Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

И воспитатель наш так же рассуждал. Велел вырезать в столярной мастерской кусок фанеры. Какого размера? Ну, без преувеличения – почти со школьную доску. К ней он рядами прикалывал спичечные коробки. Свободного места было еще много, поэтому воспитатель каждый вечер приходил и напоминал, чтобы не выбрасывали коробок, когда спички закончатся. На каждую политинформацию мы приносили эту доску в класс. Вдвоем-втроем, она довольно тяжелая была, а воспитатель шел сзади и покрикивал:

– Осторожно! Осторожно!

Видимо, коробки были не очень хорошо закреплены, потому что иногда какой-нибудь по дороге отваливался. О, тогда он сердился, мальчиков, которые несли доску, обзывал ослами, дураками, остолопами. Так вот, при помощи этой доски он нас воспитывал – коробок за коробком. Вероятно, думал, что раз мы постоянно в них играем, то процесс пойдет легче.

Вызовет к этой доске, укажет палкой на один из коробков и спрашивает: что, мол, на нем изображено? Но это еще не все: тему надо развить. С развитием темы дело обстояло значительно хуже. Даже если кому-нибудь из нас удавалось ее немного развить, воспитатель продолжал допытываться. А если еще подробнее, а подумай, как это следует понимать? И если мы понимали не так, как следует, выходил из себя, орал, что мы все вечера напролет играем в коробки, даже когда он от нас уходит, мы думаем, что он не знает, чем мы занимаемся, но он все знает. Он знает, что это за игра. И на что мы играем.

Честно говоря, если подумать, это было вовсе не так уж глупо. Вот сами мне скажите: как воспитать человека так, чтобы он не сомневался, в какие времена живет? Человека волнует только то, что он живет от рождения до смерти. А кому нужен человек, который живет от рождения до смерти? Иногда ему и того вроде много. А если бы он сам мог решать, в какие времена хотел бы жить, вряд ли кто-нибудь выбрал те, что ему достались. Согласитесь, труднее всего жить в своем времени. Гораздо легче раньше или позже, только бы не в своем. О, воспитать человека – дело непростое. Никогда не знаешь, какой способ сработает. Так почему бы и не спичечные коробки?

Ну, теперь ваша очередь.

13

Я вам не рассказывал? Мне казалось, рассказывал. Поехал и купил. Не в ближайший городок. Ближайшие – это была глухая провинция, там ничего такого даже искать не стоило. Я хотел коричневую фетровую. Набегался, пока нашел шляпный магазин. Может, я бы даже прошел мимо, потому что витрина была не больше окошка – вот как это мое, а в ней только шапки, береты и одна серая шляпа. К счастью, я заметил, что немного в глубине, за этими шапками и беретами, словно прячется коричневая фетровая шляпа. Обрадовался, вошел. Магазин был темный, длинный, как коридор, единственный источник света – окно витрины, в противоположном конце продавец за прилавком. Должно быть, он дремал, потому что, когда я вошел, поднял голову и, зевая, бросил:

– Я вас слушаю.

– Я бы хотел шляпу, – сказал я, чуть извиняющимся тоном, мне было неловко, что я его разбудил.

– Какую?

– Коричневую фетровую.

– Коричневых фетровых нет. Коричневых вообще нет. Только то, что здесь, молодой человек. – И он указал на полки у себя за спиной. Там лежали кепки, береты, какие-то шапки, а шляп всего несколько и в основном такого же серо-бурого оттенка, как та, на витрине, да еще две-три зеленоватых – насколько можно было разглядеть в полумраке, царившем в этом конце магазина. – Вы думаете, молодой человек, что пришли в магазин, да?! – Продавец вскочил. Он был невысок, но вдруг показался мне довольно крупным. – Нет, это не магазин. И уж точно не шляпный. Вот до войны у меня был шляпный магазин. О, если бы вы зашли ко мне до войны...

Я прервал его:

– А та, что на витрине?

– С витрины я не могу снять.

– Почему?

– С витрины можно снимать только во время переоформления витрины.

– А когда будет переоформление?

– Кто же может это знать? Кто же может это знать, молодой человек? Товар должны привезти, чтобы было что переоформить. – И добавил, словно все еще досадуя, что я нарушил его дрему: – И потом, та, что на выставке, вам будет велика. Вам нужна на номер меньше, я же вижу. Или даже на два, если вы пострижетесь. Откуда взялась мода на эти шевелюры? Все не слава Богу. Все с ног на голову поставили.

