Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

15

Со сна это началось или со смеха? Нет, ничего, просто иногда задумываюсь. Вижу, вы удивлены. И ничего удивительного, что удивлены, я и сам удивлен: зачем оно началось? Тем более, я даже не знаю, что именно. Я не ищу никакого начала. Впрочем, существует ли вообще такая вещь, как начало? Даже то, что человек родился, не означает его начала. Если бы все имело начало, дальше шло бы по порядку. А порядка нигде нет. День за днем следуют не по порядку, один вперед другого лезет. И недели, и месяцы, и годы идут не гуськом друг за другом, а, выражаясь по-военному, напирают цепью.

Нет, я не служил. Когда подошел возраст, на работе отстояли. Не потому, что я был электриком, этого мало. Я уже говорил, что играл тогда в оркестре при стройке. Причем на саксофоне. А кроме меня, саксофонистов не было. Они думали перевести кого-нибудь с другой стройки, но никого не нашли.

Но, видите ли, иногда я пытаюсь охватить взглядом свою жизнь. А кто не пытался это сделать?.. Разумеется, не всю, только фрагменты, ведь никто не в силах охватить взглядом всю свою жизнь, даже самую убогую. Не говоря уже о том, что я сомневаюсь, может ли жизнь быть чем-то целым. Каждая расколота, больше или меньше, а зачастую и рассыпана. Такую жизнь уже не получится собрать, а даже если и получится, то что это будет за целое? Это же не чашка или даже какой-нибудь более крупный сосуд. Может, после смерти ее можно попытаться представить как целое. Но кто будет этим заниматься? Только сам человек может себе представить свою жизнь. Не всю, вы правы. Но хотя бы часть. Другой правды нет.

Впрочем, в самом ли деле я размышляю о своей жизни? Зачем мне это? Ведь это не поможет, ничего не вернет, ничего не изменит. Скорее, уж это жизнь думает обо мне, а у меня такой потребности нет. А почему бы жизни не подумать о человеке? Причем ей вовсе не требуется наше согласие. Это также, как со сном. Ты себе снишься, хотя не испытываешь такого желания. И иной раз снишься так, словно не хочешь сниться, хотя это твой сон. И не можешь повлиять на то, как снишься кому-то другому. А в жизни разве иначе?

Что это был за сон? Как бы вам покороче изложить? Ну, не знаю. Не важно. И хотя он приснился мне гораздо позже, но словно бы открыл и воспоминание о том смехе, выцарапывая его из цепи всевозможных событий, а другие, часто более важные, заставляя кануть в небытие. Это еще можно понять. Но одновременно этот смех словно был причиной сна, приснившегося спустя десятилетия. Не единственной, но все же. Почему вы думаете, что такое взаимное влияние невозможно? Я ведь говорю: не я над своей жизнью размышляю, так что не я расставляю по местам причины и следствия. Быть может, они устанавливаются сами. Часто в самый неподходящий момент, когда, например, я иду по лесу и ищу землянику или выношу собакам миски с едой. Или сижу и смотрю на воду. Толпа народу на этом берегу, на том, лодки, байдарки, надувные матрасы, голов в воде – как раньше кувшинок и кубышек в заводи... Действительно, я вам уже говорил. Крики, визги, смех. Так что все мое внимание сосредоточено на этой землянике, собаках или на том, не тонет ли кто-нибудь, не зовет ли на помощь. Согласитесь, это самый неподходящий момент, чтобы человек еще о чем-то задумывался. И все же...

Но простите, я вас перебил. Я слушаю, слушаю. Вы так думаете? Нет, мы никогда не возвращаемся на прежнее место. На самом деле этого места больше нет, туда просто невозможно вернуться. Почему? Потому что, я считаю, покинутые места умирают.

Это только кажется, что они скучают по нам. Не стоит в это верить. За границей, когда я шел в лес – чужой лес, чужие деревья, чужие кусты, тропинки, птицы чужие, а мне все казалось, что я по здешнему лесу иду, по здешним тропинкам, мимо здешних деревьев, и здешних птиц слышу. Так что я перестал ходить в лес. Все места вне человека – уже не те. Единственное место человека – в нем самом. Не важно, здесь мы или там или вообще где угодно. Сейчас или когда-то еще. Все, что снаружи, – лишь иллюзия, обстоятельства, случайности, ошибки. Человек – сам для себя место, особенно то, последнее.

