Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Кладовщик сидел в своем круге примерно там, где вы сидите, а я стоял в своем вот здесь, где сейчас стою. Признаюсь, эти круги меня не слишком убедили, казалось, что это какие-то его фанаберии, и однажды я сказал.

– Можно обойтись и без кругов. Товарищи надо мной смеются. Какое отношение круг имеет к игре?

– Имеет-имеет. Когда-нибудь узнаешь, что имеет, – сказал он. – Стой. Привыкай. Думаешь, у тебя будет больше места? Живут не вширь, а вглубь. Вот и играть следует не вширь, а вглубь.

Если бы я играл на аккордеоне, говорил он, то мог бы сидеть, на виолончели – тоже, и еще на некоторых инструментах. Но не на саксофоне. На саксофоне играют снизу вверх. Тогда воздух сам в саксофон идет, не приходится сильно дуть. Не приходится щеки надувать, челюсть напрягать. А ты все еще напрягаешь. Губами делай так, словно звуки произносишь, языком по ним проводи. И саксофон станет чувствительным, как боль. Между ним и тобой должна быть боль. Иначе вы навсегда останетесь чужими друг для друга. Он – саксофон, а ты кто?

Должен вам сказать, кладовщик стал гораздо мягче. Уже не так часто меня поправлял, больше слушал. Бывало, закончу, а он словно бы еще слушает. Только когда я собирался уходить, иногда говорил, что исправить, на что обратить внимание.

Правда, и я старался, как никогда. Во мне проснулась какая-то ожесточенность, какая-то жадность к этой игре. Он говорит, что на сегодня хватит, а я прошу еще послушать одно, другое: я сыграю, послушайте, пожалуйста. Кладовщик прикроет единственный зрячий глаз – можно подумать, что уснул. А потом вдруг как вытаращит его:

– Сыграй еще раз, я кое-что упустил.

Иногда приходили сторожа и требовали заканчивать, потому что склад нужно закрывать. Опечатывать.

Впрочем, они на все это смотрели сквозь пальцы. Когда я уходил, стояла ночь, на стройке тишина, даже не верилось иногда, что это та же самая стройка, что была днем.

На воскресенье он давал мне саксофон, чтобы я мог позаниматься после костела. Нет, кладовщик никогда не спрашивал, ходил ли я на службу. Спрашивал только, как дела, удалось ли поиграть. На квартире мне никогда не удавалось. Соседи с раннего утра играли в карты, пили водку. Даже если кто-то уходил в костел, то вернувшись, немедленно усаживался за водку и карты.

Когда погода была хорошая, я шел в поля или на луга. По воскресеньям в полях было пусто, а на лугу разве что коровы паслись. В пустом поле плохо играть. Играешь, и твоя музыка словно бы растворяется. Лучше уж на лугу. На лугу я расхаживал среди коров. И знаете, нигде так саксофон не звучал – я уж не говорю о складе, но и потом, в ресторанах или даже в концертном зале. Не поверите: коровы переставали щипать траву, поднимали головы, замирали и прислушивались.

Я пробовал играть в разных местах, чтобы понять, как меняется звук. Не знаю, как бы это звучало здесь, на берегу водохранилища, в лесу, или когда Рутка еще текла, на ее берегу, в деревне, когда еще деревня была. О, это мне очень много дало. Тот же саксофон, тот же мундштук, трость, ну, и я такой же, но тут звучит по-одному, а там – по-другому. Встанешь, например, там, где у реки быстрое течение, – одно звучание, а где река течет лениво – другое.

Хуже, когда дождь шел или зимой. Что тогда? Я шел на стройку, стоял под навесом. Сторожа меня пускали. Иногда я что-нибудь им ремонтировал. Когда положили крышу, стало проще. Тогда я стал в цех ходить. Но зимой, особенно в мороз, долго не позанимаешься. У меня были перчатки, я отрезал кончики пальцев, примерно досюда, чтобы только подушечки торчали. Но руки все равно стыли – приходилось время от времени на них дуть.