Я подумал, что, видимо, это моя шевелюра настроила продавца столь враждебно – сам-то он лыс. А у меня в то время были такие патлы, что мне стало неловко.

– Впрочем, чтобы вы сами убедились... – неожиданно сказал он более сговорчиво. Взял сантиметр, вышел из-за прилавка, велел мне встать на колени и измерил мою голову. – Я же говорил – велика. Я столько лет этим занимаюсь, мне даже сантиметр в руки брать не приходится. Смотрю на клиента и сразу вижу. Такой-то размер. И такой-то фасон. Такой-то цвет. Клиент еще не примерил, а я все вижу. Чтобы уметь посоветовать, нужно разбираться. Иногда фасон или цвет могут разные подойти, но я смотрю и вижу, в какой шляпе клиент себе больше всего понравится – и подсказываю. А чтобы понять, в какой шляпе человек себе понравится, – о, тут нужно знать гораздо больше, чем только размер, фасон или цвет. Каждый клиент – это, так сказать, гора, и на вершине этой горы вы должны уметь разглядеть подходящую шляпу. Впрочем, зачем я вам об этом рассказываю? Шляпы – только те, что перед вами, да и клиентов нет. Все мы – рабочий народ города и деревни. А уж коричневые фетровые – не помню, когда и были в последний раз.

– А будут, как вы думаете?

– Кто же может это знать? В чем сегодня можно быть уверенным? Что завтра взойдет солнце – разве что в этом. Я заказал. Но когда... Коричневые фетровые в том числе. Я и сам больше всего люблю коричневые фетровые. У меня есть еще довоенная, как-нибудь уж дохожу в ней. Сделать заказ теперь означает, что вы его отправляете и ждете милости. И даже если в конце концов привезут, то не тот фасон, не тот цвет, не тот размер. Хорошо, если количество совпадет. Количество еще кое-как учитывают. Количество – это, так сказать, план, – не то что фасон, цвет, размер. Другое дело, что шляпы сегодня не особенно берут. Времена для шляп не слишком хороши. Как будто люди боятся быть слишком высокими. Ведь шляпа делает человека выше. Прибавляет пять – десять сантиметров, в зависимости от фасона. Раньше все хотели быть выше. Имелись даже специальные фасоны для низкорослых клиентов. Я всю жизнь работаю со шляпами и на старости лет перестал что-либо понимать. А казалось бы, такой человек, как я, у которого до войны был магазин – да еще какой магазин, я даже из-за границы шляпы возил! – должен уметь читать по шляпам, как по книге мудрости. Но, очевидно, в этой книге ничего не сказано о сегодняшнем дне. О, если бы вы ко мне пришли до войны, я бы вам подобрал и фасон, и цвет, и материал, все подошло бы идеально. Простите, какую вы хотели?

– Коричневую фетровую.

– И коричневая фетровая нашлась бы, а как же. Желаете потемнее или посветлее? Поля поуже, пошире? Прошу вас. Тулью повыше, пониже? Вы довольно высокий, я бы рекомендовал низкую. Прошу вас. К клиенту было отношение... А шляпы... О, по шляпе можно было многое сказать о человеке. А сегодня на первом месте тяжелая промышленность, шляпы – так, побочный продукт. Может, эту возьмете? Ваш размер. – И он снял с полки одну из этих серо-бурых шляп. – Пожалуйста, примерьте, вон зеркало.

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Тогда, может быть, ту, зеленоватую? – И он снял одну из зеленоватых. – К молодому лицу даже больше подходит. И тоже ваш размер. Я бы не советовал брать коричневую. Коричневая старит. Тем более фетровая. А быть старым спешить не стоит, даже в такие времена. Старость сама придет. Хе-хе-хе, на крыльях прилетит. Ожидаешь ее – и все равно удивляешься. Не может человек со старостью примириться. Вам, молодой человек, еще рано понимать, насколько старость докучает. Хотя и молодость иной раз докучает. Такова уж жизнь, что в любом возрасте что-нибудь докучает. Больше всего докучает себе сам человек. Один клиент, я ему до войны привозил первоклассные шляпы... О, таких клиентов у меня больше не будет. – И вдруг он словно бы что-то вспомнил: – Подождите, у меня тут кое-что есть, как раз для вас. Наверняка подойдет. – Он начал перебирать на полке все эти шапки, береты и шляпы и откуда-то снизу извлек шляпу кремового цвета. Расправил и гордо произнес: – Еще из моего магазина. Примерьте.

