Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Веслав Мысливский
Трактат о лущении фасоли

*

Современная зарубежная проза

*

Wiesław Myśliwski

Traktat о łuskaniu fasoli

*

Веслав Мысливский

Трактат о лущении фасоли

Роман

Перевод с польского Ирины Адельгейм

1

Вы фасоли купить пришли? У меня? Так ведь фасоль в любом магазине найти можно. Да вы заходите, заходите. Собак боитесь? Не стоит их бояться. Они вас только обнюхают. Кто первый раз приходит – непременно обнюхивают. Откуда мне знать? Я их этому не учил. Они сами. Собаку, как и человека, – не разгадаешь. У вас есть собака? Надо завести. От собак много чему научиться можно. Ну, сидеть, Рекс, сидеть, Хват! Место!

А кстати, как вы сюда добрались? Ко мне не так легко добраться. Тем более сейчас, в несезон. Сейчас даже спросить обо мне, и то не у кого. Видели – в домиках ни души. Давно все разъехались. Да и мало кто знает, что я тут живу. А вы за фасолью. Я, собственно, немного сажаю, но только для себя, а мне – много ли надо? Как и всего остального. Моркови, свеклы, лука, чеснока, петрушки – чтоб свое было. И потом, должен вам сказать, я не большой любитель фасоли. Есть – ем, я вообще практически что угодно съесть могу. Но не любитель. Иногда сварю себе фасолевого супу или приготовлю фасоль по-бретонски – так, время от времени. А собаки фасоль не едят.

Раньше – да, здесь сажали много фасоли. Не знаю, известно ли вам, что когда-то фасоль заменяла мясо. А если человек столько работает, сколько тут работали – с утра до вечера, ему без куска мяса никак нельзя. Уж не говоря о том, что и из города за фасолью часто приезжали. Не только за фасолью, но фасоль больше всего покупали. Да, во время войны, когда здесь была деревня. В городах тогда народ с голоду пух, сами знаете. Почти каждый день на станцию телеги посылали за городскими. Станция в нескольких километрах отсюда. Потом обратно отвозили. Покупатели примерно как сейчас обычно приезжали, поздней осенью. Во всяком случае, больше всего их в это время бывало, когда поля уже все убраны. Фасоль, если кто успевал вылущить, всю до последнего зернышка забирали. Бывало, еще не подсохнет, а ее уже повсюду лущат, чтобы успеть. Целыми семьями лущили. С рассвета до поздней ночи. Иной раз в полночь выйдешь на двор – окна в деревне светятся. Особенно если урожай. Фасоль же, как и все остальное: когда уродится, а когда и кет. Чтобы фасоль уродилась, год должен быть хорошим. Она не любит, если солнца слишком много. Солнца слишком много, значит, дождей мало. И сгорит фасоль. Опять же, когда слишком много дождей, сгниет, не успев взойти. Хотя бывает – и год вроде хороший, а каждый второй стручок либо пустой, либо зерна ржавые. И не поймешь почему. Вроде фасоль, а тоже у нее свои секреты.

Вы, может, сюда приезжали в те годы, покупали? Но тогда я бы вас, наверное, узнал.

Я почти всех городских знал, которые приезжали. Много фасоли у нас сажали, так что желающих купить ее перебывало немерено. Но память на лица у меня с детства хорошая. Известное дело: что в детстве запомнишь, то на всю жизнь останется. Конечно, вы тогда были молоды, одевались иначе. В ту пору покупатели чуть не в лохмотьях приезжали: есть что надеть, нет ли – все одевались поплоше, чтобы не вызывать подозрений. Поезда ведь обыскивали, отбирали у них. Одно название – покупатели. А теперь вон пальто у вас, шляпа, шарф. У меня когда-то была похожая коричневая фетровая шляпа и пальто такое. И шарф, шелковый или кашемировый. Мне нравилось быть хорошо одетым.

