Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Иногда я начинал сомневаться, в самом ли деле он саксофонист или просто сидит на этом складе и от скуки воображает, что был саксофонистом, как мог бы воображать, что был кем угодно, только не кладовщиком. Может, он даже когда-то учился играть, отсюда инструмент, но все остальное – просто несбывшаяся мечта. А такие люди иногда становятся адом для самих себя и окружающих тоже пытаются в этот ад втянуть.

Он ни разу не взял в руки саксофон, чтобы показать мне, как надо, если то, как я сыграл, – плохо.

– Я бы тебе показал, но как? – говорил он. – Одной рукой? Я даже квитанции с трудом выписываю. Ты же видел.

Но тогда откуда он знает, что я играю плохо? Плохо, еще раз, повтори. О да, он знал, знал – это я понял лишь годы спустя.

Я ходил к нему месяцев восемь и в конце концов разочаровался. Стал прогуливать, а он день за днем сидел на складе до самого вечера и ждал меня. Почему ты вчера не пришел, почему позавчера не пришел? Четыре дня тебя не было. В последний раз ты был на прошлой неделе, а я все жду.

Я оправдывался, что, мол, авария – все никак не ликвидируем, еще несколько дней на это уйдет. Или что нас задержали на стройке, из-за чего-то там. На той неделе была сдельная работа, план нагоняли. Придумывал причины, а он принимал их словно бы с пониманием:

– Да, на стройке такое случается. Да, случается такое на стройке.

И только через некоторое время спросил:

– Ну как, нагнали план?

– Э-э-э, – промычал я.

– План ты, может, и догонишь, но себя догнать труднее. – В его голосе словно бы прозвучала нотка упрека.

И вот однажды, когда я пропустил всего один раз, кладовщик вдруг говорит:

– Видимо, я ошибся.

Меня это задело, и я уже собирался сказать ему, что больше не буду к нему ходить, когда он заговорил снова:

– Ты не сможешь долго играть и при этом работать на стройке. Пока да. Но со временем придется сделать выбор. А сейчас тебе надо хотя бы из оркестра уйти. Чтобы, по крайней мере, тебя не портили.

– Как это уйти? – Я был потрясен.

Кладовщик встал, начал шаркать по складу, я никогда не видел его таким злым.

– Ну, играй, играй. Когда человек не видит дальше кончика своего носа, он скатывается на дно. Играй, играй. Вам нравятся аплодисменты, да, аплодисменты вам нравятся, не важно кто и за что аплодирует. Тем более что вам сверхурочные выписывают.

Этим он действительно задел меня за живое. Я вам говорил, что они приписывали нам два часа сверхурочных в день. Но я не поэтому играл в оркестре. Не поэтому так много работал. Не поэтому в школе старался, как мало кто. Не поэтому, лишая себя куска хлеба, откладывал на саксофон. Да, он угодил в самое чувствительное место.

И я перестал к нему ходить. Подумал: сколько можно выслушивать, что это не так и то не эдак. Все плохо. Повтори да повтори. Хоть бы раз похвалил. Да еще говорит, чтобы я из оркестра ушел.

Я молча вышел, но признаюсь, сжимал кулаки так, что ногти впились в кожу. И несколько дней работа не шла. Я сжег трансформатор – я, электрик! Уйти из оркестра – стучало у меня в голове. Уйти из оркестра! Да ведь этот оркестр был моей единственной отдушиной. Не говоря уже о том, что мы пользовались все большим успехом. Недавно нас оформили на полставки в оркестре и на полставки на стройке. А через несколько недель мы собирались выступать на бале-маскараде, который устраивала какая-то партийная шишка. Нас отобрали из нескольких оркестров. Все считали это наградой. Не только для нас как оркестра, но и для всей стройки, руководства и так далее.

По этому случаю дирекция купила нам новые костюмы, темные в полоску, новые рубашки, галстуки и даже подумывала о бабочках, но мнения разделились. На этот раз каждый получил также туфли – черные, черные носки и носовой платок. Хотели, говорят, нам еще пальто купить, всем одинаковые, потому что была осень, но денег не хватило. Вы себе не представляете, как мы переживали из-за этого маскарада. Дни считали. Ночь накануне я почти не спал.