Когда я сказал, что спасибо, нет, это не то, что я хотел, он принялся меня буквально уговаривать:

– Ну что вам стоит? Примерьте, пожалуйста. Может, она только вас и ждала. Так бывает, что шляпа ждет своего покупателя. И когда клиент наконец приходит, судьба, так сказать, сбывается. Не только судьба шляпы. К сожалению, того клиента она уже вряд ли дождется. Ах, что это был за клиент! Жизнь в нем била ключом. Шляпы менял, как женщин. Когда он приходил за новой шляпой, я всегда знал, что у него новая женщина. И в последний раз он попросил как раз какую-нибудь юношескую, кремовую. Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца, так он сказал. И шепотом добавил, что будет война. Нужно наслаждаться жизнью, пока она не началась, до самого последнего момента – вдруг это больше не повторится? Я обещал, просил прийти через месяц. Но он так и не появился. Вот эта шляпа. Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца. Пожалуйста, примерьте. Мне бы не пришлось больше... Тем более что я ее прячу под другими головными уборами. Магазин государственный, а я свой товар продаю. Да еще довоенный. Не дай бог проверка... К счастью, проверять здесь нечего. Обычно они просят только подписать протокол о том, что проверка состоялась, состояние магазина такое-то, нарушений не обнаружено. Иногда упрекают, что я, видимо, мало заказываю и не все виды головных уборов представлены: по плану должны быть все, товара полагается иметь больше. Иногда спрашивают, чего бы я хотел. А чего можно хотеть в государственном магазине, на государственной службе, когда и желания твои, так сказать, принадлежат государству. Я сказал, что хорошо бы побольше шляп. Да, они записали. Велели назвать фасоны, цвета, размеры, тоже записали. И теперь я жду, когда мои желания исполнятся. О, было у меня желание – чтобы свет починили. Уже месяц: как сумерки, приходится со свечкой сидеть, я же не имею права закрыть магазин раньше. На двери написано, что до такого-то часа открыто, значит, должно быть до такого-то часа. Приходит клиент, так я к нему иду со свечкой: чего, мол, изволите, потому что не уверен, что он меня видит за прилавком.

– А что случилось со светом? – спросил я, уже направляясь к выходу. Похоже, с витрины он мне шляпу не снимет, чтобы я хоть примерил – в самом ли деле велика.

– А что с ним может случиться? Погас и не зажигается. Я проверил лампочку, пробки. Все в порядке. Больше я ничего не умею.

– Только у вас?

– Как назло, в соседних магазинах горит. Этажом выше горит. И еще выше тоже. Во всем здании горит. Только у меня – нет.

– У вас есть инструменты? Хотя бы отвертка, плоскогубцы? Я бы взглянул. Может, удастся что-нибудь сделать.

– Вы? – изумился он.

– Я электрик.

– Электрик? – Он удивился еще больше. – Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать? А я был уверен, что могу определить профессию любого клиента. Каждая профессия – это характер, а характер у каждого на лице написан. В движениях читается, в походке, осанке, манере поведения. Я был уверен... Видите, что происходит с человеком, когда он работает в государственном магазине. Да, все труднее что-либо определить.

– Хотя бы плоскогубцы есть? – повторил я. – Самые обычные.

– Увы. – Он беспомощно развел руками, словно признавая свою вину. – Но погодите, здесь рядом продают всякие инструменты.

И почти выбежал из магазина. Не успел я оглядеться, хотя особенно разглядывать тут было нечего, ну разве что зеркало – в половину стены – бросалось в глаза, как он вернулся с грудой всевозможных инструментов. Отвертки – фигурная и обычная, клещи поменьше и побольше, плоскогубцы, кусачки, напильник, молоток, какой-то гаечный ключ, рулон изоляционной ленты, даже резиновые перчатки.

– Куда столько всего? – засмеялся я. – В этом нет необходимости. Сначала надо посмотреть.