Что ж вы не раздеваетесь? Вон, на дверь повесьте. Там и крючок есть. И садитесь, пожалуйста. На стул или на лавку, куда хотите. Я только закончу эту табличку, уже чуть-чуть осталось. Дело бы шло быстрее, да руки уже не те. Нет, ревматизм. Теперь-то намного лучше. Почти все могу делать. Только на саксофоне играть не могу. Да, играл когда-то. А так – все могу. Даже, видите, таблички эти подновляю. Для этого твердая рука нужна. Труднее всего вот с такими маленькими буковками. Чуть кисточка вильнет – приходится бензином всю букву смывать и начинать заново.

Почему мне пришло в голову, что вы могли в те годы сюда за товаром приезжать? Ну, потому что вы ни с того ни с сего пришли ко мне за фасолью. Значит, видимо, знали, что здесь ее раньше сажали, и думали, что продолжают сажать. Человеку часто кажется: что в таких местах, где фасоль испокон веку сажают, может измениться? Но как вам удалось сохранить веру в то, что есть еще на свете такие вечные места? Вот что мне непонятно. Разве вы не знали, что места любят нас обманывать? Всё нас обманывает – что правда, то правда. Но места – больше всего. Если бы не таблички, я бы сам не был уверен, что это место – то самое.

А вы здесь вообще никогда не бывали? Даже тогда, ничего не покупали? Ну простите, что принял вас за покупателя. Видно, слишком долго возился сегодня с этими табличками . Что за таблички? Имя, фамилия, даты, пусть покоится с миром. Я каждый год в эту пору забираю их с могил, чтобы подновить. На это время требуется. Имя, фамилия – уже сколько букв... И ведь каждую нужно как следует, чтобы покойный не подумал, что раз он, положим, с того берега, то я ему абы как написал. Здесь всегда людей делили на тех, кто с этого берега, и тех, кто с того. Если людей хоть что-то может разделить, они обязательно разделятся. И не только по реке.

Откуда я взял, что покойники думают? Да ведь мы не знаем, думают они или нет. Что мы вообще знаем? Иной раз выведешь две-три буквы, особенно если совсем мелкие, – и даже глаза начинают болеть, рука дрожит, приходится делать перерыв. Терпение для таких мертвых букв требуется. Только подновишь, а с предыдущих, которые в прошлом году подновлял, уже краска сходит. В лесу быстрее сходит. Влажно, солнце только просвечивает, так что приходится то и дело подновлять. Если б я не подновлял, уже бы и не разобрать было, кто где лежит. Я разные краски покупал, такие, сякие, заграничные. Все сходят. Вы не знаете такой краски, чтоб не сходила? Да, вы правы. Ни у кого в том интереса нет, чтобы навсегда было. Тем более краска. То и дело что-нибудь закрашивают, чтобы другое нарисовать.

Этого я не знаю. Может, кто-то до меня и подновлял, но, похоже, недолго, потому что я с трудом сумел разобрать, кто на какой табличке. Наверное, тот человек решил, что все равно он никому в этом мире вечность не обеспечит, и бросил. К тому же расходы, одна краска сколько стоит, а еще кисточки плюс сама работа... Хорошо хоть я тут раньше всех знал. И то иной раз приходилось покопаться в памяти. Хуже всего с детьми. Порой кажется, что это я их крещу.

Вот Зенон Кужджал. Я уже заканчиваю. Младший из Кужджалов. Соседи. Здесь, на этом берегу, только ближе к лесу. Поэтому забором они только от дороги отгородились, а с остальных трех сторон – лесом, и никакой забор им был не нужен, так они говорили. Лучший забор – лес. Что им может грозить со стороны леса? Кто из лесу может прийти? Разве что зверье какое-нибудь. Так они прямо во дворе ставили силки, ловушки, капканы. Не раз собственные куры, гуси, утки попадались, если на день не уберут. Впрочем, этих кур с утками они и так к вечеру не досчитывались. И всякий раз на соседей думали.

Соседей они пускали только через калитку, со стороны дороги. Калитка была сделана в крыле ворот, а ворота – не такие, как у всех. Вдвое выше забора, сверху крытая гонтом крыша и две фигуры по бокам. Не помню уж, каких святых. Забор тоже высокий. Дядя Ян был в деревне выше всех, так даже он, если встанет на цыпочки и поднимет руку, не доставал. Доски забора пригнаны друг к другу плотно-плотно – ни щелочки. У калитки висел молоток, которым полагалось стучать, только тогда кто-нибудь выходил из дому и открывал. А попробуй со стороны леса зайди – сразу с кольями бегут и собаку натравливают. Приходилось возвращаться к калитке и стучать этим молотком.