Не знаю, откуда взялось то мое упрямство. Не стану говорить, будто предчувствовал, что кладовщик скоро умрет. Может, это саксофон что-то во мне разбудил – потому что он мой. И не пришлось откладывать, отказывать себе во всем. Однажды кладовщик сказал мне:

– Я не раз думал: зачем этот саксофон храню? Сам не играю, лежит в футляре. У меня есть внук, но он в тюрьме. Выйдет – после моей смерти продаст за бесценок. Твой ровесник. Ну, давай, вставай в круг.

Я встал, как он велел. Он сидел на своем месте. Глаза прикрыты, слушает, я играю. Вдруг один глаз открылся, тот, что слепой. Голову на отсечение даю, что он увидел меня этим глазом. В нем даже что-то сверкнуло, так что я остановился.

– Когда пойдешь в воскресенье в костел, спроси ксендза. Костел большую часть дня стоит пустой, может, он разрешит тебе поиграть. На складе – это, честно говоря, не игра. Хорошо бы в настоящем зале. А что здесь еще есть? Пожарная часть? Еще хуже.

Кладовщик умер, строительство закончилось, я стал работать на другой стройке, потом на третьей. Помню, кабельный завод строили. Как-то пошел я в магазин за хлебом и услышал, что неподалеку есть разрушенный костел, еще с войны стоит, а ксендз служит в таком, временном. После войны разбирали лагерные бараки, казармы, строили из этих плит дома, овины, свинарники, конторы, клубы, школы на пострадавших во время войны территориях. Вот и некое подобие костела из таких плит соорудили. Он стоял на одном краю деревни, а тот, разрушенный, на другом.

Однажды в воскресенье я отправился туда, захватив на всякий случай футляр с саксофоном. Костел был разрушен не полностью, то есть не до основания. Но было видно, что война по нему прошлась. Колокольни нет. Половина крыши сорвана. Вторая половина изрешечена снарядами. В стенах зияли дыры. Ни одного целого окна, а ведь когда-то наверняка были витражи, потому что по краям до сих пор виднелись разноцветные осколки. Дверь главного входа вырвана. И хоры рухнули – видимо, от взрыва. Идешь по развалинам. Из-под этих развалин торчали обломки органа. Я случайно наступил, и до меня донесся стон. Я испугался. Но иначе никак было не войти – только пробираясь через эти завалы. Ни одной скамьи, ни следа от исповедален, на месте алтарей, и главного, и бокового, – пустые места. На полу кострища. Видимо, солдаты жгли эти скамейки, исповедальни, алтари, чтобы приготовить себе пищу или согреться. Все стены словно прострелены из пулеметов, статуи святых разбиты. Тут обломок головы валяется, там локоть, нога, обутая в диковинную сандалию. Я поднял чью-то ладонь, у нее не хватало большого пальца. Начал озираться – может, где-нибудь рядом лежит. Нашел другую руку, все пальцы целы, в них зажаты четки. Но оказалось, что руки эти принадлежат разным людям, хотя одна левая, а другая правая. О прочих следах человеческого пребывания и говорить не хочется – можете сами догадаться. Приходилось смотреть под ноги. Словом, руины. К тому же все эти послевоенные годы их поливало дождями, снегом заносило, морозом сковывало, и никаких признаков того, что кто-то пытался спасти костел от дальнейшего разрушения.

Кое-какие фигуры Страстей Господних отчасти сохранились. Простреленные, почерневшие, с некоторых почти сошла краска: не поймешь, Христос несет крест или этот крест сам идет. И – амвон. Даже странно, что он уцелел. Тоже со следами пуль. Но даже ступеньки все целы. Да, деревянный. Может, с него произносили речи для поддержания боевого духа. Может, годовщину какую-нибудь отмечали. В войну ведь тоже праздники бывают.

Я взобрался на этот амвон. Не собирался играть – в такое уныние меня эти руины привели. Просто хотел взглянуть сверху. Я еще никогда не стоял на амвоне. В детстве мне всегда казалось, что ксендз с амвона видит, что происходит внутри человеческих голов. Даже если у кого-то роскошная шевелюра или если женщина закутана в теплый платок, он все видит насквозь – через волосы, через платок. И во время проповеди я прятался за родительскими спинами, чтобы ксендз не упрекнул меня на весь костел: мол, вон там, в этой маленькой русой головке уже таится зло, а зло растет вместе с человеком, помните, братья и сестры. Ведь во всех проповедях говорилось только о зле. Иногда ксендз выкрикивал чьи-нибудь имя и фамилию.

