Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Когда мы жили в этом бараке, кровати были железные, двухъярусные, шкаф один на шестерых. Туда можно было повесить разве что костюм, если у кого имелся. Остальные вещи мы хранили в чемоданах под кроватью или в коробках от папирос, печенья. А уж вешать занавески на окна, не говоря уже о шторах – такое и в голову никому не пришло бы. Мыла или нового полотенца иной раз не допросишься. Мы купили кусок ситца и по вечерам затягивали окно. Или вот зеркала взять... Зеркала были только в общей ванной и большей частью битые. Перед таким, разбитым, приходилось и бриться, и причесываться или, к примеру, прыщи выдавливать, галстук по воскресеньям повязывать. Если человек хотел себя увидеть, то выходило, что он состоит из осколков, как эти зеркала. Специалистам выделили часть столовой, ту, где окна, и столики у них были отдельные. Как бы они ни опаздывали, эти столики их ждали. Никто не имел права за них садиться. Бывало, у нас все столики заняты, и даже если ты торопишься, потому что работа горит, приходилось ждать, пока кто-нибудь доест – а те пустуют. Иной раз за спиной обедающих не один-два человека, а целый десяток выстроится. Еще и подгоняют: мол, ешьте быстрее, так что некоторые назло старались помедленнее. Это ужасно бесило: голодные, план горит, а тут, как нарочно, пустые столики. Вдобавок специалисты нередко приходили, когда в столовой уже почти никого не оставалось – сколько же человек к тому времени могло поесть за их столами?! Случалось, кто-нибудь не выдерживал и возвращался на работу голодным. Перехватит селедку или яйцо в буфете, кусок колбасы, хотя колбаса редко бывала, и обратно – уже, по крайней мере, не голодный, а полуголодный.

И в одного из тех, что сидели за этими столиками, она влюбилась, представляете? Причем на глазах у всех, в первый же день. Он пришел, сел, а она подала ему суп. Он посмотрел на нее, и она не покраснела, а тоже посмотрела. Некоторое время они глядели друг на друга, и вся столовая замерла. Даже те, кто уже нес ложку с супом ко рту или мясо, картошку на вилке, – остановились и затаили дыхание. Они тут хватают ее за косу, говорят, что, мол, панна Бася, или Басенька, сегодня очень красивая, а этот явился невесть откуда – и она даже не краснеет.

Он тоже держал в руке ложку, но еще не успел опустить ее в суп, словно не мог оторвать глаз от нее, стоявшей рядом, а может, перестал ощущать голод. И она тоже не могла оторвать от него глаз. Хотя уже поставила перед ним тарелку с супом и должна была отойти, как отходила от каждого, поставив тарелку. Опомнилась только тогда, когда кухарка высунулась из окошка кухни и окликнула:

– Баська, не стой там! Бери тарелки!

Она сказала:

– Приятного аппетита.

Никому из нас она никогда не желала приятного аппетита.

А он ей:

– Спасибо. Наверняка это очень вкусно.

И проводил ее взглядом, до самой кухни. Ел суп – и как будто не ел. Помню, в тот день давали крупник. Вы любите крупник? Я терпеть не могу. С детства. Съесть тарелку крупника – это всегда была для меня мука мученическая. Потом она принесла ему второе, и он даже не взглянул на тарелку. Взял в руку ее косу, но не так, как другие, а подхватил всей ладонью из-за ее спины и подержал, словно взвешивая – не из золота ли. А она не стала вырываться, как обычно бывало.

– Где же это такие косы растут? – спросил он.

Кто из нас сумел бы ответить, где растут такие косы? А она даже не покраснела. Глядела на него так, словно ей все равно, что он сделает с ее косой, словно готова позволить ему сделать с ней все, что угодно. Обернуть вокруг своей шеи, отрезать кусочек, расплести – она не станет вырываться. Сказала только:

– Ешьте, пожалуйста. Остынет.

А он:

– Я люблю холодное.

И этим он тоже отличался от всех нас, ведь никто из нас не сказал бы, что любит холодное. Мы, если что-то оказывалось недостаточно горячим, немедленно принимались скандалить:

– Почему суп остывший?! Почему картошка как будто вчерашняя? Почему мясо холодное, мало того что одни жилы?! Панна Бася, скажите им там, на кухне! Заберите тарелку, пусть подогреют!