– На всякий случай, – сказал он, явно возбужденный происходящим. – В магазине сказали, что с электричеством шутки плохи.

– К счастью, я это знаю, – ответил я.

Он выложил инструменты на прилавок, убрал шляпы, которые предлагал мне примерить, и потер руки.

– Да, кто бы мог подумать... Как тут не верить в стечение случайных обстоятельств. А стечение случайных обстоятельств – это и есть судьба. Даже в государственном магазине. Ведь будь у меня коричневая шляпа, да еще вашего размера, свет так и не зажегся бы.

– Погодите, я еще ничего не сделал, – попытался я остудить его пыл. Но продавец не обратил внимания на мои слова.

– Вы бы примерили, купили, а я продолжал сидеть при свечах.

– Эта розетка в порядке, – сказал я, закручивая винтики. – Но ее пора менять. Довоенная. Коробка уже гнилая. Теперь проверим лампу. Надо только прилавок передвинуть на середину, со стула я не достану.

– Конечно-конечно. Делайте, как вам удобно.

Я влез на прилавок, снял абажур, выкрутил лампочку.

Лампочка не перегорела, но цоколь едва держался, уж не говоря о том, что висел на одном проводе, второй раскрошился где-то в глубине. Цоколь я обмотал изоляционной лентой, чтобы не рассыпался окончательно, провод обрезал. Еще кусок провода пришлось обрезать под самым потолком, потому что изоляция отвалилась, едва я его коснулся. Это было долгое и муторное дело. А продавец тем временем словно места себе не находил. Сел на стул, но тут же вскочил. Задрав голову, смотрел, как я работаю. Потом его вдруг охватили сомнения:

– Может, я слишком рано обрадовался?

– Да нет, что-нибудь придумаем, – сказал я, – если только проводка в стенах хорошая. Но все это надо менять. Не откладывая.

Продавец снова сел, снова вскочил, вышел в подсобку, вернулся. Начал перекладывать на полках шапки, береты, шляпы.

– Ищу, куда бы спрятать эту шляпу, раз вы не хотите. Но чтоб вы знали: я вас так и вижу в ней. На улице, в парке... Вот вы гуляете с дамой сердца. Кланяетесь, улыбаетесь. Все на вас оглядываются: ах, какая шляпа, откуда? Цвета песка в пустыне в лучах полуденного солнца. А она – из моего довоенного магазина. Можно ли точнее определить цвет? Песок в пустыне. И в самый раз, ваш размер. Словно с вас мерку снимали. И сидела бы, гарантирую. Шляпа ведь должна прилегать к голове, как душа к телу. Но не слишком тесно, иначе на лбу будет оставаться след. Но и не болтаться – это еще хуже, шляпа сама по себе, голова сама по себе. Шляпа должна подчиняться голове, чтобы, когда вы поворачиваете ее влево или вправо, шляпа двигалась вместе с ней. Поднимете голову к солнцу – она не соскальзывает назад, наклоняетесь – не падает на землю. Вы вообще не должны чувствовать, что на вашей голове что-то есть. Вот что значит правильный размер. Я на шляпах, как говорится, собаку съел. Всю жизнь среди шляп. Поверьте старому шляпнику. Кому же еще верить? Шляпы – да уж, какие есть, такие есть, а скоро, может, и вовсе исчезнут. И никто больше не расскажет вам, чем была шляпа в прежние времена. А это целое искусство. В других головных уборах человек уменьшается, прячется за ними, теряет свою уникальность. По воскресеньям я выходил в город, так сказать, прогуляться, и куда ни взглянешь – повсюду шляпы из моего магазина. Разумеется, я и аксессуарами к шляпам торговал, шарфами, галстуками, бабочками, перчатками, даже зонтами. И клиент следовал моим советам. Разумеется, деликатным, тактичным, чтобы он не усомнился в том, что руководствуется собственным вкусом. А ведь известное дело, не каждому везет иметь хороший вкус. Вкус – важная вещь. Вкус – это, так сказать, нечто большее, чем вкус. Какой у человека вкус, так он думает, чувствует, так воображает, действует.

