае будешь играть в танцевальном оркестре. А скрипка... о, скрипка может тебя далеко завести, мой мальчик. Ты рожден для скрипки. Уж я-то в этом разбираюсь.

Однажды вел я его, пьяного, домой: одной рукой обхватил за поясницу, а голову подсунул ему под мышку, так что он как бы висел на мне. Учитель что-то бормотал мне в ухо, но я разобрал только:

– Скрипка, скрипка, мой мальчик. Сердце твое создано для скрипки. Душа твоя создана для скрипки. Ты добрый мальчик. Со скрипкой ты будешь милее Богу.

– Не знаю, захочет ли Бог меня слушать, – вырвалось у меня.

– Не говори так. – Он навалился на меня всем своим пьяным телом и заставил остановиться. – Не думай так. Если Бог что-то и слушает, то только скрипку. Скрипка – божественный инструмент. Слов Он больше не слушает, не может. Их слишком много. Да еще на разных языках. Вечности не хватило бы, чтобы выслушать все языки мира. А в скрипке есть всё. В скрипке – звуки всех языков, всех миров, этого и того света, жизни, смерти. А слова Он не услышит, несмотря на все свое могущество.

Не знаю, может, учитель и правильно мне советовал. Но я предпочел саксофон. Хотя, конечно, что там пьяница может посоветовать, если сам себе помочь не сумел. Может, я саксофон даже наперекор Богу выбрал, раз Он больше всего любит скрипку. О, Бог мне сильно задолжал. А учитель, когда хорошенько напивался, всякий раз начинал о Боге.

Как-то раз он в присутствии всех сказал, что новый мир нужно начинать строить не с кладки стен, штукатурки, сварки или остекления окон, а с музыки. И если бы Бог начал с музыки, то не понадобился бы никакой новый мир. Кто-то донес коменданту. Комендант вызвал учителя, устроил, по всей видимости, скандал и пригрозил, что если тот не прекратит эти разговоры о Боге, то вернется туда, где был раньше. Его, мол, счастье, что все это по пьяной лавочке. Разумеется, все знали, что он пьет. Но другого учителя музыки взять было неоткуда. Только он согласился работать в нашей школе. Такая уж это была школа. А инструменты, скорее всего, конфисковали у каких-нибудь угнетателей, кровопийц, эксплуататоров и прочей сволочи.

Я не понимал, о ком речь. Все это нам объяснял воспитатель на политинформациях. Теперь, мол, инструменты должны служить нам, потому что мы – будущее нового, лучшего мира. Мне тогда с трудом удавалось понять хоть что-то. Я всего боялся – людей, вещей, слов. Если надо было что-нибудь сказать, запинался на каждом слове. Часто застревал уже на первом. Самые простые слова почти причиняли мне боль, и ни одно не казалось своим.

Когда все в комнате засыпали, я накрывался одеялом с головой и сам себе шептал эти новые слова, как бы заучивая их, приручая, привыкая к тому, что они – мои. Иногда тот, кто спал на соседней кровати, просыпался, дергал меня за одеяло и спрашивал:

– Эй, ты чего сам с собой разговариваешь?

– Эй, проснись, тебе, видно, сон плохой приснился. Во сне разговариваешь.

Нередко и на других кроватях ребята просыпались. Будили друг друга, смеялись, передразнивали – мол, я сам с собой разговариваю.

Почему я занимался этим в кровати, да еще накрывшись одеялом? Не знаю. Может, словам требуется тепло, чтобы родиться заново. Я ведь, когда оказался в этой школе, был почти немым. Уже начал немного говорить, но мало и нескладно. Когда меня о чем-нибудь спрашивали, не мог ответить, хотя знал, что надо сказать. Только благодаря тому, что я начал учиться играть, ко мне медленно возвращалась речь, а вслед за ней – ощущение, что я жив. Во всяком случае, я уже так не заикался, слов стало прибавляться, и я все меньше этих слов боялся.

