Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Я в тот день работал на трансформаторном столбе. А трансформаторный столб напоминает заглавную букву А. Два столба, сходящиеся кверху, а ниже, для крепости, соединенные поперечной балкой. Вот на этой балке я и решил повеситься. Накануне одолжил в одном доме веревку. И под вечер, закончив работу, сложил инструменты в сумку, сумку спустил на землю. Один конец веревки привязал к этой поперечной балке, на другом сделал петлю. Надел петлю на шею и собирался уже оттолкнуться «кошками» от столба, но бросил взгляд вниз, на землю, и увидел дядю Яна. Он стоял, задрав голову, и смотрел, чем я там занимаюсь. Нет, мне не привиделось. Я его видел, вот как вас сейчас.

– Не делай этого, – сказал дядя Ян. – Я повесился – и никакого толку.

5

Нет, на саксофон я больше не откладывал. Впрочем, вскоре пошел работать на стройку и, получив первую зарплату, купил шляпу. Почему шляпу? Не знаю. Наверное, нужно было что-нибудь себе купить, чтобы снова не тянуло откладывать на саксофон. А шляпу... может, потому что я еще в школе решил ее купить, когда у меня наконец появится саксофон. Саксофон, шляпа – таким мне хотелось себя видеть.

Однажды в школе нам показали фильм. Большой шляпный магазин, входят мужчина и женщина, его зовут Джонни, ее – Мэри. Он хочет купить шляпу, начинает примерять, а Мэри садится в кресло и погружается в чтение журнала. Это был первый фильм в моей жизни. Поэтому, когда Джонни примерял эти шляпы, мне казалось, что он примеряет их не на экране, а рядом с нами, в клубе. Или что все мы перенеслись в этот магазин, где он примеряет шляпы.

Джонни всё примерял, а Мэри – красивая, кстати, женщина – сидела, как я уже говорил, в кресле, не отрываясь от своего журнала. В шубке, ножка на ножку, а на ножках элегантные туфельки.

Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но ножки у женщины – главное. А уж если есть туфельки, то все остальное может быть самым скромным. Лицо может быть не слишком красивым, если имеются ножки. Только на ножках чтобы непременно красивые туфельки. Сегодня редко встретишь такие ножки. Почти все женщины носят брюки, а если и надевают платье, то уж обувь – поневоле войну вспомнишь. И мало у кого походка, какая должна быть у женщины. Видели, как теперь женщины ходят? Приглядитесь как-нибудь. Размашисто, печатая шаг. Не женщины, а солдаты. Даже здесь – разденутся, босиком идут, а все равно почти так же. Хотя под ногами у них не бетон, а земля, трава. Мне один режиссер за границей рассказывал, что никак не мог найти актрису на роль принцессы. Лица его устраивали, а походка – нет.

Ну так вот, эта Мэри была настолько поглощена чтением журнала, что совершенно не обращала внимания на Джонни. А он все примерял и примерял. И в каждой следующей шляпе все дольше стоял перед зеркалом, словно все меньше понимал, сказать ли: вот эту, пожалуйста, или снять ее и попросить другую, а может, еще на себя поглядеть. Он примерил уже несколько шляп, но, видимо, ни в одной себе не понравился, потому что просил принести еще и еще. И продавец приносил как ни в чем не бывало, и конца этому не было. Подавая каждую, он улыбался и кланялся. И хотя Джонни мог видеть себя с головы до ног в большом зеркале, продавец брал маленькое зеркальце и обходил вокруг клиента, поднося его с одной стороны и с другой, придвигая поближе и отодвигая подальше, чтобы тот рассмотрел себя в этом зеркальце, отражавшемся в большом зеркале. И с одинаковой убежденностью расхваливал каждую шляпу, которую Джонни примерял:

– Взгляните теперь, сэр. А вот так? Немного сдвинем на лоб. Немного назад. Немного в сторону, немного так, немного эдак. Идеально, просто идеально. Она будто создана для вашего лица. Вашего, сэр, лба, ваших глаз, ваших бровей и так далее. Идеально.