Была суббота. За нами приехал грузовик с брезентовым верхом, вдоль бортиков стояли скамейки. Мы сели, нам велели не высовываться из-под брезента. Правда, он был дырявый, но, поскольку запретили, никто не посмел подглядывать. Впрочем, двое в форме сидели сзади и глаз с нас не спускали. Как только грузовик тронулся, они опустили брезент, и мы ехали, точно в темной коробке.

Нам сказали, что ехать часа два. Не факт, что это было так далеко, просто дорога шла то вверх, то вниз, нас подбрасывало, трясло, скамейки съезжали с краев в центр, приходилось крепко держать инструменты. Так что на место мы прибыли, когда совсем стемнело. Я не знаю, что это было за здание. Большое, внушительное, вокруг лес, а может, парк. Больше мы ничего не разглядели. Впрочем, после того как мы вылезли из машины, нам и не дали особо оглядеться. Сразу провели в какой-то коридор в левом крыле, а из этого коридора – в небольшую комнату. Здесь один из тех военных, что нас привезли, доложил другому, с двумя звездочками на погонах: оркестр прибыл и рапортует о готовности играть. Тот приказал снять пальто и шляпы, повесить на вешалку. У меня не было шляпы, только берет. Да-да, я собирался купить шляпу. И купил. С той первой зарплаты, на той первой стройке, куда перешел после того, как мы деревни электрифицировали. Но эта стройка была уже, кажется, четвертой, и ходил я в берете.

Мы всё сняли, как он велел. Из соседней комнаты тут же вышли двое в гражданском, один держал в руке список. Он проверил наши документы, отметил в списке. Другой подошел к пальто, шляпам и моему берету, все пощупал, в каждую шляпу заглянул, берет помял в руках. Потом они проверили нас – не прячем ли мы что-нибудь. Не знаю, что именно, нам не сказали. Но у кларнетиста оказался перочинный ножик, самый обычный. Вы знаете, как выглядит перочинный ножик? Это вообще ножом назвать нельзя, в ладони умещается. Два лезвия, одно побольше, другое поменьше, штопор, тоже складной, консервный нож, может, еще напильник, хотя не помню, делали ли уже тогда ножики с напильниками. В общем, ножик ему велел оставить здесь – после маскарада, мол, вернут.

Сердце у меня замерло, потому что один из этих гражданских вдруг спросил другого:

– А саксофон разве нужен?

И тот, другой, сразу ушел в соседнюю комнату. Долго там сидел, во всяком случае, мне так показалось. Правда, время измеряется страхом, а не часами, даже мгновение может тянуться до бесконечности. Он вернулся, кивнул, но я не почувствовал облегчения, только весь вспотел. Они внимательно осмотрели все инструменты. Потрясли скрипки – не гремит ли что-нибудь внутри, похлопали по барабану – звонкий ли звук, заглянули в раструб моего саксофона. Потом спросили, привезли ли мы список мелодий, которые собираемся играть. Как мы могли не привезти, если они заранее его запросили? Отдали им список. А привезли ли мы ноты? Есть ли к каким-нибудь мелодиям слова? Нас не предупредили, что кто-то будет петь, поэтому мы удивились. Они пояснили, что дело не в пении. Разумеется, ноты мы привезли, хотя то, что обычно играли, знали наизусть. Но все равно брали с собой ноты, потому что, когда оркестр играет по нотам, это выглядит более солидно.

Дольше всего они тянули с этими нотами. Один посмотрел, передал другому. Тот другой, похоже, разбирался, потому что просматривал одну страницу за другой, и по его глазам было видно, что он действительно читает ноты. Две или три страницы даже придержал, снова вышел в соседнюю комнату и долго не возвращался. Теперь действительно прошло много времени. Мы подумали, что, может, им что-то не нравится, хотя мы подобрали только те мелодии, которые часто играли на всяких мероприятиях, на танцах.

Наконец он вернулся. Отдал нам ноты. Сказал, что все в порядке. Как выяснилось, ни одну мелодию играть нам не запретили. Но когда мы потом проверили, не перепутан ли порядок страниц, вверху каждой оказалось от руки написано: утверждаю и стояла чья-то неразборчивая подпись.