Вот фасоли вы бы у них точно не купили, потому что все они были резчики по дереву. Дедушка был резчиком, старенький такой, катаракта на глазах, но если б вы посмотрели, как он режет, не поверили бы, что не видит. Как это ему удавалось – не знаю. Может, зрение у него в руках было? Внуки тоже резали, Стах, Метек и Зенек. Женихи как на подбор, но никто их с барышнями не видал. Всё с деревом возились. Один отец не резал. Заготовки им для этих фигур делал, обтесывал. Наверное, и он бы резал, да только вот этих трех пальцев на одной руке у него не хватало, оторвало еще в ту войну. Но обтесать, вырубить – это он мог. Говорили, что и прадед резчиком был, и прапрадед, – неизвестно, как далеко пришлось бы углубляться во тьму их рода вслед за этими предками-резчиками, потому что, как они утверждали, испокон веку все у них резали по дереву. Даже в воскресенье, вернувшись из костела, сразу же принимались вырезать евангельский текст, который ксендз читал во время службы, – чтобы не забыть. Они хотели все Евангелие вырезать из дерева, потому что, как говорил дедушка, мир таков, каким его Бог описал, а не каким человек видит.

Весь двор у них был в этих фигурах, и в лесу они их ставили. Все дальше и дальше от дома. Может, потому и не отгораживались от леса. Во дворе телеге было не развернуться, приходилось сдавать назад. А когда коров выгоняли на пастбище, так только смотри, чтобы они эти фигуры не повалили. Кошки на них грелись на солнышке. Иной раз собака ни с того ни с сего загавкает, Кужджалы выбегут из дому – может, кто со стороны леса зашел? – а это собака фигуры облаивает. Хорошо еще, что ее на короткой цепи держали. Кужджалова сыпала птице зерно, так люди смеялись, что она статуи подкармливает, потому что они все больше делаются.

Это не были обычные резные фигуры, как вы, возможно, подумали. Вас вот недомерком никак не назовешь, а они повыше и вас, и меня были – куда нам... «Тайную вечерю», например, когда начали вырезать, так целую полянку в лесу вырубили. Один стол – как несколько моих, и лавки тоже – как несколько моих лавок. Но все равно апостолы сидели вплотную друг к другу, так что для Христа, казалось, уже и места нет. Он еле втиснулся, между апостолом, который стоял, протягивая руку с кубком, и тем, что уже спал, уронив голову на стол, – и был значительно меньше их. Наверное, едва до пояса достал бы апостолам, если бы все они вдруг одновременно поднялись. Христос уже в терновом венце и словно чем-то опечален – подпирал голову руками. С другой стороны стола какой-то апостол даже тянулся к венцу, словно хотел снять его с головы Христа – мол, слишком рано, но не мог достать. На столе несколько кувшинов с вином, и каждый кувшин – у меня даже такой посудины нет, чтобы сравнить. Вон лейка с ведром, так и то меньше будет. Хлеба – не помню, чтобы где-то пекли такие буханки. А ведь и десятикилограммовые, случалось, выпекали. Кужджалы собирались еще и навес над той вечерей поставить, но не успели.

Не могу вам сказать, имели ли эти фигуры какую-то художественную ценность. Я их боялся. Но разве страхом фигуры измеришь? Особенно, если тебе столько лет, сколько мне тогда было. Когда мать посылала меня к Кужджалам – спросить что-нибудь или одолжить, я всегда говорил, что у них этого нет или что я их дома не застал. А ты стучал? Стучал, но никто не вышел. Наверное, она мне не верила, потому что через какое-то время посылала сестер, Ягоду или Леонку, но так, чтобы я не видел.

Я никогда не слышал, чтобы они какую-нибудь фигуру пытались продать. Да и кому? О чем вы говорите, на базар такую везти? А сюда, в деревню, – кто поедет фигуры покупать? Приезжали за продуктами, я вам уже говорил, за фасолью, за мукой, за крупой. Только однажды дедушка – да, тот, слепой – пошел просить ксендза, чтобы разрешил пару фигур поставить в костеле. Но он не согласился: мол, Кужджалы в специальной школе этому не обучались.