Я вас не так понял? Видимо, мы о разных вещах говорим. Об одном и том же? Тогда почему вы только сейчас пришли? Почему не тогда? Были и другие подходящие моменты. Мне бы не пришлось притворяться. Это правда, нам всю жизнь приходится притворяться, чтобы жить. Ни одного момента нет, когда мы не притворяемся. Даже перед самими собой притворяемся. Наконец наступает момент, когда нам больше не хочется притворяться. Мы устаем от самих себя. Не от мира, не от людей – от самих себя. Просто я не думал, что это время уже пришло.

Я вас с кем-то перепутал? Не думаю. Поначалу, возможно, да. Ведь раз вы пришли за фасолью... за фасолью мог прийти и тот, и другой, и еще много кто. Так что можно было предположить, что мы уже где-то встречались. А почему бы вам не быть в пальто и в шляпе? Осень, холодно. Того и гляди, начнутся заморозки. В это время, в несезон, кто еще мог прийти сюда, ко мне, тем более вот так, как ни в чем не бывало, словно в гости. Время от времени лесник навещает. Или кто-нибудь с плотины является с проверкой – тоже заходит, хоть и не всегда. Первого числа почтальон привозит письмо с деньгами от пана Роберта – заглянет и тут же обратно. В последний раз он мне сказал, что больше не будет возить, потому что у него велосипед сломался, придется мне самому на почту ездить. А больше и некому.

Хозяева домиков? Приезжают, да. Но ко мне тоже не все заходят. Впрочем, они редко появляются – знают, что все в порядке. Я не имею в виду тех, кто иногда привозят сюда... Ну, эти, понятное дело, ко мне не заглядывают. Наоборот. Стараются, чтобы их было не видно и не слышно. Эти обычно приезжают поздно вечером. Думают, что я уже сплю, потому что у меня свет не горит. А я все вижу и слышу, просто, как я уже говорил, в эти дела не вмешиваюсь. Но ведь слышно, что машина подъехала. Когда такая тишина, как сейчас, любой шорох по воде далеко разносится. Сова ухает, так в безветренную погоду – словно в лесу из ружья палят. Кабаны на опушку выйдут – слышно. Впрочем, собаки сразу бегут к двери, так что мне приходится выходить и смотреть, кто там. Близко я не подхожу и на глаза не показываюсь – только проверяю, кто и куда. Собак, разумеется, с собой не беру. Как только хозяева заходят в свой домик, исчезаю. Пока они дойдут от машины до крыльца, я успеваю понять, кто приехал. К домикам я запретил подъезжать. Знаете, что бы тут получилось? Сплошные колеи. И потом, вы сами видели, большинство домиков стоит на пригорках. Еще чего доброго, сползет машина в воду... Кто за это отвечать будет? Я – я ведь сторож.

В это время года только один рыболов приезжает на несколько дней, на недельку. Что-то его все нет, но, может, еще появится. Только бы морозы слишком рано не ударили, а то не успеет порыбачить. Хотя он тоже меня избегает. Не знаю почему. Он купил домик на том берегу, с краю. Ключей мне не оставляет, так что внутрь я не захожу. В сезон его не встретишь, домик стоит пустой. Он появляется примерно в это время – рыбу ловит. Впрочем, ловит ли, не поручусь. Утром садится в лодку и отплывает от берега, то на один конец водохранилища, то на другой. С той стороны берега почти недоступные, заросшие камышом, ольхой, терновником. Он заплывет в эти заросли и сидит в лодке до самого вечера. Вечером свет не включает, может, сразу ложится спать, не знаю. Я даже не знаю, вернулся ли он с рыбалки. Не станешь же ходить и спрашивать, поймал он что-нибудь или нет. Если не поймал, тем более неловко ходить и любопытствовать. Могу только сказать, что сам ни разу не видел, чтобы он что-нибудь выловил.

