Текст книги "Трактат о лущении фасоли"

Автор книги: Веслав Мысливский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

3

А с вами мы никогда не встречались? Вот только где и когда? Что-то я на вас смотрю, и ваше лицо кажется мне знакомым. Впрочем, оно мне сразу показалось знакомым, как только вы вошли. А может, вы просто похожи на кого-то, с кем я когда-то повстречался. Не знаю, кто бы это мог быть. Если бы я его вспомнил, может, вспомнил бы, где и когда это было. Есть же люди, похожие друг на друга, иногда можно принять одного за другого. Особенно если когда-то давно у вас были близкие отношения, а потом вы больше не виделись – хочется такого человека снова увидеть, пусть даже в ком-то постороннем. Впрочем, похож кто-то на кого-то, не похож – какое это имеет значение? С годами мы сами на себя перестаем быть похожи. И даже наша собственная память не всегда хочет помнить нас такими, какими мы когда-то были. Что уж говорить о других людях.

У меня и здесь так случается. Всех знаю, все у меня записаны – кто в каком домике живет, а в начале сезона, когда народ начинает съезжаться, некоторых приходится заново вспоминать: те ли это самые, что были. Порой задумаешься: неужели за год человеческое лицо может так измениться? Правда, бывают такие лица, которые вообще в памяти не остаются. Весь сезон на него смотришь, а на следующий не знаешь, новый это человек приехал или ты его уже видел. А бывают такие, что взглянешь случайно – и это лицо навсегда врежется тебе в память.

Бывало, я шел по городу, по людной улице, народу полно, то и дело на кого-то натыкаешься, и ничего не замечал – ни зданий, ни рекламы, ни витрин, ни машин, но человеческие лица вспыхивали передо мной, как короткие искры, и вдруг среди этих вспышек чье-то лицо, совершенно непонятно, почему именно это, а не другое, впечатывалось в мою память и оставалось в ней. Навсегда. Так что я ношу в себе множество таких лиц, словно бы зачатых в этих мгновенных вспышках. Не знаю, чьи они, не знаю, где и когда я их встретил, вообще ничего о них не знаю. Но они во мне живы. Их задумчивость, взгляды, печали, бледность, гримасы живут во мне, точно запечатленные на фотоснимках. Но это не обычные фотографии, на которых если уж кто-то есть, то таким навсегда и остается. И спустя годы сам иной раз себя не узнаёт. Даже если знает, что это он, все равно не может поверить. На тех же, которые сделала моя память, хотя бы и невольно, у всех этих лиц с годами прибавляется морщин, веки обвисают. Например, у кого-то глаза были большие, а сейчас остались одни щелки. Кто-то улыбался, демонстрируя два ряда ровнехоньких белых зубов, а теперь губы едва приоткрываются в усмешке. Да честно говоря, лучше бы такому и вовсе воздержаться от улыбки. Или красивая женщина – именно красотой меня поразившая в то мгновение, – а сейчас на нее и смотреть не хочется. Я знал нескольких красивых женщин и признаюсь, всякий раз, когда память подсовывает мне их фотографии, я думаю, что, может, красивым женщинам лучше умирать в юности.

Но кто я такой, какие у меня на них права, если они случайно запали мне в память и остались со мной, словно у нас общая жизнь? У меня такое ощущение, будто я изнутри обит этими лицами, они во мне, как клейма. Я пытаюсь их забыть, но напрасно. А иногда мне кажется, что они сами напоминают о себе, не хотят, чтобы я их забыл. Да, нелегко носить в себе столько лиц, ничего о них не зная.

Хотя бывает и наоборот. Как-то, например, я ехал в поезде, мы сидели друг напротив друга и, как это часто бывает, разговаривали, чтобы убить время: я помню день, месяц, время отправления поезда, время его прибытия на станцию назначения... мой попутчик вышел, я поехал дальше и даже вспоминал его потом, но лица не помню. Так что и с вами мы могли когда-то ехать в одном поезде, в одном купе, могли разговаривать, я мог потом о вас думать, а теперь вот не в состоянии вспомнить ваше лицо, только понимаю, что оно кажется мне знакомым. Могли и в одном самолете лететь, на одном корабле плыть. А вы меня не припоминаете?