Теперь я стоял на амвоне и смотрел сверху на эти руины. И тут словно кто-то шепнул мне: играй. Может, сами руины... Я открыл футляр, достал саксофон, все еще сомневаясь, сунул в рот мундштук. И вдруг мой саксофон будто бы сам заиграл. Играет, играет, а я вроде просто прислушиваюсь, как эта музыка звучит среди развалин. Потом вижу – какой-то старик пробирается через эти руины. Седые волосы развеваются, а он грозит мне палкой, что-то кричит. Мечется, словно собирается взлететь. Но правая нога не позволяет, при каждом шаге он припадал на нее, да так сильно, что казалось – свалится раньше, чем дойдет. Мне казалось, что старик появился прямо из этих развалин. Запыхавшийся, потный, он наконец доковылял до амвона и крикнул, словно бы из последних сил:

– Слезай! Не шуми! Слезай! Слышишь?! – Он забрался под амвон и начал стучать снизу палкой. – Слезай! Слезай!

А я продолжал играть. Старик вышел из-под амвона, остановился, задрал голову и вроде начал слушать. Наверное, ему было трудно так стоять, потому что он оперся двумя руками на палку и опустил на них голову. Стоял неподвижно, слушал. Потом опять посмотрел на меня.

– Что это за труба? – спросил он. – Ну, та, на которой ты играешь?

– Саксофон.

– Не слыхал о таком инструменте. Как ты думаешь, угоден ли он Богу? Бог всегда слушал орган. Но орган, видишь, засыпало. Если бы ты мне помог, мы бы его вытащили. Сам я не сумею. Слишком стар. Без палки меня ноги не держат. Я тут всю жизнь служил органистом. Какой был орган! Там, в этом новом бараке, я им не нужен. Там даже фисгармонии нет, поэтому я остался здесь. И Бог тоже остался со мной. Он не пойдет туда, где нет музыки. – Старик подошел к развалинам, постучал по ним своей палкой: – Вот, слышишь? Спустись, отбей этот кусок стены, будет лучше слышно.

– Что будет лучше слышно?

– Э, да ты не понимаешь. Я иногда прихожу сюда, сажусь на эти камни и слушаю. Вот, прислушайся... Если бы еще этот кусок стены отбить... Спустись. Ты молодой, справишься.

Я приходил почти каждое воскресенье и помогал ему освобождать орган. То есть старик сидел рядом, а я работал. Иногда он вставал, пытался поднять какой-нибудь камень, но, наклонившись, всякий раз терял равновесие. Так что в конце концов я велел ему сидеть – сам все сделаю. Он почти ничего не говорил, ни о чем меня не спрашивал, может, слушал. Потому что каждый раз, когда я оттаскивал крупный обломок стены, старик твердил:

– О, уже лучше слышно. Теперь здесь разбирай.

В какой-то из дней я все таскал камни, наконец добрался до клавиатуры, сел передохнуть, а он говорит:

– О, теперь уже близко. Послушай.

Честное слово, я ничего не услышал и спросил:

– Что близко?

– Бог, – сказал он, – близко. Бог – это музыка, и только потом всемогущество.

Однажды в воскресенье я пришел, как обычно, огляделся по сторонам, а старика нет. Он всегда приходил раньше меня и сидел на этих обломках, ждал. В следующее воскресенье его тоже не оказалось. И в следующее. Я освободил орган из-под завалов. Как вы можете догадаться, от него остались лишь обломки. Я собрал все кусочки, даже самые мелкие. Но старик так и не появился. Может, ему повезло умереть до того, как я закончил работу. Потому что если бы он увидел...

10

Что дальше? Дальше пошел снег. Вы ведь сами знаете. Ну, а откуда вы знали, что я спрятался в картофельной яме? Я не спрятался – мать меня утром послала с корзинкой, чтобы я картошки принес. Журек уже кипел, картошку она поставила вариться, и наверняка бы хватило того, что было в кастрюле. Но ей вдруг показалось, что мало. На, сынок, корзинку, сходи принеси еще, я добавлю. Мать любила готовить помногу: вдруг кто-нибудь голодный нагрянет. А нет, так сами съедим.