А может, он вовсе и не ловит? Но тогда зачем ему сидеть целый день в лодке? Даже в дождь. Завернется в плащ, капюшон накинет и сидит под дождем в этой лодке. Удочка у него есть. Иногда он ловит на середине водохранилища, тогда она видна. Торчит из лодки, удочка как удочка. Бывает, вытащит ее из воды, поправит что-то, снова забросит – уж наверное, удочка это у него. Но я ни разу не видел, чтобы рыба на крючке билась, когда он вытаскивает. Разумеется, рыба здесь есть. В Рутке была, так почему в водохранилище не быть? Не такая, как прежде, но есть.

Если бы он с берега ловил, можно было бы хоть подойти, спросить: клюет, не клюет? Посмотреть, не дрогнет ли поплавок. Правда, рыбаки не любят, когда кто-нибудь на их поплавок смотрит. Как карточные игроки. Но он – только с лодки. Иногда, если лодка стоит напротив моих окон, я выхожу и сижу на берегу. С берега не поговоришь. Чтобы спросить, клюет или нет, пришлось бы кричать – всю рыбу ему распугаю.

Не знаю. Знаю только, что рыбак. Я даже не знаю, видит ли он меня, когда я сижу на берегу, а он – в своей лодке, посреди водохранилища. Я-то его вижу. Что ж, если вы кого-то видите, то необязательно, чтобы и он вас тоже. Это как со всем прочим. Другое дело, что рыбак должен постоянно смотреть на поплавок – вдруг клюнет...

Бывает, что над водой стоит туман, особенно осенью, как сейчас, целый день стоит, не рассеивается, тогда лодка исчезает в этом тумане, и я иной раз крикну:

– Эй, вы здесь?!

Могу даже пройтись по берегу, окликая:

– Вы здесь? Здесь?

Ни разу он мне не ответил. Чтобы услышать его голос, я один раз даже специально вышел перед рассветом, когда он еще не успел отплыть, и почти скандал ему устроил: почему, мол, он не вытащил лодку на берег? Ночью поднялась волна, цепь гремела, я всю ночь глаз не сомкнул. Он спал, так что, видимо, не слышал. Сказал:

– Извините.

И больше ни слова.

А знаете, я вот вас слушаю, и ваш голос мне немного его напоминает. О, со слухом у меня пока все в порядке. Хоть это осталось от занятий музыкой. Видимо, я когда-то слышал ваш голос. Ну, скажите еще что-нибудь. Все равно что. Интересно, мы сидим, лущим фасоль, я вас слушаю, а заметил только теперь.

Мне всегда казалось, что я любого человека могу по голосу узнать. Не по лицу – лицо меняется. Лицо чаще всего перестает быть на себя похожим. Никогда нельзя быть уверенным, тот ли этот человек, если смотришь на лицо. Но когда голос слышишь, даже из глубины памяти человек всплывает. И потом, лицо можно скрыть под разными гримасами, масками, ужимками, а голос – нет. Словно только голос в человеке от него самого не зависит. А уж по телефону я словно бы все этажи голоса слышу, от самого высокого до дыхания, до молчания. А как же. Молчание – тоже голос. И слова. Просто это слова, так сказать, утратившие веру в себя. По телефону человек говорит всем собой. Может, если бы я услышал ваш голос по телефону, легче было бы вспомнить.

Да, у меня есть телефон, там, в комнате, только он сломан. В ремонт я не обращался, потому что телефон мне, в сущности, не нужен. Кому мне звонить? Некому. А ко мне, если у кого какое дело, сами приедут. Мобильный, говорите, нужен? Зачем? Да, я вижу в сезон, какая от них польза. Все поголовно с мобильниками в руках. Мало кто разговаривает друг с другом, как мы с вами, – все по телефону. Думаете, так ближе? Люди все больше отдаляются друг от друга. Если бы не тишина, которая возвращается сюда на эти несколько осенних да зимних месяцев, не знаю, как бы я выдерживал.

Я даже подумываю, не написать ли в следующем сезоне объявление: мобильные телефоны оставлять в домиках или выключать. Как в костеле, в театре, в концертном зале. Чем это место от них отличается? Тишина тоже может быть костелом, театром, концертным залом.