И я вам скажу, такая меня обуяла жадность, что я решил научиться играть на всех инструментах. Даже на ударных. Впрочем, что там у нас были за ударные... Барабан, бубен, тарелки, треугольник. Но иной раз, ударяя по ним, я чувствовал: что-то во мне просыпается, словно начали идти какие-то часы, до той поры стоявшие. Со временем я понял. Думаю, не только музыкой, но и жизнью правит ритм. Когда человек теряет в себе ритм, он теряет и надежду. Чем можно объяснить плач, отчаяние, если не отсутствием ритма? Или память – ее тоже ритм определяет.

Но больше всего я, конечно, упражнялся на саксофоне. И скажу вам, есть в саксофоне что-то такое – а ведь это было только начало... Но едва я вешал его себе на шею, брал в рот мундштук и обнимал ладонями корпус – уже от одного этого меня охватывала какая-то надежда. Может, я неудачно выразился... это было что-то более глубокое, будто я хотел заново родиться. Кто знает, возможно, нечто подобное присутствует в каждом инструменте. Но я чувствовал это только с саксофоном. И уже тогда, в школе, решил, что когда-нибудь куплю себе инструмент. Куплю, во что бы то ни стало.

И когда после окончания школы меня направили на электрификацию села, я с первой же зарплаты начал откладывать на саксофон. Сначала по чуть-чуть, поскольку и зарабатывал немного. Я не сразу стал настоящим электриком. Поначалу был таким, как говорится, подай-принеси. В основном работал на установке столбов под электролинии. Одна группа тянула линию, другая подключала к ней один дом за другим. Лишь позже меня стали допускать и к остальным работам. Например, если дом был каменный, нужно было штробить стену под проводку – вот я и штробил. Работать в домах было гораздо выгоднее. Можно подработать. Хотя каменных домов тогда было совсем немного. Иной раз чем-нибудь угостят – кружкой молока с хлебом, сыром. Или разрешат сорвать яблоко, сливу, грушу, если возле дома есть сад. А то у меня иногда от голода живот подводило, особенно под конец месяца.

Но каким бы голодным месяц ни был, я непременно откладывал на саксофон. Уже в день получки знал, что до следующей не дотяну, но на саксофон – обязательно. Не раз появлялся соблазн взять из отложенного хоть несколько злотых. Не на еду, нет. На еду я бы не посмел. Но вот, например, если рубашка износилась или на носках уже живого места нет. Приближалась зима, и надо было купить что-нибудь теплое – кальсоны, свитер, ботинки. Разумеется, мы и зимой работали. Разве что трескучий мороз, тогда по домам. Но если мороз небольшой, то все равно вкапывали эти столбы, кирками долбя промерзшую землю.

Я держал деньги в сеннике, в соломе, завернутыми в газету. Сенник, скажу я вам, – лучший тайник для денег. Тем более что мы переезжали из одной деревни в другую, жили в разных местах, так что в сеннике – лучше всего. На сеннике спишь, сенник промят телом: кто заподозрит, что там деньги лежат? Когда я докладывал с очередной зарплаты, иной раз приходилось перекапывать весь матрас.

О, меня не раз подмывало одолжить у самого себя. Я даже вытаскивал деньги, разворачивал сверток и сам себя уговаривал – вдруг удастся. Я ведь отдам. Могу даже с процентом за те несколько дней, что остались до следующей получки. Всего один раз. Клянусь, отдам. Всего один раз. Из-за одного раза ничего страшного не случится. И деньги-то ведь мои, я сам у себя занимаю. Другое дело, если бы у кого-нибудь. У себя самого – так не придется даже оправдываться, если задержишь на неделю или месяц, ведь не больше, честное слово. Неужели я настолько себе не доверяю? Мои собственные деньги – и я настолько себе не доверяю? Ну тогда хоть посчитаю, сколько уже накопилось. Конечно, я и так знал сколько. Каждый месяц пересчитывал, когда докладывал. Но что плохого, если я еще раз посчитаю, тем более что уже решил не занимать? От счета, правда, денег не прибавится, но настроение поднимется: меньше не стало.