А этот, видите ли, любит холодное. На стройке, в столовой – и холодное. Не знаю, кто в тот день нормально пообедал. Я даже не помню, что было на второе. Небось котлеты, потому что в основном нас кормили котлетами. Больше хлеба, чем мяса, но называлось котлеты.

Вы думаете, что она, как говорится, разбила мне сердце? Да, мне было больно. Я не доел второе. Пошел работать. Хотя и работа не шла. Но в конце концов я утешился мыслью, что пережду. Они установят оборудование в холодильном цеху, он уедет, а я останусь. Надо только набраться терпения. Впрочем, мне не очень верилось, что вот так, в один день. Она подала ему суп, второе – и готово.

Однако с того дня она изменилась до неузнаваемости. Смотрела и не видела. Даже когда ей говорили: панна Бася, или Басенька, добрый день, иной раз не отвечала. А когда ставила перед нами тарелки, казалось, ей все равно, кто сидит за столом. Она знала столовую наизусть, могла бы пройти между столиками в темноте, и вдруг начала путаться. За тем столом ждали дольше, а она сначала нам подаст. Прежде никогда не ошибалась, кого в каком порядке обслужить. Помнила чуть ли не поминутно, кто пришел первым, кто где сел. Бывало и наоборот. Мы ее зовем: сюда, сюда, панна Бася, Басенька, мы раньше пришли. А она окинет нас задумчивым взглядом и несет еду тем, кто пришел позже. Или подаст второе тому, кто еще супа не ел, а это второе ждут за другим столиком, причем ближе к кухне.

Можно влюбиться с первого взгляда, но чтобы так? Все знали, когда он появлялся в столовой. Если она в этот момент несла кому-нибудь суп или второе, поднос у нее в руках начинал дрожать, тарелки позвякивали, а ставила она их так, словно хотела бросить. И сразу бежала к окошку за супом для него. Он еще суп не доел, а она уже несет второе. Это нам, съев суп, приходилось ждать, пока она всем первое раздаст. Иной раз мы принимались стучать вилками по тарелкам: мол, где второе? А ему ждать не приходилось.

Вы бы ее видели, когда он долго не приходил. Казалось, это не она ставит тарелки на стол, а ее руки. Она даже не видит, что эти руки делают. Не девушка, а воплощенная мука ожидания. Ставит тарелки, а глаза то и дело устремляются к двери. Скажу вам: мы ели, а эта ее тоска и нам передавалась, через ложки, вилки, ножи.

И вдруг – он. Мы обедаем, никто на дверь не смотрит, но по ней сразу видно, что пришел. Она сразу становится оживленной, начинает улыбаться. Словно кто-то жизнь в нее вдохнул. Коса раскачивается. Глаза сияют и словно бы стали ярче. Она почти танцует между столиками. Казалось, сейчас сорвет с головы эту косу, воткнет в вазочку и поставит перед ним на столик, чтобы ему обедалось приятнее.

И это только то, что мы наблюдали в столовой. Часто можно было увидеть, как они идут, держась за руки. Или он ее обнимает, а она к нему прижимается. Кто-нибудь им поклонится, так он за двоих здоровается, потому что она никого не видит. Надо сказать, он был любезен. Не заносился. Если требовалась помощь, моя, электрика, или кого-то еще, всегда попросит, подождет, пока мы свою работу закончим. Знал, как обращаться с людьми, чтобы его любили. И мы его, можно сказать, любили.

А в ней, казалось, нарастало нетерпение. В столовой приберет, а на кухне уже, к примеру, не хочет помогать мыть посуду, торопится. И потом можно увидеть, как она ждет его с работы. Обычно она ходила туда-сюда по другой стороне дороги, напротив стройки. Или даже вдоль забора, у самой сетки. Хотя там не было никакой тропинки, только кучи земли, оставшейся от строительства. Вот по этим кучам, иногда придерживаясь за сетку, она и гуляла. А увидев, что он вышел, бежала так, что коса билась о спину. Иногда снимала туфли и босиком бежала, чтобы успеть. До ворот было слишком далеко, поэтому она пролезала через ближайшую дыру в ограде. Там было много дыр – через них со стройки воровали.

И как бы он ни задерживался, она ждала. Известное дело: не всегда получается уйти вовремя. Тем более на стройке, да еще когда план горит. К тому же заграничный контракт. Мы без всякого контракта – и то редко уходили, когда положено. А если не успевали с планом, так и вовсе переставали на часы смотреть.