Только тишина, не знаю, что еще. О, вы себе даже не представляете, насколько могущественна тишина. Если вслушаться – разумеется, в несезон – в это небо, эту воду, в утра, закаты, в ночь, когда полнолуние, пойти в лес, постоять среди деревьев, кустов, трав, на мху полежать. Если бы вы муравьев послушали... Наклониться над муравейником – конечно, осторожно, чтобы не покусали, – все равно что оказаться в межзвездном пространстве и слушать Вселенную. И зачем человеку куда-то лететь?

Иногда я думаю, что, если бы кому-нибудь удалось сыграть эту тишину, получилась бы настоящая музыка. Я? Да что вы. На саксофоне? Это музыка не для саксофона. Иногда я жалею, что не выбрал другой инструмент. Например, скрипку, как меня уговаривал тот учитель в школе. Но я стал играть на саксофоне. Так случилось, так вышло. И потом, под мою музыку, как вы знаете, люди танцевали. Впрочем, теперь и говорить не о чем, я ведь больше не играю.

Хотя, честно говоря, думаю: если бы я не попал в тот оркестр – стал бы вообще играть или нет? Может, так бы все на школе и закончилось. Не знаю, лучше было бы или хуже, но, во всяком случае, не пришлось это испытать – когда больше не можешь играть.

Что ж, молодость есть молодость. А когда ты молод, откуда знать, что лучше, а что хуже? К тому же не сейчас, а когда-то потом. Об этом никто даже не задумывается, потому что еще не над чем задумываться. Не говоря уже о том, что тогда молодость была в моде. Вы говорите, она всегда в моде. Может быть, но по-разному. Тогда без молодежи ни шагу нельзя было ступить. На каждом собрании, совещании, мероприятии непременно сидел кто-нибудь молодой в президиуме. И в командировку всегда отправляли хотя бы одного. И еще обязательно одну женщину. О молодых говорили, что за ними будущее, что это они строят новый, лучший мир, что все в их руках. Правда, всегда так говорят, а потом молодые стареют и оставляют следующим молодым тот же самый мир, который они застали. О, мир не так легко сдвинуть с места, как нам кажется.

Я даже думаю, не это ли было причиной: возможно, решили, что хорошо бы кому-нибудь из молодежи играть в оркестре. Поэтому, если честно, я еще мало что умел. И вовсе не чувствовал себя молодым. В новый, лучший мир верил, потому что от старого после войны, согласитесь, остались одни развалины. Именно после войны стало ясно, чем была эта война, каким крахом не только человека, но и Бога. Казалось, что человек уже не поднимется, что он перешел все границы, а Бог не подтвердил, что существует. Мне и не надо было ничего понимать. Я сам был тому примером.

Вижу, вы не согласны. Тогда почему вы ничего не говорите? Скажите, вы ведь хотели что-то сказать. Пожалуйста, я слушаю. О, нет. Не только мне казалось, что время Бога прошло. Может, таких слов в моей голове и не было, но молиться я больше не мог. Только иногда, когда меня никто не видел, ни с того ни с сего начинал плакать. Так что я был готов уверовать во что угодно, только бы верить. А что больше всего подходит для того, чтобы верить, как не новый, лучший мир? Тем более что когда я потом работал на стройках, каждая такая стройка была словно частью этой веры. Ведь строили, согласитесь. С простоями, долго, зачастую кое-как, материалов не хватало, того не хватало, этого, воровали – но строили.

Впрочем, не стану с вами спорить. Вы мой гость, пускай вы будете правы. Меня уже мало что волнует. Послушайте, а может, я вас когда-то на фотографии видел? Как раз во времена нашей молодости. Вы не получаетесь на фотографиях? Как такое может быть? Даже тени не остается? И даже светового пятна в том месте, где вы стояли или сидели? Совсем? Вообще ничего? Тогда я тем более не понимаю. Но ведь собаки бы... А они спят спокойно. Сами посмотрите. О, проснулись. Что, Рекс, что, Хват? Приснилось что-то? А мы тут фасоль лущим. Спите, спите. Я вас разбужу, когда придет время.