Этот военный со звездочками сказал: идемте. И повел нас по одному коридору, потом по другому, в зал. Перед дверью велел остановиться и вошел первым. Не знаю почему. Может, чтобы сообщить кому-то, что оркестр уже стоит за дверью. На каждом шагу кто-нибудь перед кем-нибудь отчитывался. С места нельзя было сдвинуться, чтобы кто-нибудь не отчитался о прибытии.

Перед тем как садиться в грузовик – когда за нами приехали, – один из этих двоих военных, которые потом сидели сзади и следили за порядком, сперва нас построил, потом отрапортовал другому, сидевшему в кабине рядом с шофером, что оркестр готов к отбытию. И только тогда опустил бортик и приказал забираться в кузов грузовика.

Через некоторое время он вышел из зала, выстроил нас по порядку: скрипка, альт, кларнет, труба, тромбон, барабаны и я, саксофон. Не знаю, потому ли, что я был младше всех, или из-за того, что саксофон.

Входя, мы должны были что-то сыграть и только потом занять свои места. А теперь представьте себе, что вы входите в огромный ярко освещенный зал: серпантин, воздушные шарики, а людей не видно, одни маски. Кто-то воскликнул:

– Браво, оркестр!

Раздались жидкие аплодисменты, и кто-то еще дважды произнес:

– Браво! Браво!

Оказалось, что мы опоздали. Но ведь не по своей вине. Признаюсь, мне это было непонятно. Тут нас ждут те, кто собирается веселиться, а те нас проверяют, словно им на этих наплевать. Я подумал – неужели те важнее, чем эти? Ведь это из-за тех мы опоздали, они нас так долго проверяли. Может, поэтому на них не было масок, а эти здесь в масках.

Маскарад как маскарад. Обычный вечер с танцами, только в масках. Одни танцевали, другие выходили в соседний зал, где, видимо, ели и пили. Нам не было видно – у дверей стоял кто-то в гражданском и за каждым сразу закрывал дверь. Но возвращались они почти все пошатываясь. Так они то танцевали, то выходили. В масках ли они ели и пили или без, я вам сказать не могу. Нас даже поужинать туда не пустили. Отвели в другой зал, где в очередной раз отрапортовали, что оркестр в количестве семи человек на ужин прибыл. И нам принесли семь порций.

Я впервые увидел, как люди отдыхают в масках. И не переставал удивляться. К тому же у этих маски были одинаковые – у мужчин, у женщин, словно им такие выдали. Маски закрывали лица целиком, для рта, носа, глаз были оставлены щелки, получалось, что вместо лиц – только эти щелки.

Позже за границей я часто бывал на маскарадах, но маски там всегда носили разные. Даже в маске каждый хотел чем-нибудь отличаться от других. Уж не говоря о том, что маски были разноцветные, блестящие, золотистые, серебристые. И разной формы: звезды, луна, сердечки. Или узенькие, только на глаза, а еще иногда – глаза, нос, рот открыты, а все остальное закрыто. Плюс разные костюмы. А здесь и костюмы тоже одинаковые, во всяком случае, мало отличались друг от друга. И маски одного цвета, черного.

Я задумался, как можно в таких масках танцевать. Ни улыбнуться друг другу, ни удивиться, ни какую-нибудь гримасу состроить через эти щелки. Говорить-то они, наверное, могли, но ведь и голос получается неизвестно чей. А в танце лица льнут друг к другу.

Может, именно поэтому они все чаще уходили в тот зал, где были еда и напитки. А возвращаясь, все больше пошатывались. Некоторые уже плохо стояли на ногах. Иногда на танцполе оставалось всего две-три пары – остальные ели и пили. Там делалось все более шумно, а мы играли для этих двух или трех пар. Бывало, что ни одной пары не оставалось, но мы все равно играли.

В один из последних перерывов я пошел в уборную. Услышал, что в соседней кабинке кто-то есть. В этом не было ничего необычного, но человек разговаривал, словно обращаясь к кому-то. Я прислушался: он говорил невнятно, бормотал; видимо, уже здорово пьян, подумал я. Меня только удивило, что тот, другой, ничего не отвечает. Стенки кабинок не доходили до пола, так что я наклонился и еще больше удивился, потому что увидел только одну пару обуви. Не лакированные туфли, а обычные ботинки со шнурками.