Мне эти их фигуры иногда снились. Я вскакивал посреди ночи с криком, весь в поту. Мать думала, у меня какая-то хворь начинается. Заставляла пить травяной отвар, мед есть, потому что я боялся признаться, что это все из-за фигур. Не знаю почему. Может, я как раз того и боялся, что боюсь. Да еще резных фигур. Вы ведь сами знаете, у страха уровней много. Один спать не дает, другой, наоборот, сон нагоняет. А третий... Впрочем, что теперь говорить. Нет фигур, нет Кужджалов. Мед я, кстати, любил, а от отвара меня прямо выворачивало. Но мать стояла надо мной, следила: пей, пей, это для твоего же здоровья.

Вы любите травяные отвары? Ну вот и я тоже. Но мед-то, надеюсь, любите? Тогда я вам дам баночку с собой. По крайней мере, не будете казниться, что зря ко мне приехали. У меня свой, не покупной. Тут со стороны леса – может, видели – стоят несколько ульев, так это мои. И с этих нескольких, если год урожайный, меда – выше крыши. Одному не съесть. У меня с прошлых лет мед есть, такой, отстоявшийся – самый лучший. Если кто мне какую услугу окажет, так я медом расплачиваюсь – бывает, человек денег брать не хочет. Или вот, как сейчас, в несезон, кто-нибудь заглянет в гости – без баночки никогда не уйдет. Или в домиках кто-нибудь именины празднует, пойду поздравить и в подарок хоть баночку меда отнесу. Или где дети – о детях я всегда помню, без повода. Детям мед непременно надо есть.

Но лучше всего мед пить. Как? Заливаете утром чайную ложечку меда половиной стакана чуть теплой воды. И пусть себе стоит до следующего утра. Выжимаете половинку или четверть лимона, перемешиваете и пьете натощак, по меньшей мере за полчаса до завтрака. Если напиток слишком холодный, добавить чуть-чуть горячей воды. Рецепт здоровья. И для сердца, и от ревматизма. Мед все лечит. Не будете простужаться. В молодости, когда я на стройках работал, жили мы на квартире у одного пчеловода, и он меня научил. Да только разве тогда до меда было? Никогда на это времени не хватало. В крайнем случае водку пили. Водка тогда от всего была лекарством, а не мед.

Вы какой предпочитаете, вересковый или падевый? Падевый хвойный, а не с лиственных растений – он аж черный и гораздо лучше. Так я вам дам и того, и другого, по баночке. Я больше всего люблю гречишный. Был здесь один человек, он когда-то сеял много гречихи. Дня три назад я ему табличку подновлял.

Еще гречиха цвести не начала, а он уже в поле ульи выставляет. Я ходил смотреть, как он собирает мед. В капюшоне, сетка на лице, а я – без всего. И не поверите, ни одна пчела меня не ужалила. Садиться – садились, но ни разу. Он все надивиться не мог. Мол, пацан, странный ты какой-то. Ладно я, пасечник... Сбегай, принеси какую-нибудь посудину. И прямо из улья наливал мне этого меда.

А теперь кто здесь станет сеять гречиху, да и где? Сами видели: водохранилище, на берегу – домики, лес. Лес и тогда был. Это единственное, что и тогда было, и теперь есть. Правда, тогда лес больше рос на этом берегу.

А сейчас и на том берегу, где поля были, поднялся. Лес, если не остановить, – он на дома пойдет. Где дворы были, там тоже все заросло. На том берегу – я имею в виду на том берегу Рутки. Рутка? Река, которая текла здесь раньше, я вам говорил, что она делила деревню пополам. Откуда взяться водохранилищу, если бы реки не было? От руты, не от руды. Знаете, что такое рута? Ну, вы не исключение. Те, кто здесь, в домиках, живет, тоже почти никаких трав не знают. Разве что мяту с ромашкой. Деревьев не знают, дуб от бука не отличат. О грабе, яворе и говорить нечего. Рожь с пшеницей путают, пшеницу с ячменем. На все про все у них одно слово – «колосья». Интересно, просо бы признали? Я смотрю, проса нынче люди мало сеют.