Я подумал, что надо его чем-то занять, потому что у меня уже тряслись руки. Даже с прилавка я едва дотягивался – дом довоенный, потолки высокие, вытянутыми руками сделать то, что я хотел, не получалось. А тут еще его болтовня внизу. Видимо, надежда, что в магазине появится свет, так взбудоражила продавца, а может, чувство благодарности не давало ему закрыть рот.

– И не является ли жизнь, так сказать, делом вкуса?

Я подумал, что он обращается ко мне, и попросил:

– Дайте мне, пожалуйста, вон ту отвертку, обычную.

Продавец машинально протянул мне ее, не сделав паузу даже для того, чтобы набрать воздух в легкие.

– Одним нравится, и они живут с удовольствием, а другим просто приходится. Я бы никогда так не узнал людей, не будь они моими клиентами. По правде говоря, у каждого из нас душа клиента. В этом смысле все души похожи друг на друга. И не важно, кто покупает, а кто нет. Есть ли то, что вы хотите себе купить, нет ли. Избыток или дефицит одинаково раскрывают в человеке клиента. К сожалению, как правило, не более того.

Я велел ему взять абажур и вымыть, потому что пыль, похоже, копилась с довоенных времен, свет проходит плохо. Он взял, но ушел не сразу. Вертел абажур в руках, словно шляпу. Мне пришлось напомнить ему, что это не шляпа, можно разбить. Только тогда он отправился в подсобку. Когда продавец вернулся, я его похвалил:

– Вот видите, можно сказать, у вас новый абажур.

И я заговорил об абажурах: мол, в наше время таких абажуров, как в его магазине, уже не делают, теперь совсем другие вешают... Но он воспользовался тем, что мне пришлось взять в зубы винтик, и снова принялся за свое:

– Сама по себе шляпа – головной убор. Но на голове клиента – это нечто совершенно иное. И когда клиент стоит в ней перед зеркалом – это уже совсем другое дело. Ведь разве на самом деле кто-нибудь видит в этот момент себя в шляпе? Нет, я вам точно скажу: нет. А кого же видит клиент, спросите вы? Вот именно: кого он видит? Может, он сам не знает, кого видит, хотя стоит перед самим собой. Это и есть, так сказать, та удивительная тайна, ради которой стоит всю жизнь продавать шляпы.

– Дайте мне напильник, – сказал я. – Я не могу нагнуться, нужно держать.

Продавец начал искать напильник на прилавке среди инструментов.

– Он у вас в руке, – подсказал я.

Продавец машинально протянул мне инструмент.

– Теперь плоскогубцы. – Пусть помогает, подает мне то одно, то другое – может, тогда замолчит. – Возьмите отвертку. Теперь дайте ее мне. Возьмите. Дайте. Возьмите, дайте.

И вместо того чтобы заниматься ремонтом, я, словно заразившись от него, стал повторять:

– Возьмите, дайте, возьмите, дайте.

Наконец я велел ему забраться на прилавок, встать рядом и подавать мне инструменты или забирать их у меня, потому что, когда продавец стоял на полу, я с трудом дотягивался до его протянутой руки, а нагнуться не всегда мог. Он поставил стул, забрался на прилавок, встал рядом, но и это не заставило его прервать свой монолог.

– Иной раз с первого взгляда видно, что шляпа к лицу не подходит, но клиент утверждает, что эта ему идет больше всего. Тогда вы начинаете гадать, кого же он увидел в зеркале, если именно эта шляпа ему нравится. К сожалению, нельзя заявить, что дело обстоит с точностью до наоборот: шляпа ему не к лицу – это могло бы прозвучать так, словно вы ставите под сомнение не шляпу, а лицо. Да что я говорю – лицо... это все равно что поставить под сомнение его образ. А ведь каждый имеет на это право, каждый носит в себе свой образ...

– Ой, винтик упал. Спуститесь, пожалуйста, вниз и поищите, – в очередной раз попытался я остановить этот поток.

Он моментально спустился, очень ловко, несмотря на возраст. И не поверите, тут же нашел. Нам с вами пришлось бы поползать по полу. А продавец просто слез со стула, наклонился и поднял винтик. И так же быстро забрался обратно.