Даже если дождь – она все равно ждала. Купила себе зонтик, а может, он ей купил. И пусть лило как из ведра – она ждала под этим зонтиком. Или где-нибудь у стены под карнизом, в будке сторожа у ворот, если уж совсем проливной. Иногда ее видели в библиотеке. Придешь за книгой, а она сидит за столиком у окна, выходящего на стройку. И глаз не поднимет, чтобы посмотреть, кто пришел.

В библиотеку мало кто ходил. Поэтому библиотекарша радовалась каждому посетителю. А она даже не смотрела. Только словно бы еще глубже погружалась в чтение, чтобы ее не заметили.

Я и не замечал. Ни разу не поинтересовался, что она читает, – упаси Боже. Это могло бы ее спугнуть, настроить против меня или причинить боль. Да и зачем? Я знал: она его ждет. А что читает – какая разница? Лучше уж в библиотеке, чем где-то стоять или гулять под дождем. Признаюсь, иной раз я больше жалел ее, чем себя.

Разумеется, говорили о ней всякое. Даже повторять не хочу. Например, ходили слухи, будто она у него в комнате убирает, обстирывает его, рубашки гладит, носки штопает. На ночь остается. О, посмотрите, какие у нее сегодня глаза опухшие, с чего бы это? Никому не приходило в голову, что, может, от слез. Словно эта ее любовь принадлежала всем. Словно каждый был вправе пройтись по этой любви, как по стройплощадке, натоптать, даже окурок бросить. Только потому, что она подавальщица в столовой.

Никто больше не говорил ей: о, панна Бася, или Басенька, вы сегодня такая красивая – ведь глаза-то опухшие, откуда же красоте взяться? Болтали, что подурнела, что выглядит измученной, и коса уже не та, что прежде, и глаза тоже. Может, беременна – очень уж стала медлительной, не так споро разносит тарелки. Разное говорили. Кто-то якобы даже подслушал, как она сказала ему: ты обещал. А он вроде бы: обязательно, только ты должна понять. Она: что я должна понять? Я не такая глупая, как ты думаешь. Думаешь, если я подавальщица в столовой... И расплакалась.

А библиотекарша, уже немолодая женщина, вероятно, много чего в жизни повидавшая, относилась к ней с пониманием. И даже когда пора было закрывать библиотеку, не закрывала, если шел дождь, а та сидела со своей книгой. Расставляла книги на полках, заново обертывала, если обложка порвалась, нумеровала, записывала.

Но иногда, несмотря на дождь, она вдруг возвращала библиотекарше книгу и уходила, словно ее охватывало какое-то беспокойство, и та говорила:

– Хорошо, что у вас есть зонтик, панна Бася.

Она извинялась перед библиотекаршей, объясняла, что, мол, только что вспомнила об одном срочном деле.

– Ничего страшного, панна Бася, ничего страшного. Я понимаю, всякое бывает. Я заложу то место, где вы читаете. А книгу положу вот сюда, она будет вас ждать.

– Да, пожалуйста, заложите. Спасибо. – И пускалась почти бегом, точно в самом деле вспомнила о чем-то срочном.

Через мгновение она уже стояла где-нибудь у забора, ждала. Библиотекарше видно было в окно. Или упрашивала сторожей пропустить ее на стройплощадку и там дожидалась. Иной раз слонялась по стройке до самого вечера, до ночи, если он долго не выходил. Когда кто-нибудь приближался, пряталась за краном, за экскаватором, за грудой кирпичей, за катушками кабелей, за ящиками, бочками, старыми шинами, горы всего этого валялись на площадке. Где угодно.

Вы спрашиваете, зачем она пряталась, если все равно все знали? В самом деле... Я тоже задавался этим вопросом. Тем более что не раз встречал ее по вечерам на стройке. Но она и от меня пряталась. Может, такая у нее была любовь, словно не для этого мира. А может, она именно такой любви и желала.