Рутой лечились, отдельно и в травяные сборы добавляли. От глазных болезней, от нервов, ран, ушибов, заразы всякой. Отвары, примочки. Порчу сводили. Но прежде всего барышни плели из руты венки. Она женихов притягивает. Много ее здесь росло, может, поэтому Рутка? Вы себе не представляете, что это была за река. Небольшая, как все деревенские речки. Текла по широкой долине, в долине раскинулись заливные луга, а уж за ними – поля. Местами была пошире, местами поуже. Кое-где, если долго дождей нет, можно было по камням перейти. Встанешь на краю долины – и как солнце из-за туч выйдет, кажется, будто вся она движется вместе с Руткой. Правда, иной раз речка разливалась, всю долину занимала – когда снег тает или как дожди зарядят. Тогда не поверить было, что это наша Рутка – такая она становилась грозная. Не только долину заливала, но и на поля выходила. Тем, кто жил в низине, приходилось переселяться повыше. Тогда да, Рутка мстила людям, заставляла их слезы лить. Но вода спадала, и снова она спокойная и ласковая. Текла неспешно. Бывает, бросишь палку и идешь за ней вдоль берега: кто быстрее – ты или Рутка? И даже если идти медленным шагом, все равно обгоняешь. Она вилась, петляла, а в излучинах зарастала аиром, камышом, кубышками, кувшинками. Когда все расцветало – вы себе не представляете, что это было. А соловьи в мае...

Не везде Рутка была мелкой речушкой. Кое-где – да. Но и глубокие места были. А уж одно – самое глубокое. Туда ходили топиться. Чаще молодые, если им родители не позволяли обвенчаться. Таких вроде больше всего. Говорили, там испокон веку топились, потому что это всегда было самое глубокое место. Но вообще топились по разным причинам. И не только молодые. Хотя не все топились – некоторые вешались. А Рутка текла себе да текла.

Вы не поверите, но она казалась мне самой большой рекой в мире. Я даже свято верил, что все реки зовутся Рутками и все берут начало от нашей Рутки, как от матери. Я уже в школу ходил, а все никак не мог поверить, что есть на свете реки гораздо больше нее и каждая зовется по-своему.

У нас была лодка. Иногда я заплывал на ней в густые заросли высоких камышей и, когда все меня звали – мать, отец... – не отзывался. Лежал на дне лодки, и мне казалось, будто меня нигде нет. И если бы вы меня спросили, был ли я когда-нибудь счастлив, то только тогда. Не спросили бы? Понятно. Или выведу лодку на течение, лягу и плыву, плыву, а Рутка меня несет. Как вы думаете, исчезают такие реки? Ну, не знаю. Иной раз встану на берегу водохранилища и высматриваю, где она теперь может течь. И знаете, однажды мне удалось разглядеть один из берегов. Который? А это – смотря на каком я стоял.

Я вам не скажу, где она брала начало и где заканчивалась. Тогда в такую даль не ходили. Страшно было – леса здесь далеко-далеко тянутся. А теперь я тоже не хожу, потому что зачем? Впрочем, какой берег ни возьми, тот или этот, – все растет у самой воды. Черника, земляника, ежевика, грибы. Нет, не сейчас. Вы поздно приехали. Теперь разве что клюква. Но это надо бы подождать, пока подморозит, потому что больше всего ее на болотах растет. Болота отсюда недалеко. Я бы дал вам какой-нибудь бидончик, собрали бы себе. Паштет с клюквой – пальчики оближешь. Особенно если клюква с грушей, а паштет из зайца.