– Ну что, построим мы новый, лучший мир, как ты думаешь?

К кому же он обращается? Правда, иной раз бывает, что, размышляя о чем-то, начинаешь разговаривать сам с собой. Вы правы, человек для себя – лучший собеседник. Мне кажется, даже когда мы говорим с другими людьми, – в сущности, обращаемся к себе.

Во всяком случае, от любопытства у меня дух захватило. Тем более что мужчина упомянул новый, лучший мир, в который я тоже верил. Вдруг он повысил голос и почти закричал:

– Чушь! Ни мы, ни они! Все это ерунда, мой дорогой.

Я забрался на унитаз, ухватился руками за верхнюю часть перегородки, осторожно подтянулся – примерно до подбородка, и увидел такую картину. Перед унитазом стоял мужчина, никого больше в кабинке не было. Маска сдвинута на макушку, так что сверху я видел только ее. Тем более что он немного склонился вперед, руку держал у ширинки, куда-то туда смотрел и туда же бормотал, покачиваясь:

– Социализм, капитализм, все это чушь собачья. Ты – сила. На тебе мир держится. Хотя что ты такое? Ну сам скажи, что ты такое? Сидишь себе в штанах. Место тихое, уютное. Можно сказать, идеальное пристанище. Иной раз сам бы там спрятался, если бы мог. И ведь есть от чего прятаться. О да, есть от чего. Ну помоги же мне, а то проссаться не могу.

Простите, это я так, между нами, мужчинами, повторяю то, что он тогда сказал. При женщине ни за что бы не стал. Мне хотелось увидеть его лицо, но он ни разу не посмотрел наверх. Даже словно еще больше наклонился вперед. Правда, по лицу я все равно не сумел бы определить, кто это. Я ведь даже не знал, где мы находимся, где играем, для кого, кто эти люди, которые тут отдыхают, все ведь были в масках. Да еще привезли нас в закрытом грузовике и велели не высовываться.

Ладони, которыми я держался за верхнюю часть перегородки, уже горели, мышцы устали. Поэтому я так же осторожно слез на сиденье унитаза, потом тихонечко на пол. Думал, не спустить ли воду, чтобы он понял, что рядом кто-то есть. Но любопытство меня удержало. Сами видите, даже о себе трудно сказать, как себя поведешь в той или иной ситуации. Я решил просто кашлянуть. И кашлянул, но это не возымело никакого эффекта. Мужчина вроде даже повысил голос:

– Эх, не жизнь у тебя, а малина. Единственная проблема – в левой штанине окажешься или в правой. А занеможешь – так никто тебя отсюда не выгонит. Дай нам всем, не буду говорить кто, такое пожизненное заключение. А я, видишь ли, даже в завтрашнем дне не уверен. Ни в чьих словах не уверен. Все в масках: как угадать, кто какие слова говорит? И какие что означают? Какие – приговор, а какие – здравица? Приходится остерегаться каждой маски. Что, ты куда-то смотришь? Может, в будущее? У тебя ведь нет глаз. Ты бы хотел меня увидеть? Не стоит. Вот, стою над унитазом и из-за тебя проссаться не могу. Я тебе скажу: слишком много человеку приходится думать. Ты всего не знаешь. Если бы ты знал... Иногда жить не хочется. Но какое тебе до этого дело? У тебя только одно в голове. Хотя это вроде моя голова. Но если честно – разве она моя? Почему моя? Оттого, что я ношу ее на своей шее? О, это еще не доказательство, что она моя. Тебя я тоже ношу в своих штанах, но мой ли ты? Я этого как-то не ощущаю. Скорее это я – твой. Подвешен к тебе, чтобы было кому тебя носить, перекладывать, вынимать, поддерживать, прятать и так далее. Может, нам было бы лучше существовать по отдельности? Как ты думаешь? И встречаться лишь изредка. Может, тогда мне бы еще чего-нибудь хотелось, кроме этого. Не такое уж это удовольствие, как тебе кажется, – с утра до вечера быть мужчиной. Может, для тебя – да. Но какое тебе дело? Брызнешь и счастлив, а все остальное на мне, всё потом на мне. Не говоря уже о том, что у меня есть и другие обязанности. Конференции, собрания, заседания, совещания. С одного на другое, с другого на третье, четвертое, и так целый день, а иной раз и ночь. Иногда про тебя и не вспомнишь, вот что у меня за жизнь. Чистый, можно сказать, парадокс. Знаешь, что такое чистый парадокс? Вроде бы ты и я – это целое. А на самом деле – ни черта. Если таков этот новый, лучший мир, то мне с ним не по пути. А может, меня там уже и нет, как ты думаешь? Что с того, что я ссу? Это не доказательство существования. И, как видишь, я без твоего разрешения даже на это не способен. Ну, помоги же мне. Эх ты... Знаю я, чего тебе хочется. И даже понимаю. Но ты только подумай... С маской? А знаешь, кто может оказаться под этой маской? Не знаешь. И я не знаю. Воздержись. Надо как-то пережить этот маскарад.