Сегодня я думаю, что фильм был комедией. Просто тогда мне совершенно не было смешно. Я переживал каждую шляпу, которую Джонни снимал и отдавал продавцу, словно у него что-то отнимали. Наверное, смешно ли человеку – зависит не от того, что он видит или слышит. Смех – это способность человека защищаться от мира, от самого себя. Лишить его этой способности – значит сделать беззащитным. Именно таким я и был. Просто не умел смеяться. Даже удивлялся, что это в принципе возможно. В нашей школе таких, как я, было большинство. Ну, не все, конечно. Кое-кто умел смеяться, даже оказавшись в карцере.

Вот и с этим фильмом так было – некоторые буквально покатывались со смеху. Но это был не простой смех. За ним ощущались нарастающие ярость и обида. С каждой следующей шляпой в этот смех вплетались проклятья, обидные возгласы, адресованные Джонни и продавцу, а главное – погруженной в чтение Мэри, которая никак не желала дать Джонни совет. Сидела – вот, как мы с вами. Хоть бы глаза подняла, сказала: идет ему, не идет, эта лучше, чем та. И читала бы себе дальше.

Клуб был полон, битком набит, можете себе представить, что там творилось. В какой-то из шляп Джонни себе не понравился – тут же крики, топот, свист. Все громче, все язвительнее, тем более что на героя фильма это не производило никакого впечатления. Он даже помедлил, прежде чем сказать, что эта тоже не годится потому-то и потому-то. А продавец все так же ему кланялся, с той же улыбкой, и соглашался.

– Вы абсолютно правы, сэр. Действительно слишком темная. Действительно слишком светлая. Немного вроде бы не тот оттенок. Немного вроде бы не тот фасон. Поля вроде бы слишком широки. Для вашего, сэр, лица, эта шляпа вроде бы... Ничего страшного. Сейчас примерим другую.

О, тут публика зашумела. Признаюсь, я даже немного испугался. А продавец все так же уходил и возвращался с очередной шляпой, в надежде, что уж она-то Джонни понравится.

Весь прилавок был завален шляпами: чтобы клиенту не пришлось слишком долго дожидаться следующей, продавец складывал не подошедшие шляпы в кучу. Если бы я этого не видел, никогда не сумел бы представить себе столько шляп разом. И все ради головы какого-то Джонни. Ладно бы – кто-нибудь важный. Но нет – такой же человек, как вы или я. Простите, я не хотел вас задеть, но ведь продавец не будет знать, кто вы, если вы придете и скажете, что хотите купить шляпу. Тем более, если это буду я. Вас он, может, и узнал бы. О, продавцы шляп весьма проницательны. Помню одного...

Во всяком случае, нас был целый зал, но никто не знал, кто такой этот Джонни. Мы даже не догадывались. Может, продавец знал. Или в конце фильма выяснилось бы. После очередной шляпы мне в голову пришло, что шляпа – не такая уж простая штука, даром что обычный головной убор. Сколько уже идет фильм, а герой все примеряет... Явно непростая.

Однажды к нам в школу приехал человек, который умел вытаскивать из шляпы кролика. В какой-то момент кролик сбежал, заметался по клубу, мы его ловили. Нас тоже был целый зал, но мы его еле поймали. Беленький, ангорский, он весь дрожал и был до смерти напуган, хотя умел исчезать и появляться – то оказывался в этой шляпе, то пропадал. А может, это шляпа обладала такой силой, я уж теперь не знаю.

Но я вам так скажу: клуб словно бы взял на себя роль этой Мэри, которая ни на что не обращала внимания, и, когда Джонни примерял очередную шляпу, все вскакивали со своих мест, уговаривая его купить вот эту, которая у него сейчас на голове. А когда ему снова не нравилось и он просил другую, начинали орать на продавца, чтобы больше не приносил, пускай покупает или проваливает.

Однако продавцу хотелось, чтобы клиент все же купил шляпу, и он, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, приносил следующую. А из зала, словно в отместку за разочарование, раздавались самые изощренные проклятия. Даже повторять неудобно. Будто камни швыряли – то в одного, то в другого. Ты такой-сякой, покупай, покупай, не то... И покрепче выражались. Ты такой-сякой, не приноси ему больше! Пусть эту купит, которая у него на башке! Гони этого козла из магазина! Еще зеркальце ему подносить! Какого... Зрители словно сами возбуждались от своих воплей, потому что, когда Джонни просил очередную шляпу, разражались еще более яростными.