Сам я не собираю – некогда, за порядком надо следить. Сейчас, в несезон, кроме меня и моих собак, тут никого нет. Время от времени кто-нибудь приезжает – посмотреть, как тут его домик. По правде говоря, напрасно. Каждый и так знает, что все в порядке. Иначе и быть не может, я же слежу. Не один раз была возможность убедиться. Но я ведь не могу запретить, если кто-то хочет посмотреть – что да как. Это их домики. Правда, если приезжают, то обычно в первой половине дня. В такую пору – никогда. В такую пору тут мертвая тишина. И смеркается уже намного раньше. Месяц назад я бы в это время еще и свет не зажег. Буквы, даже самые маленькие, и так было хорошо видно. И очки не нужны. А теперь, видите, сумерки, и вода в водохранилище не шелохнется. Такое ощущение, что застыла, затвердела. В такие дни, как сегодня, при безветренной погоде, кажется, будто можно перейти с того берега на этот аки посуху.

Вы в домике пана Роберта остановились? Наверное, не ночью приехали, я бы услышал. Всю ночь не спал, услышал бы. Ночью даже самый слабый звук по воде далеко разносится. Я только под утро заснул. Рассвет уже занимался, я в окно выглянул, но вас еще не было. А потом заснул, сам не знаю когда. Вас туман в дороге задержал? А здесь тумана не было. Осенью, правда, случаются такие туманы, что иной раз трудно пробиться. Едешь-едешь – и вдруг белая стена.

Я тогда за границей жил и как-то раз, осенью, примерно в эту же пору, решил сюда съездить. Осенью, когда здесь никого не будет. Тоже в домике пана Роберта собирался остановиться. Пан Роберт сказал мне, где ключ. Под террасой, у балки, на гвоздике. Вы тоже там взяли? Ну вот. До этого я здесь был всего раз, в сезон, в выходной день. Мы тогда вдвоем с паном Робертом приехали. А в этот раз не получилось у него. Естественно, я могу воспользоваться его домиком, сказал он, когда я ему позвонил, он-то сам, к сожалению, приехать не сможет. Рассказал мне, где что лежит, ну, и где ключ.

Когда я пересекал границу, уже смеркалось, так что я рассчитывал добраться до места ночью и, возможно, до утра еще немного поспать. Пока ехал по главной дороге, все было хорошо: ночью вызвездило, луна, видимость неплохая. Но потом я свернул на одну проселочную дорогу, на другую – и тут стал опускаться туман. Сначала редкий и лишь кое-где плыл такими полосами, время от времени перегораживая путь. Но свет противотуманных фар еще хорошо помогал. Я, можно сказать, довольно быстро ехал. Однако с каждым километром эти полосы сгущались. А через некоторое время будто стены тумана начали вырастать на дороге. Хоть что-то видно только там, где фонари есть, в населенных пунктах. А едва выезжаешь за их пределы – погружаешься в густой туман. Причем с каждым разом он становился все гуще и гуще. Туман был передо мной, надо мной, по бокам, сзади. Словно весь мир исчез, остался один туман. Я и такой свет включал, и сякой, ничего не помогало. Я ведь знаю, что дальний – самый бесполезный. При дальнем сразу белая стена встает перед капотом. В такую погоду нужны или фары ближнего света, или противотуманные. А еще лучше, чтобы кто-нибудь приоткрыл дверцу и смотрел на дорогу, подсказывая тому, кто за рулем. Но я один ехал. К тому же ни одной машины ни сзади, ни спереди. Потому что можно еще договориться, чтобы по очереди первым ехать. Задние красные габариты – лучший проводник, когда туман. Так что иногда я даже не был уверен, в самом ли деле еду по прямой и не окажусь ли через мгновение в канаве, не врежусь ли в дорожный знак или в дерево. Честно вам скажу, никогда прежде не приходилось мне ездить в таком тумане. Проехав немного, я останавливался, выходил из машины подышать. Разомнусь – сажусь обратно и еду дальше.

И вдруг вижу: по обеим сторонам дороги мерцают какие-то странные тусклые огоньки. Что это может быть? Сначала редкие – в одном месте, в другом... Нетрудно было догадаться, что огоньки – из окон, хотя сами окна едва различимы, а дома – еще меньше, только контуры маячили в тумане. Я догадался, что проезжаю какой-то небольшой городишко, тем более что этих огоньков прибавилось, они встречались все чаще и вскоре образовали с обеих сторон светящиеся цепочки, и теперь я ехал словно бы по аллее. Ехал – это преувеличение, скорее, полз! Туман передо мной по-прежнему был очень плотным.