В конце концов они поженились. Странная это была свадьба. Они не расписались, не обвенчались в костеле. Видимо, он так задурил ей голову, что она согласилась, чтобы Ксендз их обвенчал. Да, тот сварщик. Она хотела в костеле. Он убедил ее, что в костеле нельзя, потому что могут уволить. Она ведь знает, что у него заграничный контракт, за него такие люди поручились... Он даже не может сказать ей кто, потому что это служебная тайна. Да и вообще, какая разница – в костеле или не в костеле? Главное, чтобы ксендз. Где ксендз, там и костел. Тем более, этого она знает. Сварщик? Ну и что? Все равно ксендз. У ксендзов теперь по-разному судьба складывается. Стихарь, стола, Евангелие есть, он все это возит с собой в чемодане, ради чего, сама подумай? Чтобы совершать таинства. Он наверняка согласится. Понимает ведь, какие сейчас времена. И наверняка не выдаст. Потому что пока это должно остаться в тайне. Он пригласит трех-четырех ближайших друзей. Которые не проговорятся, он ручается. А с ее стороны никого не надо звать, ни отца, ни мать, никого.

Назначили на вечер субботы, когда на стройке никого не будет – чтобы никто не увидел. В субботу после работы многие разъезжались по домам. Охранникам на проходной поставят ящик водки, чтобы они ничего не видели и не слышали. На всякий случай он скажет, что празднует день рождения. Окно занавесят, стол будет вместо алтаря, накроют чем-нибудь белым. Купят свечи. Распятие бы, но он не знает, есть ли у Ксендза. Может, у нее дома есть, пускай принесет. Но так, чтобы никто не видел. Она и принесла. Вы считаете, настолько доверчива была? Не думаю. Желание сильнее подозрений.

Она хотела белое платье, потому что всегда мечтала выйти замуж в белом платье со шлейфом. Он задумался. Нет проблем, будет платье, он купит. Поедет в город и купит. Ей необязательно вместе с ним. Он купит самое красивое, самое дорогое. Кто-нибудь может догадаться, если она тоже поедет. Не надо беспокоиться, что не подойдет. Как влитое будет сидеть. Какой у нее рост? Он так и думал. Сколько в бедрах, в талии, вот здесь? Он так и думал. Зачем ей ехать? А вдруг кто-нибудь в магазине увидит их вместе, да еще она свадебное платье примеряет – вот будет история. Не их вина, что сейчас такие времена. Ему жаль, что они не встретились в другие. Она же сама понимает, что лучше, если он один поедет. Белые туфельки? Он купит ей белые туфельки. Какой размер? Он так и думал. На всякий случай пусть обведет ступню на листе бумаги. Чтобы уж точно. Тем более что с туфлями бывает так, что размер тот, а потом жмут или болтаются. А белые перчатки она не хочет? Он мог бы заодно купить. А еще чего бы ей хотелось?

Откуда мне все это известно? Вы никогда не работали на стройке? Тогда вы мало что знаете о жизни. На стройке все всё знают. Даже подслушивать необязательно. Необязательно знать, необязательно догадываться. Будто все случившееся, все сказанное, все, что кто-то почувствовал или подумал, – сперва становится всем известно. А то, что потом происходит, лишь служит подтверждением.

Во всяком случае, белые перчатки она не захотела: зачем он будет тратиться? Нет-нет, перчатки не надо. И так столько денег. Одно платье, да еще, ты говоришь, самое красивое, самое дорогое. А туфельки сколько стоят? К тому же она никогда не видела, чтобы кто-нибудь венчался в перчатках. А ведь она ходила в костел почти на все венчания. Каждое словно бы и ее жизнь на мгновение меняло. Еще когда девочкой была, ходила. Даже если совсем незнакомые люди венчались, ходила. Пожилые венчались – мало кто приходил, а она обязательно. Ну и что, что пожилые? Такое же венчание, как любое другое. А когда они давали друг другу клятву, что будут любить, пока смерть их не разлучит, она чувствовала, как сердце колотится в груди, а к глазам подступают слезы. Но в перчатках она ни разу никого не видела. Ведь надо надевать кольца – что ж тогда, снимать эти перчатки?

Тут она вдруг сообразила, что он забыл про кольца. Ведь кольца же надо купить! Не надо, у него есть. Он заранее об этом позаботился. Достал, развернул, вот, примерь. Откуда он знал, что ей подойдет? Не на этот, так на другой палец. Примерь. Велико? Отдадим потом ювелиру, он поправит. Мало? Пока наденешь на более тонкий палец. Потом отдадим ювелиру, он поправит. Купил, давным-давно. Он тогда еще не работал по этому контракту. Подвернулась оказия, кто-то проиграл ему в карты, денег, чтобы расплатиться, не было. Нет-нет, он сам в карты не играет. Просто купил у того, кто проиграл. Чувствовал, что пригодятся. Вот и пригодились. Он даже забыл о них и, только когда увидел ее в столовой, вспомнил. Как будто ее эти кольца сами ему в жены выбрали. Только они их пока не станут носить. После свадьбы снимут, и он их спрячет. А когда контракт закончится, снова наденут. Может, куда-нибудь уедут. Может, даже за границу. Он постарается договориться в этой фирме, чье оборудование они сейчас устанавливают.