Клуб был невысоким – обычный барак, и весь сотрясался: казалось, стены, окна, потолок вот-вот рухнут. Экран свисал с потолка где-то на три четверти стены, а в противоположном конце, за нашими спинами, стоял киноаппарат. Старшие, в том числе несколько учителей, сидели на скамейках по бокам, а все остальные – прямо на полу. Луч, бивший из киноаппарата, проходил над самыми нашими головами. Поэтому некоторым оказалось мало этих воплей, свистков, проклятий – они поднимались, попрыгивали так, чтобы попасть в этот луч света, размахивали руками, будто хотели сбить с головы Джонни ту шляпу, которую он в этот момент примерял, а из рук продавца выбить ту, которую он уже нес на смену.

Не знаю, можете ли вы себе это представить. Это был уже не смех, а шторм, буря. Учителя покрикивали: спокойно, спокойно! Но без особого успеха. Может, впрочем, они сами нас побаивались. Тем более что и старшие ученики, сидевшие рядом с ними на боковых скамьях, тоже вскакивали и, подбегая к экрану, преграждали в этом луче света дорогу продавцу.

– Куда?! Куда?!

Продавец, однако, проходил сквозь них, как сквозь туман, подавал мужчине очередную шляпу и забирал ту, в которой он себе в очередной раз не понравился. Наконец все набросились на Мэри. Ты, такая-сякая, оставь свой журнал! Скажи ему, чтобы купил вот эту! Ножку свою опусти! Давай, шевелись! Дай ему пинка, врежь по яйцам! Я уж не буду вам пересказывать. В какой-то момент казалось, что зрители сейчас ворвутся на экран, разнесут магазин, изобьют продавца, Джонни, а с Мэри, например, сорвут шубу, платье, примутся насиловать. Тем более что были среди нас и такие, кто попал в школу именно по этой причине.

Учителя еще пытались навести порядок. Тихо, не то остановим фильм! Быдло, а не молодежь! Завтра каждый за это ответит! Мы вам покажем! Это вызывало еще большее ожесточение. То, что все не закончилось бедой, – заслуга продавца. Он единственный сохранял спокойствие и, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, подавал клиенту шляпу за шляпой. Тот, однако, какую ни наденет – смотрит на себя в зеркало без тени удовольствия. Иногда Джонни вроде начинал сомневаться. Очень долго разглядывал свое отражение, словно не был уверен, он ли стоит перед зеркалом. Несколько раз уже казалось, что сейчас отрешенно скажет: вот эту. Или: вон ту.

Но, по мнению публики, именно эта Джонни особенно не шла, так что все улюлюкали, свистели, топали особенно ожесточенно. Пугало огородное! Чучело! Ты похож на... И оглушительное: нет-нет-нет! Джонни, однако, не был обескуражен, казалось даже, что он дразнит зал, затягивая примерку. И возможно – назло залу, – именно эту и купит, хотя сам себе в ней не нравится. Джонни улыбался своему отражению в зеркале, причем разными улыбками: то едва раздвинет губы, то продемонстрирует два ряда идеально белых и ровных зубов, какие бывают только в кино. Известно ведь, какие на самом деле у людей зубы. Большинству из них не следует улыбаться, а может, даже и вообще открывать рот. Джонни сдвигал шляпу на затылок. Затем снова надвигал на лоб, придавая лицу загадочное выражение. Или двигал ее влево-вправо, точно подражал какому-то киногерою. Или подходил к зеркалу так близко, что почти касался его полями шляпы, и вглядывался в себя – глаза в глаза, шляпа к шляпе. Или вдруг отступал и разглядывал себя в этой шляпе с ног до головы. Совал руку в карман брюк – одну, другую или обе разом, принимая расслабленную позу. Или поправлял галстук, одергивал пиджак и выпрямлялся, словно по стойке смирно. То казалось, будто он смотрит на свое отражение с явной неприязнью, то – что уже готов примириться с этой шляпой и даже с самим собой, но ему не хватает решимости. И Джонни беспомощно обращался к погруженной в чтение журнала Мэри:

– Как тебе кажется, Мэри? Взгляни. Я тебе нравлюсь в этой? Правда же неплохо? – Мэри, однако, даже если и поднимала глаза, то лишь на мгновение и молча. И Джонни с сожалением говорил: – Нет, эта тоже не годится.