И вдруг из этого тумана перед самым капотом нарисовались две фигуры. Мужские – разглядел я. Не успел посигналить и вдавил, что есть мочи, педаль тормоза. Меня прошиб пот, сердце билось так, что его стук разносился по всему салону. Я был уверен, что мужчины бросятся к машине, начнут стучать в окна, выламывать дверцы, а меня обзывать последними словами. И будут правы, хотя они сами шли прямо по середине дороги. Но представьте себе: эти люди вообще не заметили автомобиля. Видимо, они ссорились, потому что до меня донеслись хриплые возбужденные голоса. Мужчины размахивали руками, толкались. Похоже, в этом тумане мне еще предстояло стать свидетелем драки.

Я чуть приоткрыл окошко и включил на полную громкость приемник, по которому как раз передавали какую-то зажигательную, ритмичную мелодию: думал, они услышат и уступят мне дорогу. Но они не услышали. Постояли, раскачиваясь, а потом приникли друг к другу, слились в дружеском объятии и принялись целоваться. Вдрызг пьяные, они не падали только потому, что держались друг за друга.

В конце концов я посигналил – раз, другой, и, о чудо, они разняли руки и разошлись по обочинам. Я уже было поставил ногу на газ, когда они внезапно развернулись, пошли обратно и снова начали обниматься. Так и стояли, пошатываясь, но в обнимку, словно решили не расставаться, а упасть прямо тут, на дороге, чтобы хорошенько проспаться. Но, на мое счастье, в конце концов все-таки сдвинулись с места и, взявшись за руки, пошли по самой середине проезжей части куда-то вперед, в этот туман. Я тоже тронулся с места и потихоньку двинулся за ними в надежде, что, может, мне удастся их объехать, если один другого перетянет на какую-нибудь из обочин. Но как только один начинал тянуть к себе, второй тут же отклонялся в свою сторону. Так они и шли, зигзагами, да еще то и дело останавливались, чтобы похлопать друг друга по плечу, потрясти или дернуть за руку. А вместе с ними приходилось останавливаться и мне.

В какой-то момент над дорогой возникла из тумана арка. Скорее даже высветилась. Такие же тусклые огоньки, как те, из окон, очерчивали ее, начиная с обочины, цепочкой поднимались до самого верха, и прямо над дорогой эта линия заканчивалась. Вторая половина была темной: наверное, перегорели лампочки или, может, провод оборвался. Слева светились слова: «Добро пожаловать». Надпись, вероятно, была длиннее, но продолжение ее погасло вместе со второй половиной арки.

Мужчины остановились под этой аркой. Уже не обнимались, не трясли друг друга и не хлопали по плечу, просто обменялись рукопожатием, и у меня появилась надежда, что они наконец-то разойдутся. Правда, они долго не могли разнять рук, словно сомневались, сумеют ли поодиночке удержаться на ногах. Но все-таки решились и исчезли по разные стороны дороги.

Я вздохнул с облегчением. Но поехал не сразу. Вышел и несколько минут постоял, чтобы немного успокоиться. От прохладного тумана мне полегчало. Я сел в машину и потихоньку тронулся с места. Однако не успел проехать и нескольких десятков метров, как они снова выплыли из тумана на самую середину дороги. Я уже не знал, что делать. Остановился. Однако тут они, видимо, заметили машину, потому что, продолжая обниматься, оглянулись, хоть и не без труда. Я опустил стекло, высунулся:

– Добрый вечер. Вы не могли бы?..

Они начали корчить какие-то рожи, будто успокаивая меня: мол, сию секунду освободим дорогу. И действительно двинулись вперед, описывая восьмерки. Я решил подождать. Поймал по радио какой-то концерт, немного послушал и только после этого поехал. Душа уходила в пятки, я изо всех сил вглядывался вперед, не будучи уверен, что они снова не вынырнут из этого тумана посреди дороги. Не поверите, но я уже как-то к ним привык. Мне даже стало их не хватать.

Вскоре огоньки закончились, и я немного прибавил скорость. Через несколько километров почувствовал себя настолько уставшим, что, увидев слева светящуюся надпись «Отель», тут же остановился.