Наконец я спустил воду и вышел из кабинки. Он вышел вслед за мной, но уже в маске.

9

Вы впервые в этом мире? Так всему удивляетесь. Удивляетесь-удивляетесь. Не приписываю. Просто слушаю то, что вы говорите. О, даже ваши руки, я вижу, удивляются фасоли. Вы бы не смогли бриться опасной бритвой. Бритва требует холодных рук, безразличных к тому, что происходит внутри. Какая-нибудь неожиданная реплика – и вы порежетесь. Вы когда-нибудь брились опасной бритвой? Никогда? Наверное, электрической бреетесь. Вообще не бреетесь? Как это возможно? Вот видите, теперь я тоже удивляюсь. Но это как раз то, чему еще можно удивляться в этом мире. Правда, лицо у вас, вижу, гладкое. Может, теперь какие-то новые способы есть. Тогда вы, наверное, и не знаете, что такое опасная бритва. Я держу ее здесь, в ящике. Где-то есть и кисточка, и крем для бритья, и после бритья какой-то лосьон. Я мог бы вас побрить. Ничего, что нет бороды, но вы бы убедились, насколько приятно бриться опасной бритвой. В этом только на своем собственном лице можно убедиться. Боитесь? Чего? Я не понимаю.

Нет, я больше опасной бритвой не бреюсь. Из-за рук, уже не сумел бы. Но брился много лет, пока ревматизм ко мне не привязался. Это не так уж сложно. Я сам научился. В детстве нагляделся, как брились мой отец, дед, дядя Ян. Дядя Ян брился особенно тщательно. Всегда дважды. Побреется, снова намылит и еще раз побреется. Говорил, что у него угловатое лицо, поэтому, чтобы хорошо выбрить все впадины и неровности, приходится делать это дважды. Руки у него уже дрожали, но он всегда брился опасной бритвой. Бывало, порежется, кровь течет по лицу, обычно возле кадыка, но все равно обязательно два раза. Каждое утро. Хотя накануне того дня, когда он повесился, дядя Ян побрился вечером – я точно помню. Никто не обратил на это внимания, хотя он никогда не брился по вечерам. Дядя Ян еще тогда порезался, пришлось останавливать кровь квасцовым камнем.

Не потому, что бритва была тупой, он ее правил перед каждым бритьем. Сначала на камне, потом на поясе. И еще проверял, достаточно ли острая. Если недостаточно, то правил дальше. А знаете, как лучше всего проверить, острая ли бритва? Вырвать волосок, взять двумя пальцами, вот этими, и провести по нему бритвой.

Сейчас. Возьму бритву, покажу вам. Это хорошая бритва, из шведской стали. Самые лучшие всегда были из шведской стали. Я из-за границы привез. Храню на память о том, что когда-то брился опасной бритвой, такие у меня были ловкие руки. Время от времени вынимаю, правлю на ремне, так что она острая. Бритва должна быть подобрана специально под вашу щетину, тогда она лучше всего бреет. Жесткая щетина любит мягкую сталь, мягкая – твердую. Ну и лицо свое нужно знать. Тогда не порежешься. Лучше всего свое лицо узнаёшь, когда бреешься опасной бритвой. В этот момент вы ближе всего к своему лицу. Уж поверьте. Электробритвой бреешься и думаешь о чем-то другом. Опасной бритвой так не получится. Даже если порежешься и кровь идет, понимаешь, что это твое лицо. Отчетливее, чем когда видишь его в зеркале.