Я набрал корзинку, но не успел добраться до дверцы: яма глубокая, а сил у меня еще было мало, приходилось карабкаться со ступеньки на ступеньку, сперва забрасывать корзинку и только потом залезать самому. Я уже был почти у выхода, оставалась последняя ступенька, когда вдруг послышались выстрелы. Я прильнул к щели в дверце и увидел солдат, они бегали, кричали, обливали из канистр дом, коровник, свинарники. Корзинка выпала из моих рук, с грохотом полетела вниз. И вместо того, чтобы выскочить и бежать в дом, я уткнул голову в колени, закрыл глаза, зажал ладонями уши и сидел так, ничего не слыша и не видя.

Признаюсь, по сей день не могу понять, что мной руководило. Не могу себе простить. Нет, это не страх, как можно подумать. Страх вытолкнул бы меня из ямы. Если бы страх, я бы слышал, как колотится мое сердце, а оно остановилось. У меня даже в ушах не шумело. Я весь оцепенел.

Не знаю, сколько я так просидел, словно застыв навеки в этой позе, скорчившись, закрыв глаза, зажав ладонями уши. И сам не понимаю, как уснул. Представляете – уснул. Это нормально? Правда, я никогда не любил рано вставать, с трудом просыпался. Даже когда слышал, как мать, склонившись надо мной, просит: вставай, сынок, вставай, уже пора – все равно не мог проснуться. Так что обычно отец приходил меня будить. Свернет перину и кричит: вставай сейчас же, не то холодной водой оболью! А я потом еще долго ходил сонный. Сонный умывался, одевался. Мы завтракали, а меня все клонило в сон. Приходилось напоминать: ешь, не спи. И в шкалу я шел в полудреме. Иной раз на первом уроке учительница меня будила. Когда летом выгонял коров на пастбище, скорее они меня вели, а я, сонный, тащился следом.

Ну вот, и, когда я потом проснулся, все было в снегу. Такого снега я никогда раньше не видел. Вы себе не представляете. Деревья утопали в сугробах где-то на треть. Недалеко от ямы в саду стоял старый улей, пчелы из него улетели, отец все собирался завести новую пасеку – так этот улей полностью засыпало. Снег шел крупными хлопьями, настолько густой, что почти ничего не было видно. И никак не заканчивался. Приходилось взглядом продираться сквозь него, как сквозь туман. Та зима была бесснежная. Мороз, но снега чуть. Не знаю, когда он пошел. Но каким толстым слоем накрыло землю, стало видно, лишь когда снегопад прекратился. Дверцу засыпало больше чем наполовину. К счастью, та щель, через которую можно было выглянуть наружу, находилась на самом верху. Я с трудом смотрел, так слепило глаза.

Снегопад меняет мир. В лесу, например, идешь, деревья все в снегу, так и хочется прилечь под одним из них. И когда снег идет такими крупными хлопьями, то пусть даже засыплет, все равно бы прилег. А почему бы и нет? Разве так сложно представить, что лежишь в кровати, в своей постели, под толстой периной, и никто тебя не будит, а над тобой стоит счастливая ель. О, деревья тоже бывают счастливыми и несчастными – да, и такое случается. Как люди, разница невелика.

Вижу, вы мне не верите. Так я вам скажу, что в детстве я с первого взгляда понимал, какое дерево счастливо, а какое нет. Шел с матерью по ягоды или по грибы, она искала эти ягоды или грибы, а я – деревья: какие из них счастливые, а какие нет. Иногда я подзывал ее, чтобы она посмотрела: иди же сюда! Мать отрывалась от своих ягод или грибов, думала, что-то со мной случилось. Но ни разу не упрекнула, что я занимаюсь всякой ерундой, напрасно отрываю ее от дела. Представьте себе: рядом два дуба, это дуб и то дуб, но один счастлив, а другой будто застыл в тревоге, на одном листья так и трепещут от радости, что живы, а на другом – словно стремятся поскорее опасть.