Вот сами скажите: кто бы в такое не поверил? Здравый смысл, может, и воспротивился бы. Но здравый смысл жизни всегда проигрывает. Подавальщица в столовой – и вдруг... Суп, второе – и вдруг... Все ее за косу хватали, а он эту косу на ладони взвешивал: не из золота ли... Если прислушиваться к здравому смыслу, следует остерегаться любой любви, ведь неизвестно, куда она заведет. Если прислушиваться к здравому смыслу, самого себя следует остерегаться. Не человек наделяет себя здравым смыслом. Что это вообще такое – здравый смысл, вот скажите? А я вам отвечу: жизнь на одном здравом смысле не проживешь. Здравый смысл, да... Но так говорят, только если не знают, что сказать.

Жаль, что вы с ним не были знакомы, предостерегли бы ее. Вы ведь не были с ним знакомы? Хотя я уверен, она бы и вам не поверила. Никого от любви не убережешь. Да и не надо, мне кажется. Никогда не знаешь, куда таким образом человека завести можно.

Я еще надеялся, что Ксендз не согласится. Но он его заставил. Трудно ли заставить человека отречься от себя... Сколько раз за свою жизнь мы это делаем – спокойствия ради? Пригрозил, что разболтает. Я вам говорил, что Ксендз сторонился девушек. Нет, наверняка никто не знал. Что-нибудь всегда остается неизвестным, даже если известно всё. Бросил семинарию – об этом знали. Возит в чемодане стихарь, столу, Евангелие – тоже знали. Перед обедом в столовой крестится, каждый вечер перед сном молится, по воскресеньям непременно в костел – все полагали, что он не оставил свое призвание. Даже я не знал, а мы иногда подолгу беседовали, когда я приходил к нему туда, на верхотуру. Откуда тот узнал? Не могу вам сказать. Не хочу никого обвинять, не имея доказательств. Во всяком случае, стань это известно, жизни ему на стройке больше не было бы. Пусть даже он один из лучших сварщиков, даже самый лучший – это не помогло бы. Перейди он на другую стройку, и туда бы за ним потянулось. Нигде бы ему уже спокойно работать не дали.

Окно занавесили, как этот и обещал. А что там внутри происходило, известно постольку, поскольку рассказал один из сторожей. Его послали за бутылкой, потому что в караулке выпили все, что им дали. Но едва сторож переступил порог комнаты, ему сунули бутылку и вытолкали за дверь. Поэтому он не видел, накрыт ли стол белым, горят ли свечи, есть ли распятие. Видел только, что все пьяные, особенно она. Был ли там Ксендз – тоже не видел. Мог и уйти сразу после венчания. Хотя было бы странно, если бы он тоже не напился.

Да и что мог разглядеть сторож, если сам был пьян, а пьяному всегда кажется, что это окружающие пьяны, а не он. Сторожам поставили, кажется, целый ящик водки, и они все выпили, поэтому он и пошел за бутылкой. Можете себе представить, в каком он был состоянии. Так у нас там сторожили. Форма, оружие – и все равно со стройки воровали. Однажды кто-то даже трактор увел. Сторожа не заметили. Так что веры ему мало. Но он говорил, а остальные повторяли.

Во всяком случае, после той свадьбы что-то между ними пошло не так. В столовой он даже не поднимал на нее глаза, когда она подавала ему суп или второе. А она ставила перед ним тарелку с супом или вторым так же, как перед любым другим. И глаза, казалось, тускнели день ото дня. Уже не скажешь: панна Бася, или Басенька, сегодня такая красивая – того и гляди, в ответ расплачется. Она распустила косу и повязывала волосы лентой. Ей тоже шло, но это не то же самое, что коса. Однако никто не решился спросить, почему она так сделала.