Я считал, разглаживал мятые купюры, раскладывал по кучкам: сотни, пятисотенные, тысячные, каждую кучку заворачивал, словно в обертку, в одну из купюр. Или делил не по купюрам, а на равные суммы. Если мне казалось, что кучек слишком мало, уменьшал суммы, чтобы получилось побольше. Поверьте мне, есть в деньгах некая сила: если затянет, потом жалко тратить. Все бы считал да считал. Я даже стал побаиваться, не будет ли мне жалко эти деньги отдать за саксофон.

Один из электриков упал со столба, сломал руку и ногу, меня поставили на его место. Нужного стажа у меня еще не набралось, но теперь я уже считался настоящим электриком. И зарплата стала больше, так что и покупка саксофона с каждым разом приближалась. Меня допускали к сверхурочным, разрешали подрабатывать на стороне. Я уже не вкапывал столбы, а подвешивал на них провода. А больше всего сверхурочных выходило именно за работы на столбах. Мы не успевали с планом, пришло распоряжение: ускориться. Так что и сверхурочных сильно прибавилось. Прежде чем вкопать столб, на его верхушке устанавливали стеклянные или фарфоровые изоляторы. Потом тянули линию, закрепляя на этих изоляторах провод.

Несмотря на сверхурочные, желающих работать на столбах было немного. Большинство предпочитало заниматься проводкой в домах. Поэтому линия отставала и приходилось догонять дома. Иной раз мы до самых сумерек на столбах сидели. Другое дело, что на таком столбе, особенно без привычки, долго не просидишь. Нет, ну кошки у нас на ногах были, ими себя и удерживаешь. Что, никогда не видели электриков на столбах? Да ведь вся земля уставлена такими столбами. Здесь, к водохранилищу, линия тоже на столбах протянута. Бетонных, а тогда столбы были деревянные. Как вам объяснить, что такое кошки... Как серпы, полукруглые, ремнями крепятся снизу к ботинкам. Не знаете, что такое серп? Никогда не видели?

В прежние времена серпом жали. С чем бы серп сравнить? О, с молодым месяцем. А на пояснице еще страховочный ремень, который соединяет тебя со столбом. Но все равно требовалась сила и в пояснице, и в ногах, чтобы так целыми днями – со столба на столб.

Большинство электриков были уже в возрасте, еще до войны работали, некоторых подводило здоровье после военных тягот: влезет такой на один столб, на другой, а на третьем уже и ноги отказывают, и поясница раскалывается. Как мороз ударит – дубеют руки. Нам, конечно, рукавицы выдавали, но в рукавицах какая работа? И хотя сверхурочные часы оплачивались по двойному тарифу, столбы оставляли молодежи. Зато старики зарабатывали вдвое на проводке в домах. Так легко они бы от этих сверхурочных не отказались.

К тому же почти все они пили. Да еще как. Дома, после работы, и дня не было, чтобы не напились. На работе иной раз тоже. Бывало, прямо с утра начинали. А если и не выпьют, так со вчерашнего еще не протрезвеют. Как в таком состоянии на столб полезешь? А для меня на столб залезть – раз плюнуть, я вам уже говорил. Я мог хоть целый день на этих столбах. Мне даже нравилось. Тем более, я тогда еще не пил. Меня саксофон защищал, я хотел побольше заработать и поскорее собрать нужную сумму.

Впрочем, может, они бы так и не пили, но почти в каждом доме гнали самогон. Его можно было купить в любое время дня и ночи. Стукнешь в окно – и тебе уже протягивают бутылку. Не говоря уже о том, что самогоном охотно расплачивались за работу. Вообще, за самогон можно было что угодно получить. Деньгам люди не доверяли. Настоящие деньги – это был самогон. А что можно с самогоном делать? Пить! Вот они и пили.