Вот смотрите. Выдергиваю у себя волосок. И в воздухе, желательно на свет, провожу бритвой. Не резко. Легонько. Если слишком резко, то даже тупая бритва волос порвет. Порвет, но не рассечет. Так всегда проверяли. Теперь вы вырвите у себя волосок. Попробуем на вашем, сами убедитесь. Что, жалко? Всего один волосок. Сколько их по утрам выпадает, когда мы причесываемся... А уж когда голову моем... Один волосок – это даже не больно. Тогда позвольте мне, я вырву. Боитесь дать мне даже волосок вырвать? Ну, теперь я уж совсем ничего не понимаю. Не доверяете? А пришли ко мне за фасолью!

Я начал бриться еще в школе. Время от времени. У меня только пушок на подбородке пробивался. Но поскольку старшие уже брились, то и мы, молодежь, не хотели отставать. Брили друг друга, а бритву занимали у вахтера. Не за так, разумеется. Приходилось каждую субботу двор подметать и улицу перед домом, а зимой чистить снег. Бритву я себе купил, только когда стал на стройке работать. Во время электрификации деревни я еще одалживал у соседей. На саксофон копил деньги – жалко было тратить на бритву.

Так удачно сложилось, что в соседней деревне кузнец делал бритвы из танковых подшипников. Вы себе не представляете, что это были за бритвы. Только те, что из шведской стали, могли с ними сравниться, да и то не уверен. На полях еще стояли разбитые танки, оставшиеся с войны, он вынимал из них подшипники и делал бритвы. На вид, правда, топорная работа, ручки грубые, корявые, из вяза или акации, но лезвие само щетину снимает.

Я купил две, одной брился, а вторую держал про запас и подарил потом тому кладовщику, который меня учил играть на саксофоне. Как я вам уже говорил, он не хотел брать деньги за уроки, и я подумал, что хотя бы бритву ему подарю. Когда я перестал к нему ходить, он хотел мне ее вернуть.

Нет, с тех пор даже если нужно было взять какую-нибудь деталь, я просил коллег сходить на склад. Не помню, сколько это продолжалось. Но однажды я шел мимо склада, кладовщик, видимо, меня заметил, начал стучать в окно, но я сделал вид, что не слышу. Подумал: небось снова хочет сказать, что мы плохо играли. Неделю назад праздновали Женский день. Торжественное собрание, мы выступали в художественной части. Я его видел, он сидел в последнем ряду. Речи, цветы, шоколад, чулки для женщин. Строительство все тянулось, планы срывались, но торжественные мероприятия непременно устраивались несколько раз в год. Лучше всего был Женский день.

Я уже миновал склад, когда он меня окликнул. Стоит в дверях и зовет:

– Что ты притворяешься, будто не слышишь?! А еще саксофонистом хочешь быть! Иди-ка сюда!

Я вернулся, подошел.

– Чего вы хотите?

– Я куплю у тебя этот саксофон, – говорит он.

– Какой саксофон? – Я не понял, потому что никакого саксофона у меня не было. Он велел не откладывать, я и не откладывал. Тот, на котором я играл в оркестре, мне выдали на стройке временно. А тот, на котором он учил меня по вечерам, был у него.

– Тот, что раньше был моим, – отвечает.

– Так он и сейчас ваш, – говорю. – И он по-прежнему у вас.

– У меня, но он твой.

– Как это мой? – Я все еще не понимал, о чем он.

– Твой. Я его тебе отдал. Я давно собирался сказать, но все не было подходящего случая. А сейчас я бы хотел его у тебя купить. Возьми, это аванс. – И сует мне пачку купюр. Я убрал руку, но он перехватил, сунул мне деньги и еще прижал моими пальцами. – Возьми.