В такие моменты зал разделял его сожаление. Это было понятно по скрипу пола, скамеек: все одновременно начинали ерзать. Никто уже не свистел, не ругался, не смеялся. Однако это было не просто сожаление. «Придушил бы эту шлюху», – прошептал кто-то расстроенно. Простите, но в нашей школе такие слова были в порядке вещей, других иной раз просто не находилось. Никто не мог понять, почему Мэри все равно. Разве так трудно сказать: да, нет, тем более что речь шла всего лишь о шляпе.

Иногда Мэри поднимала глаза, иногда нет. Но даже когда поднимала, в них читалась все возрастающая скука. Ярость публики тоже росла. Мы все были убеждены, что это Мэри виновата в том, что Джонни никак не может решиться. Хотя, если подумать, в чем она могла быть виновата, если сидела себе тихонько и листала журнал? Но стоило Джонни обратиться к ней: послушай, Мэри, как тебе кажется, Мэри, что скажешь, Мэри? – и зрителей начинало буквально лихорадить. Они извергали из себя не просто ярость, а ярость пополам с беспомощностью, болью, а может, даже отчаянием. Из-за этой Мэри, да. Но почему? Вот сами скажите почему? Ведь это Джонни примерял шляпы, и если он ни в одной себе не нравился, то чем виновата Мэри?

Он мог настолько забыться, что уже ни в одной шляпе себе не понравился бы. К этому все и шло. А может, Джонни не столько примерял эти шляпы, сколько спорил с ними? Но о чем может спорить человек со шляпой? О себе, говорите? Все равно шляпа всегда одержит верх. И какую бы Джонни ни примерил, шляпа одерживала верх. Не важно, сразу он ее снимал или нет, насколько долго в ней стоял или даже красовался перед зеркалом. Кончалось всегда одинаково. Он мог бы примерять шляпы весь фильм напролет, мог примерять до бесконечности, это не имело бы никакого значения. Такая примерка закончится только тогда, когда закончится всё.

Но шляп там было, я вам скажу... Магазин не из рядовых. Куда ни глянешь – повсюду шляпы. Да еще продавец то и дело приносил из подсобки новые, каждый раз в надежде, вновь вспыхивавшей в нем, что вот эта или та уважаемому клиенту непременно понравится. Так что до того момента, когда продавец тоже окончательно утратил бы надежду, оставалось еще немало шляп.

Впрочем, возможно, первым ее утратил бы Джонни. Тем более что, когда он в очередной шляпе глядел на себя в зеркало, на его лице, в его движениях уже читались признаки уныния. Он надевал и снимал шляпы словно нехотя. Больше не благодарил, не извинялся. Брал из рук продавца следующую и отдавал предыдущую. Как будто просто переносил шляпы из его рук на свою голову и обратно, а на себя в зеркале почти не смотрел. Надо было заканчивать с примеркой, но, видимо, Джонни уже и на это был не способен. А может, ему стало жаль продавца: столько этих шляп – и все напрасно. Поэтому он продолжал примерять.

Но вдруг, примеряя одну из шляп, которая не отличалась ни особой красотой, ни особым уродством, – мы были уверены, что Джонни снимет ее и скажет, что нет, эта тоже не годится, – он засомневался. Опустил руки, подошел поближе к зеркалу и замер перед своим отражением. Лицо его было неподвижно, на нем застыла мука: снять или не снять, снять или не снять, снять или не снять? Зал затаил дыхание. Серьезно, тишина наступила такая, словно у всех сердце остановилось. Но чувствовалось, что напряжение в зрительном зале достигло пика. В какой-то момент граница была пройдена, и больше не имело значения, снимет Джонни шляпу или не снимет, потому что он дошел до той точки, когда нельзя было ни снять, ни не снять. Единственный выход, который у него оставался, – достать пистолет и выстрелить в эту шляпу. Правда, продавец, по-прежнему кланяясь и улыбаясь, уже держал в руках следующую, а следовательно, не принимал в расчет подобный ход событий. Однако нам в зале хотелось, чтобы Джонни достал пистолет и выстрелил. А последними словами, назло Мэри, пускай будет:

– Заплати за шляпу, Мэри.