Но, должен признать, они хоть и пили, спецы были первоклассные. Даже в пьяном виде любую работу сделают. То, чему меня в школе обучили, – ничто по сравнению с тем, чему я научился у них. Надо было только хорошенько наблюдать за их работой. И слушать внимательно, не пропуская ни словечка. У каждого были свои секреты, но порой то один ненароком проговорится, то другой. Какие секреты? Вы ж не электрик, к чему вам?

Ну, об этом нетрудно догадаться. Не знаете, что такое кошки, не знаете, что такое серп. Я вам одно скажу: специалист, особенно если профессия одна, своего по двум-трем словам узнает. Согласен, незнание – тоже по-своему знание. Но не зная, вы секретов электриков не поймете. Если у человека нет никакой профессии, его и по-человечески трудно понять.

Во всяком случае, когда я наблюдал за их работой, мне казалось, что по ним, как по проводам, ток идет. Не было такой аварии, которую они не могли бы устранить. Частенько материалов не хватало, так они из одного места в другое перебросят, тут обернут, там припаяют. Для них не было ничего невозможного. Так что потом, когда я перешел на стройку, умел разобраться даже с самой сложной проводкой. Например, работал на строительстве хладокомбината, где все устройства зависели от электричества. И у меня с этим проблем не было.

Вот только водку пить я у них так и не научился. Это уж на стройке. Но тогда – капли в рот не брал, так меня этот саксофон держал. Как-то жил на квартире вместе с еще несколькими электриками, так они каждый вечер меня уговаривали, звали выпить, а пили будь здоров. Даже стали подозревать, не стукач ли я. Если им верить, кто не пьет, тот стучит. Тем более, такой молодой. Молодым они вообще не доверяли. И неудивительно. Молодой готов на все, лишь бы старших обогнать. Молодой торопится. У молодого нет того терпения, какое приобретается с опытом. Нет понимания, что все мы в конце концов придем к одному и тому же. Молодым всегда кажется, что они построят новый, лучший мир. Всем молодым. Новым молодым, старым молодым. И все после себя оставляют такой мир, что жить в нем не хочется. По мне, чем быстрее из молодости вырастаешь, тем для мира лучше, так я вам скажу. Я свою молодость прожил, знаю, что говорю. Тоже верил в этот новый, лучший мир. Да после такой войны и нетрудно было поверить, больше-то верить было не во что. А мало что так побуждает к вере, как новый, лучший мир.

Поэтому неудивительно, что меня могли в чем-то подозревать, даже в том, что я стучу, раз не пью. Они ведь не знали, что я откладываю на саксофон. Откладывал я под большим секретом. Может, и выпил бы разок-другой, но я знал неписаные правила, существующие в любой компании. Выпьешь рюмку, а поставить полагается по крайней мере пол-литра. Плюс хлеб, огурцы, колбаса. А у меня каждый злотый был на счету. Я отговаривался, что у меня язва двенадцатиперстной кишки. Я не знал, что такое язва, не знал, что такое двенадцатиперстная кишка. Как-то раз в поезде зашел я в купе, прокричал свое – груши, сливы, яблоки, – а там один другому предлагает, но тот в ответ: спасибо, мол, не могу, у меня язва двенадцатиперстной кишки, приходится придерживаться строгой диеты. Впрочем, выглядел я так, словно она на самом деле у меня была. Много позже, уже за границей, оказалось, что так оно и есть.

Правда, как считали мои электрики, и не только тогда, но и те, с которыми я жил в других квартирах, уже на стройке, водка – лучшее лекарство от язвы. Вот у них язвы нет, а почему? Сами догадайтесь.

Вы, наверное, удивитесь тому, что я скажу, но, может, не так уж и плохо было, что они пили. Потому что когда не пили, то мучились бессонницей. Представляете, ухайдакаются за целый рабочий день, вроде сон их должен с ног валить. А один заснуть не может, другой то и дело просыпается, а третий – вообще непонятно, то ли спит, то ли нет. Глядишь – уже светает, пора на работу. Самое плохое, что, когда бессонница человека мучает, всякие мысли в голову лезут и окончательно сон отгоняют.