В отеле было тихо, хозяин любезный. Он отговорил меня ехать дальше. Такой туман, такой туман... Как вы поедете? Выспитесь, отдохнете, туман рассеется. Номера у нас удобные, недорогие. Может, хотите чего-нибудь горячего? – так мы подогреем. Или, может, пива выпьете? О, пиво теперь – на любой вкус. Даже заграничное есть. Или чего-нибудь покрепче? Комнату для вас сейчас приготовят. Сегодня много народу было.

– А огоньки в окнах? Арка? – неосторожно спросил я. – Это из-за тумана?

Он взглянул на меня подозрительно:

– А вы откуда?

– За границей живу.

Он успокоился:

– Крестный ход был.

Но, честно говоря, я всю ночь глаз не сомкнул. Все думал – ехать дальше или повернуть назад. А вы хорошо спали? Потому что когда я проснулся, ну, то есть когда собаки меня разбудили, и посмотрел в окно раз, другой, – вас видно не было. Машина стояла, так что я догадался – кто-то приехал. Только удивился: в такое время, осенью, кто это может быть? Тем более, смотрю: машина чужая, здесь ни у кого такой нет. Что за марка? Так я и думал. У меня тоже когда-то такая была. Быстрая, как молния. И чтобы сломалось или испортилось что-нибудь – никогда. Едва зеленый загорится, я уже вон где, а другие только с места трогаются. Педаль газа нажмешь – машина чуть не сама вперед прыгает. Мало кто мог обогнать меня на шоссе. Мне нравилось быстро ездить. Быстро ездишь – быстро живешь. Быстрая жизнь, казалось мне, обязательно короче. Бояться? А чего? Ну вот разве что... Да и нет причин так уж цепляться за эту жизнь. Во всяком случае, что касается моей. Да, штрафов я в свое время заплатил немало. Однажды у меня даже на год права отобрали. Аварии? А как же без аварий? Все как в жизни. Раз ногу сломал, вот здесь. В другой – ключицу, еще – три ребра, и сотрясение мозга было. Как-то машину пришлось резать, чтобы меня достать. А я при этом, представьте себе, – целехонек. Небольшие ушибы, царапины, и все. Повезло? Может быть. Хотя не знаю, что это вообще значит – везение? Только после того, как меня ревматизм скрутил, я три года вообще за руль не садился и потом уже не гонял.

А номер какой у вас? Я не посмотрел, а ведь надо записать. Я все машины записываю, которые сюда приезжают. И не только номер. Марку, модель, цвет. Хозяев домиков – нет. Их я с самого начала записал. Если только кто-нибудь поменяет машину. А так всех записываю. В сезон к тем, у кого здесь домики, приезжает много знакомых. Иной раз я и регистрационное свидетельство проверяю, и автомобиль осматриваю: нет ли где вмятин, царапин. Со знакомыми тоже по-разному бывает. Вроде бы и знакомый, а потом окажется не пойми кто. А на свидетелей, случись что, полагаться нельзя. У десяти свидетелей и цветов будет десять, и моделей десять, и марок столько же, не говоря уже о номерах. Не доверяю я свидетелям. И когда приехал, уехал, в котором часу – тоже записываю. У меня для машин отдельная тетрадь есть. Еще одна для домиков: кто приезжал, когда, надолго ли, сколько человек. И третья – для всего прочего. Если хочешь, чтобы был порядок, нельзя все в одно место записывать.

Я сперва не сообразил, что вы у пана Роберта остановились. Только когда вы занавеску на окне отодвинули. Неужели пан Роберт, подумал я. Как-то мне не верилось. Так давно его не было – и вдруг приехал, ну и ну. Уже, наверное, за полдень перевалило, когда вы из дома вышли, верно? Стояли на террасе, оглядывались по сторонам, тут-то я и понял, что это не пан Роберт. Хотя не сразу. Рост примерно тот же, и тоже худощавый. К тому же шляпа немного закрывала лицо. Собаки начали дверь царапать, проситься на улицу, тогда я точно понял, что это не пан Роберт. Но не пустишь же их одних к чужому человеку. Я решил подождать, пока вы сами ко мне придете, тогда и расскажете, кто вы, зачем приехали и надолго ли.