– Словно вы усомнились в его неудовлетворенности собой, его стремлении найти себя, его тоске по себе, ведь каждый испытывает нечто подобное по отношению к себе, это помогает нам жить. А уж в клиенте вы просто обязаны это уважать. Не прибыль главное, если вы занимаетесь шляпами, да еще так долго, как я. Страсть к прибыли со временем проходит, особенно по мере приближения вечности, в которой никакая прибыль уже не идет в счет. По мере того как начинаешь измерять свою жизнь проданными шляпами. По мере того как тебя все чаще посещают сомнения, все ли эти шляпы остались довольны. Будь я в этом уверен, сказал бы: слава шляпе. Но я, увы, сомневаюсь. Хотя еще до Первой мировой войны, когда мне было примерно столько же лет, сколько вам, я уже работал помощником в шляпном магазине. Я, можно сказать, начал свою жизнь среди шляп и среди шляп ее заканчиваю. В ней и две мировые войны уместились. Казалось бы, что касается шляп, я знаю все. Оказывается, нет. И поверьте мне, молодой человек, этот мудрый урок невежества я начал усваивать лишь тогда, когда мой магазин национализировали. Каков бы ни был результат, он налицо. Таким образом я был наказан за то, что посмел поверить, будто знаю. На самом-то деле выяснилось: что я знаю? Тем более, если руководствоваться той высшей мерой знания, что даже того не знаешь, что не знаешь, будто не знал.

На этот раз я только сделал вид, что уронил винтик. И что вы думаете – продавец слез, поднял винтик, залез обратно и отдал мне. Я сдался:

– Дайте мне лампочку, абажур и спускайтесь вниз. – Я закрепил абажур, вкрутил лампочку. – Больше я ничего сделать не могу, – сказал я. – Теперь все зависит от проводки. Включите свет.

Продавец включил, свет зажегся. Нет, бурного взрыва радости не последовало. Он просто сказал:

– О, свет. – И опять выключил. Потом снова включил и выключил, и еще раз. И спросил, словно охваченный какой-то тревогой: – А когда вы уйдете, он будет гореть?

– Будет-будет, – заверил я. – Но все это временно. Нужно менять проводку, все кабели, розетки, абсолютно всё. Не откладывая.

– Сколько я вам должен? – спросил он, остановив меня, потому что я уже собирался уходить.

– Нисколько.

– Но я же должен как-то вас отблагодарить? Погодите-ка, – задумался он. И вдруг подошел к витрине и снял с нее ту коричневую фетровую шляпу. – Продать с витрины я не могу. Но хотя бы примерьте. Убедитесь сами, что она вам велика. Я бы не хотел, чтобы вы ушли в сомнениях.

Я надел, встал перед зеркалом, а он, чтобы место не пустовало, поместил на витрину одну из серо-бурых шляп.

– Ну как? Велика, я же говорил. Да еще коричневая фетровая, она тем более выглядит слишком большой, если лицо такое юное, как у вас.

Шляпа съезжала мне на уши. Кроме того, глядя на себя в зеркало, я начал сомневаться, я ли это. Вас никогда не посещают подобные сомнения? Меня – всю жизнь. Кажется, что внутри себя я разделился на того, кто знает, что это он, и того, кто не ощущает с этим человеком никакой связи. На того, кто, так сказать, знает, что умрет, и того, кто не допускает мысли, что это будет он, словно за него предстоит умереть кому-то другому. Никогда мне не удается быть единым хотя бы настолько, чтобы, по крайней мере, в полную силу себе сочувствовать. Человеку не следует о себе задумываться, вот что я вам скажу, а уж тем более в себе копаться. Как есть, так есть, этого достаточно. А он это или не он, пускай само решится.

И вот как раз тогда, перед зеркалом, в этой шляпе, которая была мне велика, глядя на свое отражение, я испытал очень болезненное ощущение раздвоенности.

– Вы уже бреетесь? – неожиданно спросил продавец. Я обомлел, а там, в зеркале, сделался свекольно-красным.

– Конечно, – сказал я, но вряд ли это прозвучало уверенно.

– Сколько раз в неделю? – не отступал продавец, словно преследовал какую-то цель.

– По-разному.

– Не обижайтесь, молодой человек. Думаю, что максимум один раз, по воскресеньям. Я спрашиваю потому, что для лица, которое бреется только раз в неделю, коричневая фетровая шляпа не подходит. Я бы даже сказал, что она подходит менее всего. Уж не говоря о том, что эта вам велика.