Сегодня я уже не в состоянии понять, какое дерево счастливо. Иной раз идешь по лесу, идешь – и не получается. Все кажутся мне одинаковыми, но счастливы они или несчастны, не знаю. Иногда я беру с собой собак, смотрю на них – может, они определят. Но собаки даже не принюхиваются. А как им объяснишь? Да и что они должны нюхать? Какое дерево счастливо, а какое несчастно – это, что ли? Тогда пришлось бы им объяснить, что это значит. А ведь мы и сами не знаем. Впрочем, лес для собак тоже может означать что-то свое. В любом случае для меня это уже не тот лес.

Я замерз, сидя возле этой щели, спустился на дно. Внизу ямы было намного теплее. Там я спал, ел. О, еды было достаточно. Не только картошка. Морковь, свекла, капуста, репа. А пить – снег ел. Мне удалось чуть-чуть отодвинуть дверцу, так, чтобы протянуть руку и зачерпнуть горсть снега.

Я не рассчитывал, что кто-то меня здесь найдет. И даже, признаюсь, не хотел, чтобы меня нашли. Да и кто бы мог это сделать? Тишина, пустота, только этот снег. И потом, вы не поверите, но мне стало хорошо. Я чувствовал себя так же, как когда лежал в камышах в лодке, где-то далеко меня звали – отец, мать, сестры, а я притворялся, что не слышу. И представлял себе, как потом меня будут упрекать: где ж ты был, сынок? Наказанье Господне, а не ребенок. Сколько тебя звать?

Ни один зверь не появился, ни одна птица не пролетела, не уселась на дерево. Только спустя долгое время я увидел зайца, но он словно бы мелькнул над снегом – и исчез. Потом, еще через какое-то время, не знаю, сколько дней могло пройти после зайца, я не считал... Если человек считает, значит, он на что-то рассчитывает. А я вам уже говорил, что ни на что не рассчитывал. Через некоторое время появилась косуля. Мне не верилось, что она настоящая. Я смотрел и не верил. Решил, что мне снится, потому что она стояла примерно там, где должна быть кухня. Спокойная, доверчивая – редко встречаются такие спокойные и доверчивые косули. Она стояла так, словно ничего не боялась. Видимо, голодная – начала разрывать мордой снег. Я подумал, не бросить ли ей несколько картофелин, чтобы подошла ближе. Но не сумел пошире открыть дверцу. И вдруг, хотя никто ее не спугнул, косуля просто исчезла. Знаете, когда смотришь только на снег, да еще через щель, все иначе. И обычно случается совсем другое, чем когда снега нет.

Я прильнул к этой щели, и словно в фотопластиконе²2
  Устройство (барабан, в стенах которого размещены пары смотровых отверстий с линзами) для одновременной демонстрации стереоскопических изображений группе зрителей.


[Закрыть] передо мной проплывали рождественские открытки. Например, там, где была комната, я однажды увидел рождественскую елку со множеством свечей. И они так ярко горели, что вокруг сделалась ночь, хотя был день. Или вдруг где-то за лесом с неба начала падать звезда, огромная, сверкающая, со светящимся хвостом. Я даже отпрянул от щели, потому что долго смотреть на эту звезду было невозможно. А в другой раз вижу – волхвы идут. Как я понял, что это волхвы? У них на головах были короны. Казалось, они сбились с пути, потому что то и дело возвращались и начинали идти в другую сторону.

Однажды мы с отцом поехали на ярмарку и зашли в магазин за тетрадками. Под стеклом лежали открытки, в том числе с волхвами, которые бредут по снегу и кто-то их направляет: мол, вам не туда, а сюда. Я глаз от нее не мог отвести. Первый раз в жизни увидел такие открытки. Даже осмелился спросить продавца, зачем они.

– Чтобы посылать, – сказал тот.

Я начал приставать к отцу:

– Папа, давай купим одну, пошлем.

– Кому? – Отец сердито дернул меня за руку. – Нам некому посылать открытки. Все дома.