Как-то в одной деревне мы жили в квартире впятером, все старше меня, один я молодой, и с нами мастер. Мы его и за глаза мастером называли. Мол, сходи к мастеру, спроси мастера, пусть тебе мастер посоветует. Только его одного – мастер. Не знаю, слышали ли вы, как обычно мастеров за глаза называют. Уж точно никто не скажет: мастер.

Разговаривал он мало, ни в какие разговоры не давал себя втянуть даже под водку. Водку любил, отчего же не любить? Но каждое слово приходилось из него тянуть, словно клещами. И обычно это были не те слова, из которых можно сделать какие-то выводы. Может, ему они о чем-то говорили, но другим – отнюдь. Да, нет, кто знает, может быть, надо подумать. Никаких подробностей, ни разу.

Однажды вечером случилось так, что не пили. Пришли поздно. Кто-то спросил, есть ли у кого? Ни у кого не оказалось, и никому не захотелось идти покупать. Ну ладно, тогда на боковую. Легли, погасили свет, затихли, я начал засыпать. Вдруг кто-то глубоко вздохнул, на другой кровати кто-то грузно перевернулся с боку на бок. И тут все принялись ворочаться, крутиться, вертеться. Кровати были не новые, при малейшем движении скрипели.

А кровать этого мастера стояла у самого окна. И когда гасили свет, он непременно еще выкуривал папиросу. Ночью тоже курил, если просыпался. Две-три папиросы обязательно выкурит и лишь после этого снова засыпает. Только водка его сразу усыпляла. Хотя тоже в зависимости от того, сколько выпить. Если много – засыпал моментально. Если мало – еще больше мучился. И уж тогда курил по полной программе. Рядом с ним, на окне, стоял горшок с пеларгонией, в этот горшок мастер и пепел стряхивал, и окурки там тушил. Утром всегда все выбрасывал, и по этим окуркам можно было точно определить, как он спал. И не только как спал.

Можно было определить не только масштабы его бессонницы. Но что с нас, электриков, взять? Окурки для нас – всего лишь окурки. К тому же утром пахло табаком, так что мы морщили нос: ох и надымили вы, мастер, ох и надымили. Вот и в тот раз он закурил, и кто-то спрашивает:

– Мастер, вы не спите? Я тоже что-то не могу заснуть.

И тотчас же на всех кроватях завозились: мол, не спится.

– Вот так бывает, если перед сном не выпьешь, – пробурчал один, а другой выругался. Кто-то заметил, что там-то самогон гонят крепче, чем где-то еще.

И начался разговор. А мастер закурил следующую папиросу. Он стряхивал пепел в пеларгонию, на мгновение освещая ее. А когда затягивался, освещалось и его лицо. Видно было, что он лежит с открытыми глазами. Но, похоже, не слушал, о чем народ болтает, потому что не отозвался ни словом. Я, как самый молодой, права голоса не имел, только слушал. Да и о чем я мог рассказать, когда, например, стали обсуждать, что бы кто из них сделал, если бы узнал, что жена ему изменяет. Они были женаты, а я об этом даже не помышлял. Вот женат ли мастер, мы не знали. Он никогда об этом не упоминал. Но вы же понимаете: только начни думать, что жена тебе изменяет, – всю ночь глаз не сомкнешь. И днем на работе все из рук валится. Каждый точно знал, как бы он поступил. Этот убил бы, тот из дома выгнал, третий еще что-то.