Ксендз перестал обедать в столовой, и это тоже давало пищу для размышлений. Говорят, ходил в закусочную. И вот однажды она принесла второе на тот стол, за которым я сидел, и тут кто-то прибежал – что, мол, Ксендз упал. Может, и не упал, но тот человек на всю столовую закричал, что упал. А она как раз собиралась поставить последнюю тарелку на стол – передо мной, и эта тарелка вдруг выпала из ее рук. Она разрыдалась, закрыла лицо руками и с плачем убежала на кухню. Что там на кухне происходило, не знаю. Но можно было подумать, что это из-за тарелки.

Мы все бросились к выходу, люди бежали из конторы, из дирекции, со всей стройки, целая толпа собралась, так что трудно было пробиться к тому месту, где упал Ксендз. Кто-то щупал пульс, прикладывал ухо к груди, но он был мертв. Вскоре приехала «скорая», милиция, стали допрашивать, искать свидетелей. Я-то думаю, неслучайно это во время обеда произошло.

В тот день я ее больше не видел. А он вечером уехал. Несколько дней она не работала. Вместо нее подавала одна из кухарок. Говорили, что на больничном, но скоро выйдет.

И в самом деле, она вышла. Но ее было не узнать. Она принесла суп тем, что по заграничному контракту работали, и сразу спросила, когда он придет. Ей ничего не ответили. Она принесла второе и снова спросила, когда он придет. И когда ей снова ничего не ответили, устроила такой скандал, что они встали и ушли. Она плакала и кричала, что сами они едят, а его заставляют работать. Совсем замордовали. Он и так плохо выглядел. Бледный, худой. На следующий день ее уволили.

Потом она иногда приходила в столовую, стояла у кухонного окошка и просила кухарок, чтобы ей разрешили только ему подать, когда он придет. А кухарки, как водится: иди сюда, посиди с нами, мы тебе скажем, когда он придет, подашь ему, отсюда видно дверь, как он войдет, мы тебе скажем.

Еще ее видели, когда она стояла у ворот и ждала его после работы. Все разойдутся, а она иной раз до самых сумерек ждет, до ночи. Дождь идет, иногда льет как из ведра, а она все ждет. Без зонтика – никто не знал, что с ним случилось. Сторожа иногда жалели ее, уводили к себе в караулку, чтобы не мокла. Или, наоборот, гнали прочь: мол, нечего тут стоять.

– Муж здесь работает, – отвечала она.

– Раньше работал, теперь не работает. Да и какой он тебе муж.

– Муж, он клятву давал. Я была в свадебном платье, ксендз нас обвенчал.

– Да какой там ксендз. Сварщик он. В любом случае, его больше нет.

Иногда она умоляла их пустить ее на стройку:

– Пустите меня.

– Нельзя, девочка, пойми.

– Я только скажу ему, что жду.

Иногда они ее пускали. А если нет, она пролезала через дыру в заборе. Она ведь все дыры знала. Даже если сторожа видели, как она гуляет по стройке, не прогоняли. Закрывали на это глаза. Если кто-нибудь из дирекции узнает, всегда можно сказать, что через ворота она не проходила. Впрочем, она просто бродила, и все. Ни к кому не приставала, ни у кого ничего не просила. Если кто-нибудь шел, уже не пряталась. И ее никто ни о чем не спрашивал, все знали, что происходит. Иногда она садилась где-нибудь и сидела, задумавшись, словно не понимала, где находится.

Я порой встречал ее, если случалось задержаться на работе. Однажды, был уже вечер, вижу, она сидит на каком-то ящике.

– О, панна Бася, – говорю.

– Я уже не панна, – отвечает она. – Замуж вышла. А ты кто такой?

– Электрик, панна Бася.

– Ах, да. Я тебя помню по столовой. Ты мне нравился. Такой застенчивый, помню. Я знаю, ты хотел, чтобы я стала твоей женой. Многие хотели.

Я удивился, поскольку никогда ей этого не говорил. И хотел сказать, что не только тогда, но и теперь хочу, чтобы она стала моей женой. Вы, может, не поверите, но я вдруг почувствовал, что хочу разделить с ней ее беду. Настоящая любовь – это рана. И только таким образом можно распознать ее в себе – если чужая боль болит, как своя собственная.

Но она меня опередила:

– Только у вас – на каждой стройке по жене. Что вы знаете о любви...

И я оробел.

– Помоги мне отсюда выбраться, – попросила она.

– Вон ворота, – сказал я. – Я вас провожу, панна Бася.

– Я не хочу идти через ворота. – И она посмотрела на меня вроде бы теми, прежними глазами. – Знаешь, ты и теперь мне нравишься. Но у меня уже есть муж.