Однажды я услышал, как звенит колокольчик на санях, и прильнул к щели. Звук делался все громче, видимо, сани приближались. А потом вдруг стал удаляться, пока совсем не затих. Я так и не увидел ни саней, ни того, кто в них ехал. А еще однажды появились ряженые. Они шли гуськом, один за другим, ноги вязли в снегу. Впереди вифлеемская звезда, за ней царь Ирод, воин, еврей, стражник, а последним – черт. Я удивился, что нет смерти. Подумал: кто же будет обезглавливать Ирода? Но, может, она и была, просто белая, и снег тоже белый, не отличишь. Как иногда не отличишь сон от яви.

Пан Роберт, когда мы познакомились, на каждое Рождество присылал мне такую открытку, и я ему тоже. Мы как раз похожие выбирали, с рождественскими елками, ряжеными, волхвами и так далее. Иногда он даже писал что-нибудь шутливое. Мол, посылаю вам то, что осталось от нашей наивности, см. оборот.

Однажды на Рождество я выбирал для него открытку и вдруг увидел такую, какую видел тогда, в ту щель. Точь-в-точь такую. Звезда опускается за лес, а мир укрыт снегом. Я купил, и марку тоже, и, повинуясь какому-то импульсу, сразу надписал и отправил. Не пану Роберту. Сюда. Пустую, без пожеланий. Что я мог пожелать? С тех пор я каждое Рождество посылал сюда открытки. Пустые. Однажды только подумал, не подписаться ли: ваш. Но чей? Обратно они не возвращались. Как они могли вернуться, если я не указывал свой адрес? Вы считаете, бессмысленно? Я тоже так думал. Но наступало следующее Рождество, и я снова отправлял. Может, вы со мной не согласитесь, но мне кажется, что только на открытках мир таков, каким нам хочется, чтобы он был. Потому мы их друг другу и посылаем.

Нет, я не думал о том, что будет, когда снег растает. Ел, спал, смотрел в щель и, в сущности, сам не знал, жив ли я. Может, просто ждал, пока растаю вместе со снегом? Почему бы и нет? Когда человек не уверен, что жив, ему хочется растаять вместе со снегом.

И вдруг, неожиданно, появились партизаны. Утро было ослепительно солнечное, лес сделался прозрачным, деревья словно расступились, так что я издалека увидел, как они приближаются. Вы не поверите, но мне захотелось, чтобы они прошли мимо. Подать голос? Ни за что. Я вам больше скажу, именно тогда я испугался. Спустился на самое дно ямы, да еще взобрался на гору картофеля в углу. В одном углу ямы хранили картошку, в других – морковь, свеклу, капусту, репу. А в центре оставалось свободное место, чтобы было где встать, развернуться, корзинку поставить.

Дело не в том, что все это случилось из-за партизан. Кто бы это ни был, я не хотел, чтобы меня нашли. А партизаны в деревне бывали часто. Летом, зимой, по-всякому. Зимой они обычно оставались дольше всего. Не было ни одного дома, куда бы они не заявились. Иной раз их в доме оказывалось больше, чем хозяев. Спали на чердаках, в коровниках, и в комнатах тоже, если в доме было больше одной. Командиры – так уж точно в комнатах. Они залечивали раны, приходилось их кормить, иногда врача привозить – а чтобы деревенские хоть когда-нибудь к врачу обращались, я такого не помню. Лечились сами – травами, мазями, отвары пили, растирались, ставили банки, а если не помогало, умирали. Много всяких снадобий люди знали. Например, вы знаете, что такое заячий висок? Нет, жир. Лучше нет, если рана гноится. При ожогах – алоэ. При ревматизме крапивой больные места прижигали. Я и теперь иной раз тоже иду и сую руки в крапиву. Еще пчелами обкладывали. Даже самые сложные переломы – были те, кто умел вправлять. Без гипса, в лубки. Или, знаете, дети с врожденным вывихом тазобедренного сустава. Бабка вправляла. Ей принесут ребенка: мол, плачет и плачет. Она сначала сдвинет ножки вместе, чтобы посмотреть, одинаковые ли складочки. Если не одинаковые, значит, вывих. Тогда хоть из дома беги – так ребенок у нее в руках орал. Но в деревне у нас никто не хромал. Не все болезни удавалось вылечить. В конце концов, лечение не в том заключается, чтобы непременно нашлось лекарство. Достаточно, чтобы человек знал, что ничего сделать нельзя и поэтому он должен умереть.