Потом начали рассуждать: вот если мужчина старый, то может ли он еще, и с какого возраста мужчина считается стариком – в этом смысле. Ну, вы понимаете, о чем я. А если он уже не может, то что его тогда держит в этой жизни. И стоит ли тогда вообще жить? Тут кто-то возразил, что, мол, жизнью Бог распоряжается, поэтому человек даже думать не имеет права, стоит ли. Так речь зашла о Боге. Можно ли после такой войны продолжать верить в Бога или нет. Один считал, что можно, потому что не Бог войну начал, а люди. Другой, что так-то оно так, но если бы Бог захотел, мог бы людей остановить. А третий, что, мол, говорят же: дурак стреляет, Бог пули носит, так что Бог мог бы так распорядиться, чтобы меньше было бед, страданий, смерти. И все начали рассказывать о разных случаях, свидетелями которых они были или о которых слыхали. А один так разошелся – у него брата расстреляли, что спросил прямо: да есть ли вообще Бог? И начал нас, одного за другим, спрашивать: как по-вашему, есть Бог? Я притворился, что сплю. Наконец спросили мастера:

– Мастер, как вы считаете, есть Бог?

Мастер потушил в горшке с пеларгонией окурок и закурил следующую папиросу. С того момента, как мы легли, это была уже, кажется, четвертая. И все это время – ни слова, точно не слушал. Мы напряженно ждали, что скажет мастер, словно от него зависело, есть ли Бог. В конце концов тот, кто задал вопрос, снова спросил:

– Ну, мастер, скажите же! Как вы думаете, есть Он или нет?

– Кто? – отозвался наконец мастер. – Бог? – Ответил он не сразу, сначала потушил окурок: – Что ты меня спрашиваешь? Что ты их спрашиваешь? Это голосованием не решается. Ты себя спроси. Могу тебе только сказать, что я побывал там, где Его не было.

И снова закурил. Стало тихо, никто больше не смел ни о чем спрашивать. И никто больше не проронил ни слова. Через пару минут все начали засыпать. С одной кровати донеслось посвистывание, с другой – вздох. Я подумал, что и мастер заснул, потому что с его кровати не доносилось ни звука. Но и курить – больше не курил.

Я не мог уснуть. В голове после этого разговора крутилось множество мыслей, потому что все, о чем они говорили, находилось словно за гранью моего воображения. А больше всего меня терзал вопрос: где же был мастер, что там Бога не было?

На другой день я подошел к нему посоветоваться – у меня при включении трехфазовки постоянно перегорали пробки. И спросил:

– Мастер, а где вы были?

Он посмотрел на меня подозрительно.

– Чтоб ты там никогда не оказался! – После чего буркнул: – Иди давай работай. Я тебе сказал, как надо сделать.

Что касается саксофона, с каждым месяцем мне удавалось откладывать все больше. Я брал любые сверхурочные, ни от чего не отказывался. По вечерам и по воскресеньям подрабатывал частным образом. Просил расплачиваться деньгами, не самогоном. Лучше меньше, но деньгами. Лучше я подожду, но деньгами. Практически не было деревни, где бы кто-нибудь не захотел, чтобы ему установили лишний выключатель, лишнюю розетку, а к каждой розетке или выключателю нужно было тянуть провод. Официально, то есть по низкой цене, полагались только один выключатель и одна розетка на одно помещение. В сенях – нельзя, в кладовке – нельзя, на чердаке – нельзя, вообще нигде больше нельзя. Ну, с чердаком еще можно понять – в большинстве домов были соломенные стрехи, и в случае короткого замыкания дом вспыхнет моментально, как спичка. Но какой смысл, к примеру, пробираться в потемках через сени и на ощупь искать дверную ручку? Или в кладовку идти с керосиновой лампой, если в доме есть электричество?

Вот мы и ставили, кто где просил. Ясное дело, частным образом. Хочется кому-нибудь, чтобы в сенях, в кладовой или на крыльце, – ради бога, сделаем. Стоит столько-то. Хочется кому-нибудь, чтобы проводку к хлеву протянули, – почему бы и нет, сделаем. Редко, но находились и такие. В одной деревне кто-то даже пожелал, чтобы к овину провели, потому что хозяин купил себе по случаю электромотор и можно было веялку под электричество переделать, не все ж вручную. Мы протянули. Ему только пришлось подождать, пока мы сэкономим материал на официальной работе. Но мы и на чердаке под стрехой делали, если кто просил. Провод дополнительно изолировали, тянули через трубку, металлическую, но как следует изолированную внутри, и на высоких консолях, на безопасном расстоянии от стрехи, по стропилам, а выключатель ставили на трубу. Все безопасно. Частным образом – никаких запретов. Что частным образом можно, то официально, как вы сами знаете, не всегда разрешается.