Признаюсь, из моей руки словно все силы вытекли, кровь вытекла. Я стоял и не знал, что делать, что сказать. Одна купюра выпала, кладовщик наклонился, поднял.

– Потеряешь. Пересчитай, верно ли. Должно быть столько-то.

Я даже не услышал сколько. Слышал только собственное сердце – как оно колотится.

В горле у меня что-то сжалось.

– Остальное я тебе буду понемногу выплачивать. Каждый месяц с зарплаты. Не волнуйся, выплачу все до последнего гроша. Столько, сколько он стоит. Я не хочу дешевле. Не стану тебя обманывать. Я никогда в жизни никого не обманул. Столько, сколько он стоит. А он немало стоит. Каждый месяц с зарплаты. Если не веришь, вставай каждый месяц в очередь в кассу прямо за мной. И прямо у кассы, как получу, буду тебе отдавать. Каждый месяц. Сразу много отдать я не могу, зарплата небольшая, а сам понимаешь, надо и на жизнь что-то оставить. Но каждый месяц. Строительство еще идет, если так работать – еще надолго затянется, успею тебе все выплатить. А если вдруг раньше закончат, склад все равно останется. Куда ж без склада? Они обещали, что подержат меня до пенсии. А если до пенсии не успею, тоже не бойся. Я все продумал. Ты мне напишешь, где живешь, и я буду высылать каждый месяц. Даже за перевод стану сам платить, чтобы ты свои не тратил. Я думал, не занять ли в кассе взаимопомощи, но лучше бы каждый месяц, если ты не против. Один долг в два места выплачивать – это я не люблю. Тогда у тебя словно бы два долга. А нет ничего хуже, чем запутаться в долгах. Жизнь – это и так долг, даже если ты никому ничего не должен, ни у кого ничего не брал.

Разумеется, я ничего у него не взял. Ну а как вы думали? Он хотел купить у меня свой собственный саксофон. Кладовщик умер примерно через полтора года после того разговора. Строительство еще продолжалось. Кто-то пошел на склад, кладовщик выписывал квитанцию, оставалось поставить подпись, и вдруг он упал головой на стол. И все. Но карандаш из рук не выпустил, представляете? Словно хотел за свою смерть расписаться, что согласен.

О, подпись – серьезная штука. Особенно когда расписываешься за собственную смерть. Почему бы человеку не расписываться за свою смерть? Всю жизнь расписываемся за всякую ерунду. По делу, не по делу... Больше частью не по делу. Вот бы посчитать, сколько раз за жизнь человек ставит свою подпись. Словно должен постоянно подтверждать, что это он, а не кто-то другой вместо него. Словно это вообще может быть кто-то другой – скажем, вместо вас или вместо меня. Так почему бы и за смерть не расписаться? В конце концов, это наша смерть. Мне кажется, она не должна останавливать руку. Смерть ведь заинтересована в том, чтобы получить расписку.

Говорите, что, рождаясь, человек не расписывается в том, что хочет родиться. Ну, это понятно. Мало кто захотел бы рождаться, если бы это от подписи зависело. Смерть – другое дело. Хотя бы перед лицом смерти человек должен быть свободным. Во всяком случае, что ей стоит подождать минутку? Что такое эта минутка для смерти? Вы так говорите, как будто речь идет только о видимости. Так я вам скажу, что, даже если так, видимостью не стоит пренебрегать. Когда правда не на нашей стороне, остается, к счастью, видимость. Иной раз от целой жизни только видимость и остается – что человек жил на этом свете.

Все эти полтора года я к нему ходил. То есть получилось так, что сегодня мы еще занимались, а назавтра он умер. Я старался гораздо больше, чем раньше. Почти каждый день, если нас не задерживали на стройке, сразу после работы мылся, переодевался, что-нибудь перекусывал, а иногда и нет, и шел к нему. Он всегда ждал меня, иногда задремывал, положив голову на стол. Но как только я входил, сразу поднимал.

– А, это ты. Я уж думал, что ты не придешь – жалко даже один день пропускать.

Мелом нарисовал на полу круг, в котором мне следовало стоять. И еще один такой же для себя, на некотором расстоянии – там он сидел на своем стуле.