У меня есть одна фотография. Но я не помню, есть ли вы на ней. Я вам потом покажу. Что за фотография? Я вам рассказывал об этом сне. Рассказывал-рассказывал. Вы еще удивлялись, что мне больше не о чем задумываться. Это было за границей. Мне тогда мало что снилось. Впрочем, как и теперь. Я играл в ресторанах, так что домой возвращался иной раз среди ночи, таким усталым, что даже сны видеть сил не было. Если что-то и снилось, то утром уже не помнил что. А тут однажды ночью приснился сон – словно на экране. Кажется, он еще не закончился, но я уже вскочил, спустил ноги с кровати. Признаюсь, я был не один, женщина тоже проснулась. Спросила встревоженно, что случилось.

– Сон приснился, – говорю.

– Расскажи, – попросила она.

Но что мне было ей рассказывать, если я не был уверен, снится ли мне, что я сижу на кровати, и этот сон – реальность, или наоборот.

– Тебя, во всяком случае, там не было, – сказал я, чтобы ее успокоить. – Спи, еще ночь.

– А женщины были?

– Были.

– Вечно вам другие женщины снятся. – И заснула.

А я продолжал сидеть на кровати и отгонять от себя вопрос, мой ли это сон. И не знал, верить ли мне, что это мой сон.

Осень, как сейчас, я иду по лугу, на голове у меня шляпа. Вы не поверите – та самая коричневая фетровая шляпа, которую я оставил в поезде. Столько лет прошло, я, можно сказать, о ней забыл. Нет, шляпы я как раз носил. Всю жизнь носил. Никаких других головных уборов не признавал. Пожалуй, даже питал к шляпам какое-то почтение. Человек в шляпе всегда вызывал у меня интерес, во всяком случае, больший, чем если бы на нем было что-то другое. Особенно женщина. Женщины в шляпах дольше всего сохранялись в моей памяти. И сам я лучше всего себя чувствовал, когда на мне была шляпа. Словно становился кем-то другим, возвышался над собой, а все окружающее превращалось в фон. Не в том смысле, что я так высоко себя ценил. Наоборот. Я боялся жить. Мне казалось, что я только вылупился и все причиняет мне боль. О, я долго боялся жить. Не поверите, но помогли мне именно шляпы. Я и людям в глаза стал смотреть, и истинам перестал доверять. И воспоминания мои под шляпой делались менее мучительны.

А еще скажу: мне нравилось кланяться в шляпе. Это доставляло мне прямо-таки наслаждение. Впрочем, нет более завершенного поклона, чем со шляпой в руке. А еще, вы себе даже не представляете, как я любил, когда ветер пытался сорвать шляпу у меня с головы. Придерживая ее за край, я ощущал с ней едва ли не единство. Более того, чувствовал, словно сам держусь за шляпу, иной раз обеими руками. Пусть бы даже бушевала буря – я знал, что не позволю ей сорвать с меня шляпу.

О, в моей жизни было множество шляп разных цветов, фасонов, видов, фирм. На шляпы я никогда денег не жалел. Ни денег, ни времени. Мог обойти множество магазинов, лавок, перемерить множество шляп, пока не находил ту, которая казалась мне подходящей. Однако ни одну не носил долго. Менял не только в зависимости от моды. Но никогда не выбрасывал. Жизнь меня научила, что все идет по кругу, как земля вертится. Мода тоже. И старомодное может стать очень даже модным.

Да, правда. Но меня не интересовало, шляпы ли в моде или другие головные уборы. Впрочем, шляпы никогда полностью из моды не выходили. Сегодня тоже можно встретить женщин и мужчин в шляпах. Так что, пожалуй, только шляпа еще и свидетельствует о постоянстве мира. Вы так не думаете? Столько вещей исчезло, столько появилось, а шляпа все же удерживает позиции.

Вся моя квартира была завалена шляпами. Они уже не умещались в шкафу. Лежали на книжных полках, на книгах, на комоде, на подоконниках, повсюду. В прихожей у меня стояла старинная вешалка – наверху словно разветвляется на несколько рогов, чугунная, с латунными шариками на концах, так она вся была увешана шляпами.

Да, я хорошо зарабатывал. Не сразу, конечно. В танцевальных оркестрах, как правило, хорошо платят. Конечно, в зависимости от заведения. Как вы знаете, серьезную музыку мало кто слушает, а танцевать хотят все. И скажу вам, что, с моей точки зрения, танец – это не только танец, как можно подумать.