О, в те времена привезти врача было непросто. И далеко не всякий доктор соглашался рисковать. Однажды отца послали, так мы все молились, пока он не вернулся. Потом врача надо было везти обратно, и мы снова молились, чтобы отец вернулся домой. Так что иной раз люди бывали сыты партизанами по горло. Тем более что они еще и пили, и требовали самогон. Даже танцы устраивали. Некоторые умели играть на губной гармошке, барышни сбегались – а как же, весьма охотно. Потом от этих танцев некоторые отсчитывали срок беременности.

С каждым следующим разом партизанский отряд все уменьшался. Это не мешало оставшимся пить и веселиться. Выпив, они иногда начинали палить в воздух. Деревня в лесу, вдали от трактов и железной дороги, им казалось, что никто не услышит. С другой стороны, когда приходили партизаны, веселее делалось. Деревня словно бы оживала. Не сразу. Придут – лица осунувшиеся, исхудавшие, почерневшие. Глаза от недосыпа налиты кровью, казалось, они не столько смотрят, сколько не доверяют. Улыбнутся – вообще не похоже на человеческую улыбку. Заросшие, точно не брились все это время. У кого-то голова перевязана, иногда кровь еще сочится сквозь бинты. У кого-то рука на перевязи. Кто-то хромает. Или идет в одном сапоге, а другая нога замотана какими-то окровавленными тряпками. Некоторых на руках несли. Вот этим как раз обычно и требовался врач. А уж пахло от них – вы себе не представляете...

Первым делом они начинали вшей искать. Может, потому что даже от грязи человек так не чешется, как от вшей. Раны так не досаждают, как укусы вшей. У нас их не было, мама следила. Появится хоть одна – тут же всё перестирает. И прогладит таким горячим утюгом, что ткань аж шипела. Особенно по швам. Вши особенно любят там гнездиться. Нас всех заставляли мыться, мыть голову, расчесывать волосы очень частым гребешком. Были специальные гребешки от вшей. Такие частые, что, казалось, и воздух между зубьями не проходит. Еще мать поливала нас сабадилом. Не знаете, что такое сабадил? В те времена это было самое эффективное средство от вшей. Ходили такие люди по деревням – пуговицы продавали, булавки, щеколды, иголки, шпильки, нитки. Были у них и заколки для волос, тесьма, ленты для девочек. Что еще? Да всякая всячина. Шнурки, крем для обуви, мазь от мозолей, петушки от головной боли. Петушки – так называли порошки, но только те, что от головной боли. Почти всем торговали, что могло в доме пригодиться. Хозяйки их ждали. В город на ярмарку люди редко ездили, только если собирались что-то продавать. А сабадил всегда нужен. Почти как святая вода.

Вши появлялись вместе с партизанами – всякий раз, как только те приходили в деревню. К тому же партизаны не умели их искать. Только некоторые – видимо, мать или бабушка когда-то научила. Ловили и давили. У вас никогда не было вшей? Так я вам скажу – у кого не было вшей, тот будто и не жил на земле. Одна война за другой, а у вас вшей не было, удивительно. Да это я так, к слову. В этой жизни у человека хоть раз должны быть вши и нужно уметь их искать. Дедушка даже удивлялся, как они вообще воюют, если не умеют вшей искать. Первое, с чем солдат должен уметь справляться, говорил он, это вши, второе – голод, третье – тоска по дому.

Только тогда солдат готов к тому, чтобы убивать – других солдат или мирных жителей. Однако это не мешало дедушке сидеть рядом и смотреть, как они ищут вшей. Еще и подсказывал: о, вон вошь, а вон еще одна. Неудивительно, что потом он этих вшей домой приносил.

Затем партизаны мылись, брились, стирали одежду, перевязывали раны и, в конце концов, становились совершенно непохожи на тех людей, которыми они пришли в деревню. Пришли старые, а стали молодые. Некоторые почти дети. Иной раз трудно было поверить, что это один и тот же человек. Когда пришли, еле ноги волочили, а теперь танцы им подавай.