Возможно, в следующее мгновение он приставил бы к шляпе пистолет, но Мэри вдруг взволнованно прошептала:

– Ах, Джонни, ты знаешь, тут пишут, что самые модные мужские шляпы в этом сезоне – коричневые фетровые. Примерь коричневую фетровую!

– Я уже мерил коричневую фетровую.

– Но здесь написано!

Вы думаете, в этот момент раздался выстрел? Я тоже так думал, когда пытался представить себе, чем может закончиться фильм. Это было бы логично. Нельзя же без конца мерить шляпы. А вы не смотрели этот фильм? Жаль. Рассказали бы мне, купил он или выстрелил. Я дальше не смотрел – отключили электричество. Да, у нас нередко свет выключали. Чаще всего по вечерам. И редко случалось, чтобы сразу включили снова. В лучшем случае – через час-два. Но обычно, если вечером отключат, то уж до утра.

Иной раз мы возвращаемся с работы, едва ноги волочим – по дороге нас еще заставляли петь, – а тут света нет. Целый день, к примеру, дробили камень для дороги, пыль, жара, всем хочется пить, все потные, грязные – а тут света нет. Ни помыться, ни поесть, ни переодеться. А форма наутро должна быть в порядке, ботинки вычищены, потому что завтра уроки, а на уроках надо выглядеть, как полагается ученику школы. У нас не было ни запасной формы, ни запасных ботинок. Новые выдавали, только если уже не удавалось залатать или починить. А постирать, пришить, заштопать – на это только вечером есть время. И вот пожалуйста: электричество отключили.

Однажды учитель музыки принес нам погребальную свечу, которую купил для себя.

А еще было: перед Рождеством ребята где-то украли упаковку елочных свечей. Но мы еще до праздников все сожгли, потому что свет отключали почти каждый день. Так что елка была без свечей. Да, разрешали. В клубе ставили. Срубали в лесу, чем-то украшали, сами делали игрушки, гирлянды, «ежиков». Но без свечек – какая елка?

Вы елку любите? Я тоже любил. Но только, чтобы настоящие свечки горели. Украшения пусть даже самые скромные, но свечи – обязательно. Всегда мы, дети, их зажигали, по старшинству, только наоборот, сначала я как самый младший, потом Леонка, Ягода. Я не дотягивался до тех, что повыше, поэтому отец брал меня на руки. Естественно, свечки были настоящие, горели живым пламенем. Они и должны быть настоящими, чтобы получилась настоящая рождественская елка. Я сам был электриком, но, честно скажу, электрические мне не по душе. Теперь на всех елках электрические, но как по мне, никакие это не свечки. Мертвый свет.

Сочельник всегда начинался с того, что на елке зажигали свечи. Затем мать накрывала стол белой скатертью и приносила еду. Всегда двенадцать блюд. Сперва мы преломляли облатку, а потом все усаживались за стол. В этот вечер у каждого было свое место. И все старались есть так, чтобы, не дай бог, не испачкать скатерть. Даже дедушка зачерпывал ложкой понемногу, чтобы не капнуло и не упало. И, вопреки обыкновению, ел тихо – не хлюпал, не чавкал. Даже бабушка его хвалила: мол, неужели нельзя всегда так есть?

О, это была особенная скатерть. Мать ее стелила только на Рождество. Сама соткала, вышила, и она была только на Рождество. Все знали, сколько усилий мать вложила в эту скатерть. Посеяла лен, причем выбрала участок земли получше. Посеяла редко, чтобы каждому стебельку хватило солнца. Потом каждый день выходила смотреть, как лен растет. Стоило показаться какому-нибудь сорняку, мать вырывала его с корнем. Так что когда лен вырос, он и правда был хорош, уж поверьте. Мать сама его жала серпом. Ах да, вы не знали, что такое серп. Серпом – чтобы стебельки не ломать. Потом лен долго сох сначала на солнце, потом в сарае. А затем, связанный в пучки и огражденный колышками, мок в реке Рутке, где самое быстрое течение. И снова сох. Потом мать его трепала. Слишком толстые или короткие волокна сразу отбраковывала. А сколько еще предстояло перебирать лен и чесать – вы себе не представляете. Пока не получилась совсем паутинка. Бабушка каждое Рождество так и говорила: эта скатерть соткана из паутинки.