Танец лучше всего показывает, кто есть кто. Не разговор, а танец. Не застолье, а танец. Не улица. Не война даже. Только танец. Если бы я не играл на танцах, я бы хуже знал людей.

Часто я даже играл в шляпе. Саксофонисту разрешается. В этом есть свой шик. Остальные сидят с непокрытой головой, и только я один в шляпе. Хотя бывало, что и весь оркестр в шляпах. Я уже не помню, в каком оркестре – была у нас такая афиша, где все в шляпах. Ну а тогда мне приснилась та коричневая фетровая, которую я успел поносить только в магазине, пока примерял. Как вы это объясните? Нет, та самая, и на уши она мне съезжала точно так же, как тогда.

Было сразу видно, что она мне велика. Потому что я одновременно шел и словно смотрел на себя, идущего, с какой-то неопределенной точки. Во сне так бывает. И не только во сне. Луг был неровный, шляпа болталась у меня на голове. Когда смотришь на себя и одновременно знаешь, что шляпа велика, то скорее это видишь, чем чувствуешь. На мне было пальто, вроде вашего. Под пальто костюм и, кажется, галстук, однако ни цвета, ни узора не помню. Впрочем, его прикрывал шарф, тоже похожий на ваш. А вот ботинки, связанные шнурками, я нес переброшенными через плечо, шел босиком. Почему босиком? Этого я не могу объяснить. Я ведь уже хорошо зарабатывал. Штанины были подвернуты выше щиколоток, но все равно, я посмотрел: ноги до колен в росе. Трава была высокая, словно ее давно не косили. К тому же туман, и такой густой, что я то видел себя, то исчезал в нем, и даже переставал понимать, я ли иду по этому лугу, в этом тумане. Лишь шляпа подтверждала, что это не может быть никто другой. Тем более что босыми ногами я чувствовал резкий холод, словно трава только оттаяла после ночных заморозков.

Я шагал довольно бодро, хотя никуда не спешил. Туман все еще размывал меня, я никак не мог полностью ощутить, что это я. Если такое чувство вообще возможно. Глядя с этой неопределенной точки на то, как я иду через этот туман, по этим лугам, я казался скорее догадкой о самом себе. И только шляпа – может, потому что она была коричневой фетровой и явно болталась на голове, – прорывалась в такие моменты в эту картинку. Я ощущал во рту влажный, прохладный вкус тумана, чувствовал себя так, будто пропитан им насквозь.

В какой-то момент я остановился, вытер платком мокрый от тумана лоб, потом наклонился, чтобы повыше подвернуть брюки, – и шляпа упала с моей головы. Я начал искать ее в траве и, возможно, проснулся бы, потому что без шляпы почувствовал себя словно одной ногой в яви. Для меня и лучше было бы проснуться – не идти дальше через этот туман, по этому лугу, не вспоминать потом этот сон. Сон как сон, луг как луг, туман как туман, они не стоили того, чтобы переносить их в явь.

Затем понемногу стало пробиваться солнце, прежде скрытое туманом. Потому что туман был и вширь, и ввысь. Так случается. И тут я увидел свою шляпу, совсем рядом, в траве. А возле шляпы – морду коровы, которая, похоже, ее обнюхивала. Я наклонился, осторожно отобрал у коровы шляпу, и в этот момент она целиком появилась из тумана. И тут же со всех сторон, точно из стен тумана, начали выходить другие коровы. Солнце стремительно разгоняло его, луг делался просторнее, и коров становилось все больше, словно кто-то гнал их на меня из этого тумана. Некоторые поднимали головы и смотрели, видимо удивленные моим присутствием. Другие подходили ближе, так что я видел их большие безмолвные глаза.

Я испугался. Ускорил шаг, то и дело оглядываясь, не идут ли они за мной следом. А ведь нет на земле более спокойного существа, чем корова. Включая людей. Я пас коров, так что знаю. Они не шли за мной – стояли и смотрели, будто не понимали, почему я от них убегаю.