Наверху вдруг заскрипели по снегу шаги, скрипнула дверца, и на дно ямы упала полоска света. Меня в ней видно не было – я уже говорил, что забрался в угол на кучу картошки.

Я только услышал девичий голос, писклявый:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Сначала я подумал – неужели Ягода или Леонка? У них тоже были писклявые голоса.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?!

И только тогда я понял, что это не они. Наверное, по тому снегу, который я сгребал, когда хотел пить, партизаны догадались, что в яме кто-то есть. Видимо, девушка спустилась на одну ступеньку, писклявый голос сделался встревоженным и зазвучал громче:

– Есть кто-нибудь?! Отзовитесь!

Честное слово, я не сам вышел. Но случилось нечто непредвиденное. Та груда картофеля, на которой я сидел, с грохотом осыпалась вниз, и я сполз вместе с ней. Какая там судьба... Просто картошку выбирали снизу, рано или поздно куча должна была осыпаться. Очередная картофелина – и готово. Единственный вопрос: почему именно тогда, а не в другое время. Ветка ломается, когда человек проходит под деревом, – что это, судьба? Я услышал наверху возглас:

– Боже!

Девушка выскочила из ямы и закричала:

– Здесь кто-то есть, живой! Живой!

Ничего не поделаешь, пришлось мне оказаться живым. Услышать над собой почти ангельский голос, когда кажется, что мира больше нет и тебя в нем больше нет, – все равно, как если бы этот голос воскрешал и мир, и тебя. Так что ж мне оставалось: ответить, что меня нет? Я начал карабкаться наверх, к ней, свет слепил глаза, так что сначала я увидел повязку с красным крестом и только потом фигуру целиком. Девушка вдруг удивилась:

– Господи, так ты еще ребенок?

Признаюсь, она меня этим ребенком задела. Да ладно, сама такая, соплячка, подумал я. И оказался прав. Она была молоденькая, ясноглазая, хоть в шинели и в пилотке могла показаться много старше своих лет. Тем более что шинель была ей велика, рукава пришлось подвернуть, вот досюда, и пилотка, наверное, тоже была бы велика, если бы не волосы. Только по голосу можно было догадаться, сколько ей лет. Знаете, внешность бывает обманчива, но голос – никогда. Особенно если человек в форме. В форме самый юный солдат всегда кажется гораздо старше, чем на самом деле. Даже дети в форме выглядят так, словно для них нет ничего проще, чем убивать, мучить, жечь. Впрочем, вне зависимости от формы, когда тебе столько лет, сколько было мне, даже тот, кто на несколько лет старше, кажется почти стариком. Потом все меняется, годы сближаются, и чем ближе к смерти, тем больше выравниваются. К тому же смерть нас выбирает не по годам. Я бы не сказал, что наугад. Есть в этом своя мудрость.

Судя по этой повязке на рукаве, с красным крестом, она была санитаркой. И выбравшись из ямы, я увидел у нее на плече сумку, тоже с красным крестом. Эта сумка была для нее слишком тяжелой, оттягивала плечо. Там лежала вся аптечка. Впрочем, тяжело ей было не только из-за сумки. Одна на весь отряд, можете себе представить. Она никогда не жаловалась, но нетрудно было догадаться, что все это ей не по силам. Она постоянно то стирала бинты, то перевязывала раны, то раздавала какие-то таблетки от боли, от лихорадки, пот вытирала, смывала кровь, грязь, иной раз мыла раненых с головы до ног, если они не могли встать самостоятельно, а ее то и дело звали – туда, сюда, днем и ночью.

Даже сегодня мне не верится, когда я о ней думаю: она была такой юной и не имела ни мгновения передышки, причитавшейся ей хотя бы в силу возраста. Я не знаю, сколько ей было лет, она не говорила, может, стеснялась, но все терпела, словно была гораздо старше.

В глубине души я даже желал, чтобы она была гораздо старше. Не из-за того, о чем вы подумали. Этого человеку хочется только до определенного возраста, потом желание постепенно сходит на нет. Вы считаете, что с этого момента мы становимся хуже? Не соглашусь с вами. Мы хуже уже в песочнице.