Однако не всем электричество пришлось по душе, нет. Некоторые даже столб перед домом не позволяли ставить. Мол, что ж, я теперь всю жизнь на этот столб смотреть буду? К черту! Моя земля – до середины дороги. Иной раз с топором нас встречали, так что приходилось милицию вызывать. В дом не пускали, гнали, словно каких-то разбойников. Тем более что в домах – никто не заставлял. Если кто не хочет, его дело. Как они это объясняли? По-разному. Что новая война скоро будет, того и гляди. А в войну самая надежная лампа – керосиновая. Не будет керосина – можно льняным маслом заправить. А уж ленто они посеют. Из всего, что светит, только солнце, пока Бог милостив, да керосиновая лампа не подведут. А ночью и не должно быть так же светло, как днем. Дня достаточно, а ночь предназначена для сна. Вы решили все в мире вверх дном перевернуть? Еще и столбы с проводами? А вдруг воробьи или ласточки сядут? Сгорят дотла. Эти столбы молнии станут притягивать. А может, и хвори какие. Хватит нам тех, которые уже на свете имеются. В таких домах, понятно, не заработаешь. Но в целом приработок был неплохой. У мельников, например, пока мельницы не национализировали. В плебаниях¹1
  Двор священника в Польше и Белоруссии, обычно рядом с костелом. (Здесь и далее примеч. переводчика.)


[Закрыть], в костелах. Хотя с ксендзами по-разному бывало. Непременно что-нибудь урвут во имя Божье.

И вот однажды, когда я в очередной раз пересчитал, сколько у меня уже скоплено на саксофон, мне показалось, что, может, и хватит. Я не знал, сколько стоит саксофон. Начал расспрашивать деревенских музыкантов, они знали, сколько стоит гармошка, скрипка, кларнет, но о саксофоне мало кто даже слыхал. Тогда я отпросился на день и поехал в ближайший город. Там был музыкальный магазин, но саксофона у них не оказалось, и они даже не знали, сколько он может стоить, особенно сейчас, после войны. Так что через некоторое время я отправился в город побольше и подальше. Там саксофона тоже не было, но мне пообещали, что узнают, сколько он стоит, а может, даже попробуют заказать, если удастся. Поищут частным образом, может, у кого-нибудь есть, иногда ведь люди приносят инструменты на продажу. Я оставил им свою фамилию. Хотел дать аванс. Они не взяли. Сказали, чтобы приехал через месяц-два. Если появится, они для меня отложат.

Не поверите, я каждый вечер перед сном представлял себе, как вешаю саксофон на шею, беру в рот мундштук, перебираю пальцами клапаны. Даже решил, что, когда наконец он у меня появится, мы все за него выпьем и я сам напьюсь.

И вдруг однажды, как гром среди ясного неба, кто-то по «кукурузнику» услышал, что деньги меняют. Что такое «кукурузник»? Нет, не самолет. Так же называли радио, которые мы тоже устанавливали в деревнях, разумеется, если кто хотел, в тех домах, где уже было электричество. А денежная реформа, знаете, в чем заключалась? Нет, дело не в том, что купюры новые. Просто на эти новые купюры человек мог купить в три раза меньше. Не слышали о таком? Да где ж вы тогда были? Впрочем, это не имеет значения. В любом случае о саксофоне теперь нечего было и мечтать. Признаюсь, я даже не разозлился. Вообще ничего не почувствовал. Кроме того, что жить дальше незачем. И решил повеситься.