Полотно мать несколько раз стирала и сушила. В солнечные дни расстилала на траве, чтобы стало еще белее. Хотя трудно себе представить, что полотно может быть еще белее. Почти все лето, день за днем, как только выглядывало солнце, она расстилала это полотно. И только зимой взялась за вышивание. Скатерть должна была быть готова к этому Рождеству, но она все вышивала и вышивала, так что получилось только к следующему. Тогда мать научила вышивать и Ягоду, и Леонку. Получился целый райский сад. Красивее, чем бывает на картинках. Дедушка, наевшись рождественских блюд, любил водить пальцем по вышивке.

– Вот куда мы все попадем, – говорил он. – Смотрите, вот куда мы все попадем.

Что мы ели в сочельник? Сначала немного сыра с мятой, как пастухи. Затем грибной журек с гречкой. Вареники с капустой и грибами. Картофель в мундире, с солью. Запивали сывороткой. Вареники с черносливом, посыпанные орехами, политые томленой сметаной. Клецки с маком. Отварную или жареную рыбу. О, в Рутке столько рыбы было – вы не поверите, насколько это рыбная река. Теперь в водохранилище и половины того нет. Я ведь вижу, приезжают рыболовы, сидят, согнувшись над своими удочками. Иной раз пойдешь посмотреть – редко у кого на крючке рыба трепыхается. А в Рутке можно было корзинкой ловить. Подставляли у берега корзину, колотили палкой по ямам – и каждый раз что-нибудь попадалось. Перед Рождеством, когда Рутка замерзала, рубили прорубь, ставили сети и ждали. Потом капусту – с горохом или просто жареную на льняном масле. Если без гороха, то отдельно еще фасоль с медом и уксусом. А если с горохом, то готовили не фасоль, а бобы. Чуть-чуть. Затем клюквенный кисель. И наконец, компот из сухофруктов.

Наедались до отвала, хотя ели всего понемногу. А потом шли на рождественскую службу. Мы, дети, обычно уже бывали полусонными, потому что рождественская служба начинается в полночь. Но не идти нельзя было. Только тогда гасили свечи на елке. Я вам скажу, что для меня Рождество означали не блюда на столе, а свечи. Когда они горели, я был готов поверить во что угодно. Верил в мамину скатерть и в то, что дедушка говорил, водя пальцем по вышивке: что туда все попадем. Иногда мне даже казалось, что мы уже там.

Может, поэтому я всю жизнь люблю, когда свечи горят. За границей, когда кроме люстр и бра еще свечи горели, – такие приемы я по сей день помню. Если я к себе кого-нибудь приглашал, тоже непременно зажигал свечи. После ухода гостей, если свечи еще не догорели, я их не гасил. Сидел и ждал, пока сами догорят. Знаете, мне жалко гасить свечу. Такое ощущение, будто я прерываю ее жизнь. Словно что-то внезапно заканчивается и ничто уже не начинается. Словно я в самом себе что-то гашу. Не знаю, как вам объяснить.

Я так скажу... Мне кажется, есть что-то такое в горящей свече... Может быть, все в ней есть. Так же, как в капле воды присутствует вся вода, любая вода. Попробуйте как-нибудь свечу загасить...

У меня есть два подсвечника. Серебряных. Я их еще за границей купил. Словно знал, что вы когда-нибудь ко мне придете. Не сразу, но когда-нибудь – непременно. Давайте я принесу. Вон они, в комнате. На шкафу стоят. Поставлю свечи, мы их зажжем, будем смотреть на пламя, и вы поймете. Иногда я заходил в антикварный магазин, он был в том же доме, где я жил, внизу. Просто так заходил. Мне нравилось рассматривать старую мебель, картины, вещи. Все эти серванты, комоды, бюро, зеркала, лампы, часы или даже чернильницы, бювары, ножики для бумаги. Если задуматься, сколько во всей этой мебели, вещах скрыто человеческих прикосновений, взглядов, сколько сердцебиения, вздохов, печали, слез, ужаса и, конечно, смеха, восторга, вспышек радости – хоть и гораздо реже, этого всегда меньше. Или сколько слов – вы только подумайте. И всего этого больше нет. Но в самом ли деле нет? Вот, например, ступка для измельчения перца, корицы, гвоздики – поверьте, она что-то мне говорила, когда я к ней прикасался. Просто я не умел услышать.