Продавец словно бы напугал меня, и я надвинул шляпу на лоб: может, так она не будет выглядеть слишком большой.

– Не стоит. Зачем вы заслоняете лицо? – Он подошел и сдвинул шляпу назад. – Пока лицо молодо, надо его открывать, пускай сияет юностью. Когда же еще ему сиять – после того, как покроется морщинами? До войны коричневые фетровые шляпы покупали у меня в основном служащие. В этом смысле и сегодня мало что изменилось. Каждый раз, когда приходят делать инвентаризацию, кто-нибудь сразу интересуется, нет ли у меня коричневой фетровой шляпы. Нет, откуда? Ну ладно, тогда он выбирает себе другую или какую-нибудь шапку – как правило, забывая при этом заплатить. Вот и вся разница. Не стану же я напоминать. Приходится из своего кармана. А откуда в кармане возьмется, если месячной зарплаты на месяц жизни не хватает? Их не смущает, что это государственный магазин, а моя совесть чиста. Впрочем, что тут может быть на совести, сами взгляните. Что есть, то есть. Только, к сожалению, чистоту нашей совести они определяют. Совесть тоже национализирована. Богу уже не приходится напоминать нам о совести. Минутку, может, чуть отодвинуть назад, чтобы волосы спереди были видны?

Продавец сдвинул шляпу так, что она встала почти вертикально. И хотя носить ее таким образом вряд ли было возможно, сказал:

– Ну вот. Так-то лучше. Намного лучше. Подойдите поближе к зеркалу. – Он снова немного сдвинул шляпу вперед. – Но все же велика. Велика. Никак не скроешь. – И, отходя от меня, будто с разочарованием: – А вообще, почему вы так спешите надеть шляпу? Вы еще успеете нагуляться в шляпах. Молодой человек, может, вы доживете до того времени, когда появятся шляпы всех размеров, фасонов, цветов. Кто-то должен надеяться, чтобы кто-то дожил. А кому надеяться, как не вам, молодым? Я уже слишком стар, чтобы надеяться, слишком стар для этого нового мира. Так мне сказали в конторе: что это новый мир и что я ничего не понимаю, потому что слишком стар. Я спросил, почему они хотят национализировать мой магазин – пускай выкупят. Я не хочу, но продам. Тогда один из них сказал, что я ничего не понимаю. Революция, гражданин. Я спросил его, что это такое? Революция есть революция, она заключается в том, что нужно в нее верить. И хватит вопросов, гражданин. Распишитесь вот здесь. Читать необязательно. Естественно, я подписал. И даже поблагодарил его за то, что он любезно сообщил мне, будто я ничего не понимаю. А может, кепку себе купите? – Он зашел за прилавок и начал доставать с полок кепки, одну, другую, третью. – Вот, например, эту. Ваш размер. Или вот эту. Или ту. Эта лучше всего подойдет к вашему лицу. Кепка из всех головных уборов больше всего подчеркивает молодость. А может, вы не хотите быть молодым? В таком случае, когда же вы будете молоды? Ваш возраст – единственный шанс. В жизни человека не так много молодости. Особенно когда жизнь все длится и длится. И на потом ее не отложишь. Другое дело, что времена сейчас для молодости не лучшие. Сегодня даже молодые не знают, что они молоды.

– Ну, все не так уж плохо, – решился я возразить, поскольку, стоя перед зеркалом, не сомневался, по крайней мере, в том, что выгляжу молодо.