– Я рассчитал, что отсюда досюда самый лучший звук. Я буду тебя слышать лучше всего. Склад – это не концертный зал. И даже не ресторан. Навезут труб, жести, кабелей, шин и еще бог знает чего – сразу звук меняется.

Он принес ноты. Сделал для меня пюпитр. Когда я приходил, пюпитр уже стоял в этом моем круге, а на нем ноты.

– Начнем с того, что я приготовил, – предупреждал он меня, чтобы я не вздумал переворачивать ноты. Потом ставил стул в один круг, а мне велел встать в другой. – Только держись прямо. Не так, как в вашем оркестре, все вкривь и вкось.

Он всегда отпускал какую-нибудь шпильку в адрес нашего оркестра. Я подозревал, что это новый способ отлучить меня от него. Словно бы мимоходом, мягко, потому что уйти – этого он больше ни разу не потребовал.

Ноги у меня иногда дрожали от усталости – на стройке за целый день не присядешь, и он тоже не позволял, ни на минуту. На складе был второй стул, и кладовщик, пока выписывал квитанцию, предлагал сесть. Но когда я приходил к нему на урок, тот стул всегда стоял в другом конце склада.

– Стой, стой, – повторял он. – Когда стоишь, диафрагма лучше работает, больше воздуха поступает в легкие. О, дыхание при игре на саксофоне имеет огромное значение, а ты дышишь совсем неглубоко, поэтому и выдох плохой. Уж не говоря о том, что саксофонисту нужны крепкие ноги, крепкая шея, да и весь позвоночник, тогда он и играть будет свободнее. Может, иной раз до утра играть придется, если люди захотят – ты ж не станешь жаловаться, что у тебя ноги болят.

Так я вам скажу, что ноги у меня никогда не устают. А иной раз набегаешься здесь... Особенно сейчас, в несезон. Днем, я вам уже говорил, надо непременно три раза обойти все домики, на этом берегу и на том. И хотя бы один раз ночью. В эти моменты я знаю, что выполняю свою работу.

Извините, я попью, в горле пересохло. Когда лущишь фасоль, пыль летит, поэтому. Хотите попить? У меня хорошая вода, из своего колодца. Нет, уже был. Я только велел углубить, почистить. Насос поставил. Трубы в дом провел. Вот, видите, достаточно кран повернуть. Может, все же попробуете? Пожалуйста. Ну как, хороша? Артезианская. Глубокая скважина. Ничто так не утоляет жажду, скажу я вам. Я даже когда кофе пью или чай, выпиваю стакан воды для вкуса.

Когда копали этот колодец, отец привел лозоходца. Привез откуда-то на подводе. Тот все искал, лоза то и дело тянулась к земле, но его что-то не устраивало. Наконец он сказал, что чувствует холод и копать надо здесь.

Из домиков многие ко мне за этой водой приходят. Не нахвалятся: ах, какая вода, какая вода... Вот кто когда воду хвалил, сами скажите. Могли сказать: жесткая или там мягкая. Родниковая вода – всегда жесткая. Чтобы голову помыть или искупаться, собирали дождевую. Животных поили из Рутки. Белье стирали в Рутке. Речная вода тоже мягкая. Перед отъездом они ко мне приходят с канистрами, чтобы хотя бы на кофе или чай в городе себе набрать. По нескольку канистр увозят. К колодцу очередь выстраивается, так что приходится выходить и следить за порядком, чтобы никто без очереди не лез и чтобы всем поровну. Потому что некоторые еще берут в подарок для соседей в городе. Вот ведь дожили – вода в подарок... Обычная вода. Мог ли кто-нибудь подумать, что такое с водой приключится? Я вам скажу: это самый верный показатель того, что произошло с миром. Иногда приходится говорить, чтобы по две-три канистры, не больше, потому что скважина не бездонная. Пойдет песок – потом насос чистить надо. А чтобы скважина снова наполнилась, потребуются минимум сутки.

Ну, хорошая ведь вода, согласитесь. Может, еще стакан? А я выпью. Вот здесь, где я стою, всегда стояли ведра с водой, над ними висела вышивка: «Воды жалеть – кашу не сварить».