Извините, что спрашиваю: неужели вы никогда не ощущали подобной тоски по существованию и здесь, и там? Все равно когда. Ни разу, ни на мгновение? О, мгновение имеет огромное значение.

И однажды антиквар, который всегда встречал меня с улыбкой, хотя мы до сих пор ни словом не обменялись, подошел и спросил:

– Простите, вы иногда заходите – я вас запомнил, – но ни разу ничем не заинтересовались. Может, что-то конкретное ищете? Скажите мне, я буду иметь в виду.

И я, хоть и не собирался ничего покупать, неожиданно для самого себя ответил:

– Я ищу хороший старый подсвечник.

– О, подсвечников у меня много. Вот взгляните. – Он указал на стоявшие вдоль стен шкафы. – Латунные, бронзовые, фарфоровые, майоликовые, лакированные, серебряные. На любой вкус. – Он начал открывать один шкаф за другим – напрасно, потому что дверцы были стеклянные, я все и так видел. Достал какой-то старый подсвечник и, показывая мне, стал уговаривать: – Может, этот? – Потом еще один: – А может, этот вам по душе?

– Нет-нет, – говорил я при виде каждого, который он вынимал из шкафа. – Я их все уже видел. Я ведь у вас не в первый раз.

– Да, действительно, – согласился он. – А пару не хотите?

– Хочу, – ответил я. – Я как раз пару и ищу.

– О, тогда у меня есть кое-что для вас. Я спросил, потому что их нельзя разделять. По одному я продать не могу.

И из закрытого массивного шкафа, который был заперт на ключ, лежавший у антиквара в жилетном кармане, он достал эту пару. Поставил передо мной.

– Взгляните. Это то, что вы ищете? Я сразу догадался. Барокко. Венеция. Искусная работа, согласитесь. Но я должен предупредить вас...

– Догадываюсь, – перебил я. – Цена не имеет значения. Заверните, пожалуйста.

Вероятно, он не ожидал, что я куплю, потому что, упаковывая подсвечники, продолжал словно бы уговаривать:

– Чудо, что они сохранились до наших дней. Да еще парой. Можно только догадываться, что они пережили. О, судьба вещей не менее интересна, чем человеческая. И не менее трагична. Если бы, например, можно было реконструировать судьбу этих подсвечников... Не историю, а судьбу. Тогда мы могли бы многое узнать о людях, которые ими владели. Причем детали на первый взгляд малозначительные, но кто знает, не самые ли важные, о которых ничего не говорится в документах. Потому что иногда вещь – единственное, на чье понимание человек может рассчитывать. Иногда вещи доверяешь то, чего не доверишь больше никому. Порой только вещи способны по-настоящему жить с нами бок о бок. Я вам желаю, чтобы эти подсвечники... И заходите еще.

Может, принести? Вы бы поглядели... Я бы зажег свечи. Вы говорите, для лущения фасоли нам хватит того света, который есть. Вы меня неправильно поняли. Дело не в том, чтобы нам было лучше видно. Иной раз мне не хочется читать, не хочется слушать музыку. Особенно в такие длинные вечера, как сейчас, осенью или зимой, а я тут один с собаками: бывает, принесу свечки в кухню и смотрю, как они горят. И когда я так смотрю, честно говоря, перестаю чувствовать, что это я смотрю. Будто кто-то вместо меня. Не знаю, кто. Впрочем, не важно. Собаки лежат, вот, как сейчас, в темноте у стены, спят или делают вид, что спят, а внутри меня словно все течет, и меня охватывает все больший покой. Я становлюсь почти равнодушным, весь мир мне безразличен – что он таков, а не наоборот. Такое ощущение даже, будто я нахожусь в неизвестном измерении. Вот видите, а казалось бы, обычные свечи. Горят и молчат. Но, может, в этом их молчании заключено нечто большее, чем молчание, как вы думаете?