Я чуть не споткнулся о кротовый холмик. Подумал: может, дедушка с лопатой поджидает крота. Но нет. Это потому, что я снова оглянулся, чтобы посмотреть, не идут ли за мной коровы.

И вот так, то и дело оглядываясь, я наткнулся на группу женщин, стоявших над кучей сухой ботвы. Вы знаете, что это такое? Картофельные побеги, которые остаются на поле после того, как выкопали картошку. Из них разжигают костры, можно картошку испечь, дымок поднимается. Едешь осенью на машине мимо полей, не сейчас, немного раньше, – и видишь поднимающиеся к небу столбики дыма.

По мере того как туман отступал, куч ботвы становилось все больше. И возле каждой стояли одинаковые группы женщин в черном. Я хотел приподнять шляпу и извиниться за вторжение, но одна из них повернулась ко мне и, приложив палец к губам, велела молчать. Это длилось долю секунды, но я успел заметить на ее лице бесконечную печаль. На голове у нее была черная шляпа с огромными полями, а глаза большие, черные, так что эта печаль словно пронзила меня насквозь.

Они немного расступились, другая женщина, тоже в черной шляпе с полями чуть поменьше, сделала приглашающий жест и предложила мне присоединиться к ним. Я подумал, что, наверное, они хотят разжечь костер, но у них нет спичек. Картофельная ботва, осень, луга, коровы, туман – все, казалось, на это указывало. Может, они и картошку печь будут? Я потянулся в карман за спичками, но женщина, стоявшая рядом, придержала мою руку и посмотрела укоризненно.

Не знаю, сколько их стояло у этой кучи ботвы. Я не считал. Кроме того – знаете, как бывает во сне... Сны не любят цифр. Большинство этих женщин были богато одеты, в черных пальто, в черных шубах, в черных шляпах, шарфах, перчатках. Но у каждой эта чернота была своя.

У одной вокруг шляпы обернута черная тюлевая вуаль. На другой огромная шляпа, украшенная черными розами, – кажется, это та женщина, которая повернулась ко мне и, приложив палец к губам, велела хранить молчание. Просто в тот момент я не обратил на розы внимания. У третьей шляпка небольшая, зато спереди к ней приколота булавка с черной жемчужиной величиной с маковую коробочку. Я знаю, что таких жемчужин не бывает, но это же сон. У четвертой шляпы не было, голова была повязана черной шалью, черные очки в золотой оправе и черная, блестевшая от тумана шуба. На пятой – вуаль, такая густая, что лица не разглядеть. Ее печаль показалась мне самой мучительной.

Среди них стояло несколько крестьянок. Закутанные в платки, в безрукавках, в разношенных тапочках, в стоптанных ботинках, сгорбленные – то ли от тоски, то ли от жизненных тягот. Похоже, было холоднее, чем я думал, потому что они дышали на озябшие сизые ладони. Мне пришло в голову, что, возможно, женщины в богатых одеждах – это их дочери, невестки, кузины, которые съехались со всего мира, чтобы вместе испечь картошку. Чего могло не хватать таким дамам, кроме вкуса печеной на костре картошки?

– Картошку уже положили? – спросил я почти шепотом.

– Какую картошку? – возмутилась та, с огромной жемчужиной.

– А что же тогда?

– Они умирают, – скорбным голосом сказала одна из крестьянок, согревая дыханием ладони.

– Кто? Где? – Я ничего не понимал.

– Старые крестьяне умирают здесь, в этих кучах картофельной ботвы, – шепнула мне на ухо женщина в шляпе с черными розами.

– Господи Боже мой, – вздохнула крестьянка, и от слез у нее перехватило горло.

– Как это умирают? – Я по-прежнему не понимал.

Та, в темных очках, шикнула на меня:

– Пожалуйста, помолчите. Проявите такт.

Тем не менее я склонился над кучей картофельной ботвы – может, узнаю кого-нибудь из нашей деревни. В небольшой просвет, словно оставленный специально для того, чтобы испустить последний вздох, я ничего не сумел разглядеть. Я хотел немного раздвинуть стебли, но услышал чей-то шепот:

– Пожалуйста, не надо.