– Видимость, видимость, молодой человек. Не стоит так себе доверять, особенно если видишь себя только в зеркале. Эта коричневая фетровая шляпа должна заставить вас задуматься, тем более что она вам велика. Как только вы вошли, что-то меня в вашем лице встревожило. Я ведь разбираюсь в лицах. Всю жизнь подбирал к этим лицам шляпы. А это требует не только опыта, но и недоверия. Каждое лицо, независимо от его уязвимости, следует сперва раскрыть: отдельно глаза, отдельно лоб, брови, нос, рот, щеки – во всех, так сказать, деталях. После чего снова соединить все воедино, во всей неопределенности или избыточности, свести к бесцветности, чтобы ничто не помешало нам увидеть тот скрытый знак, тот глубоко скрытый знак, который присутствует в каждом лице. О, лицо глубоко проникает в человека. И каждое нуждается в своей шляпе. И тогда гораздо легче подобрать. Однако не следует забывать, что в выборе шляпы участвует и другая сторона, а шляпы могут быть капризны, некоторые – даже коварны. Иной раз так вокруг пальца обведут, что перестаешь понимать, что к чему подбираешь: шляпу к лицу или лицо к шляпе. Да, у меня так бывало: шляпа лицо отвергает, а клиент себе в этой шляпе нравится просто исключительно. Мне было жаль каждого отвергнутого лица, хотя я должен принимать сторону шляпы. Не только потому, что вся моя жизнь состояла из шляп, все вращалось вокруг них. Каждый мой день, так сказать, восходил из-за шляп и за шляпы закатывался. Шляпы клубились в моих мыслях, желаниях, устремлениях, фантазиях. Так что если я пытался представить себе человечество, то оно виделось мне бесконечным множеством шляп. Порой я даже начинал сомневаться, не шляпа ли я сам. Только на чьей голове? На чьей? Поэтому, признаюсь, молодой человек, когда национализировали мой магазин, я испытал облегчение. Словно перестал быть должен. Словно кто-то меня освободил. Не отрицаю, я испытывал также сожаление, может быть, и отчаяние, да, но главным образом – облегчение. Снимите на минутку эту шляпу.

Я снял, он взял ее из моих рук и пошел за прилавок. Нагнулся и исчез где-то в его недрах, словно что-то искал. Из-под прилавка доносился его голос:

– Где-то тут газета была. Один клиент оставил. Я газет не читаю. Ага, вот она. – Он выбрался из-под прилавка. – Подойдите сюда, пожалуйста. Посмотрите внимательно. Складываем газету, чтобы получилось примерно в ширину подкладки. Не слишком толстым слоем, иначе вам будет тесно. – Он вложил газету в шляпу, промял по всей окружности. – Наденьте теперь. Хотя бы не болтается. И на уши не съезжает. Только когда снимаете, не кладите вверх дном. И на вешалке – смотрите, чтобы не было видно изнанки. А самое главное – будьте внимательны, когда кланяетесь. Никогда не кланяйтесь издалека. Газета может выпасть раньше, чем вы пройдете мимо человека. И, Боже упаси, не поднимайте шляпу слишком высоко. Чуть-чуть приподнимите над головой или просто слегка наклоните. Рукой можно сделать широкий жест, но шляпу приподнимаем едва-едва. Давайте попробуем. Я дам вам какую-нибудь шляпу, а сам покажу на этой.

Он дал мне одну из тех серо-бурых шляп и велел отойти к витрине. Надел коричневую и вернулся к прилавку.

– Так, включаем свет, раз он у нас теперь есть. Будет лучше видно. Двигаемся навстречу друг другу. Не спеша, как в замедленной съемке. Спешить нам некуда. Вы идете по направлению ко мне, я – по направлению к вам. Вы – тот, кому я должен поклониться первым, а вы поклонитесь мне в ответ. То есть вы – это не вы, это я – вы, поскольку на мне ваша шляпа с газетой. Поэтому, пожалуйста, внимательно смотрите на меня. Начинаем. Я пока вам не кланяюсь, еще слишком далеко. Вот сейчас, когда мы уже почти поравнялись. Не вы мне кланяетесь, а я – вам. Вы поклонитесь в ответ. Не срывайте шляпу так резко, газета может выпасть. Не важно, что коричневая фетровая шляпа сейчас на мне, учитесь-то вы. Приподнимаете руку над шляпой, вот так. Спокойно. Или вот так, широким, размашистым жестом, в зависимости от того, кому вы кланяетесь. Как будто собираетесь поднять шляпу на высоту вытянутой руки, а на самом деле, поравнявшись, вообще ее не снимайте, разве что слегка приподнимите. Иной раз достаточно жеста. Однако потом не забудьте на всякий случай обернуться. Потому что если окажется, что тот человек тоже оглянулся, можно еще сделать такое движение, словно вы надеваете шляпу. Давайте попробуем еще раз. Теперь вы возьмите ту, с газетой, а я возьму вашу. И поменяемся ролями. Посмотрим, как вы справитесь. Идите сюда, где я сейчас стою, а я пойду туда, к витрине.