Я обернулся посмотреть, кто это, и понял, что не знаю ни одной из этих дам, ни одной из деревенских женщин. Ну разве что ту, в вуали, кажется, где-то видел мимоходом. Но как заглянуть за эту вуаль, чтобы убедиться? Вуаль – как ночь, да еще вся усеяна узелками, словно мушками. Я подумал, что буду все время на нее смотреть, может, женщина захочет утереть слезы и тогда приподнимет вуаль. В этот момент из-за вуали до меня донесся голос:

– Пожалуйста, не смотрите на меня так. Тем более что я не та, о ком вы думаете.

– О, ксендз, наконец-то, – сказала одна из деревенских женщин.

И в самом деле, я увидел ксендза. Он поднялся с колен возле кучи ботвы неподалеку и приближался к нам. В стихаре, с перекинутой через руку столой, с Евангелием. Я уже хотел было воскликнуть:

– Эй, Ксендз! Не помнишь меня?!

Я его сразу узнал. Но когда он приблизился, оказалось, что это не тот сварщик со стройки, а фотограф. Не спрашивая разрешения, он тут же сделал снимок. Я стою среди этих женщин над кучей картофельной ботвы, в коричневой фетровой шляпе. Представляете, у меня в жизни было столько шляп, а на фотографии я в той, коричневой фетровой.

Он щелкнул фотоаппаратом и тут же вынул готовый снимок. Разумеется, цветной. Шляпа – коричневая, луг – зеленый, куча картофельной ботвы, над которой мы стоим, – серая, а наряды дам – разных оттенков черного. Кажется, фотограф сказал, из какого он журнала, но я не запомнил... Мол, только что узнал, что здесь, на лугах, в кучах картофельной ботвы, умирают старые крестьяне, и примчался.

– Номер разойдется, как горячие пирожки. – Он был в восторге. – Надо только добраться до середины этой кучи.

Фотограф сменил объектив, поставил длиннофокусный. Опустился на колени возле кучи ботвы. Сунул объектив в просвет, будто оставленный для последнего вздоха. Возбужденный, он щелкал один кадр за другим: о, отлично, о, великолепно, о, так еще лучше. А когда закончил, его словно стало затягивать внутрь этой кучи ботвы. Фотограф дергался-дергался, стонал и звал на помощь, но в конце концов ему пришлось разжать пальцы. Так он и остался без фотоаппарата.

Признаюсь вам, что, когда я время от времени смотрю на эту фотографию, у меня тоже возникает искушение заглянуть внутрь, в эту кучу картофельной ботвы: кто там умирает? Когда-нибудь я так и сделаю. Придется. Единственное, что меня останавливает, – стоящие рядом женщины, хотя ни с одной из них я не знаком. Особенно с той, что в шляпе с черными розами. Вы не знаете, что означают черные розы? Может, удалось бы весь сон разгадать. Я не сказал вам, что, когда хотел достать из кармана спички, а она укоризненно посмотрела и придержала мою руку, одна роза отломилась и упала мне под ноги. Я хотел было нагнуться и поднять ее, но шляпа дала сигнал, что, если я наклонюсь, она тоже упадет.

Черные розы наверняка что-то означают, в саду таких не встретишь. Однажды за границей я побывал на выставке роз, и, должен сказать, от форм и оттенков аж в глазах рябило. Наверное, там были собраны все розы мира, но черных не было.

Вы верите в сны? А я не верил, пока мне этот сон не приснился. Не придавал снам никакого значения. А теперь, когда я иногда смотрю на эту фотографию, у меня такое ощущение, что я всего лишь перешел из того сна сюда, в этот мир, и теперь вынужден здесь жить, раз так положено. Интересно, узнаете ли вы меня? Я там моложе, но ненамного. А может, вы узнаете кого-нибудь из этих женщин. Может, какая-нибудь из них окажется вашей хорошей знакомой.

Ну что, выпьем чаю? Или вы предпочитаете кофе? А чай зеленый или обычный? Я – только зеленый. С сахаром? Сейчас, где-то здесь была сахарница. Я-то сахар не кладу. В зеленый – никогда. И вообще почти не употребляю сахар. Ага, вот она. Я поставлю между нами табуретку, будет нам вместо стола, если вы не возражаете. Да, сахарница серебряная.