Нет, я не в претензии. Вы ведь могли не обратить на меня внимания. С чего бы? Необязательно, чтобы оба человека помнили, так что вы и не обязаны. Я просто для порядка пытаюсь вспомнить то одно, то другое, чтобы как-то все это разложить по палочкам. Может, тогда мне и самого себя удастся отыскать. Порядок – это ведь не только то, что запрещено, но и то, что разрешено. Да, не только. Может, это вообще о другом. Порой у меня возникает ощущение, что это словно оборотная сторона жизни, где все имеет свое место, свое время, все идет не по своей воле и ничто не вправе нарушить установленную этим порядком черту. Не знаю, согласитесь ли вы со мной, но именно этот порядок превращает нашу жизнь в судьбу. Не говоря уже о том, что мы – всего лишь песчинки в общемировом порядке. Вот почему этот мир нам, песчинкам, настолько непонятен. Не будь порядка, человек не в состоянии был бы переносить сам себя. Мир не в состоянии был бы переносить сам себя. И даже Бог: не будь порядка, разве остался бы он Богом? Но человек – самое удивительное существо на этом свете, кто знает, может, еще более удивительное, чем Бог. И не желает уразуметь, что для него самого лучше знать свое место, время, свои границы. Ведь то, что мы рождаемся и умираем, – уже и есть порядок, заставляющий нас жить.

Честно говоря, я бы даже домики не взялся сторожить, если бы хозяева не согласились, что не все останется так, как им хочется и как до сих пор было. Хотите, чтобы домики были под присмотром, – придется себя в чем-то ограничить. Да, я берусь за это дело, но при условии, что порядки будут такие, какие я скажу. Ну и что, что это природа? Перестав быть ее частью, человек тем самым принял для себя другие законы. Если бы он и дальше жил по законам природы, природа бы сама за ним присматривала. Но раз эта роль выпала мне...

Начал я с того, что проложил дорожки, а то раньше здесь все ходили, как кому бог на душу положит. Повытоптали траву: не только перед домиками, но везде, куда ни глянь, голая земля. Я велел привезти лопаты, бечеву для разметки. Колышки сам сделал. Нарисовал эти дорожки, начертил план: этот берег, тот. И что вы думаете – люди тут же начали возмущаться: мол, я их свободу ограничиваю. Я рассердился и сказал: вы хотите, чтобы я тут за всем присматривал, или нет?! Если хотите – за работу. Нет, вы только себе представьте – свободу я их, видите ли, ограничиваю! А они мою не ограничивают? Любая договоренность подразумевает ограничение. Не говоря уж о том, что я сюда приехал не для того, чтобы их домики сторожить. Мне и с табличками – работы по горло. Может, даже сверх меры, ведь человеку всегда кажется, что сверх. Я мог бы жить спокойно, заниматься своими собаками. Впрочем, сколько там мне осталось... В свободное время ходил бы в лес, читал, слушал музыку. Да, я привез с собой книги. Не так, чтобы много, но каждую можно перечитать еще разок, а то и бесконечное количество раз. Я всегда любил читать, как только выдавалась возможность.

Еще когда на стройках работал, если только была там библиотека, брал домой книги. И перед сном непременно прочитывал хотя бы несколько страниц. В зависимости от того, насколько вымотался. Но даже если очень, обязательно должен был почитать, иначе не усну. Даже если пьяный. Не понимал, что читаю, но читал. В конце концов, необязательно сразу все понимать. Жизнь ведь тоже: сколько ни живи – не поймешь. Я сюда много всего привез – телевизор, радио, магнитофон, видеомагнитофон, кучу пластинок. Все там, в комнате.

Мне неинтересно, кто они, кто в каком домике живет. Но я должен знать, хоть мне это совершенно ни к чему. Должен помнить, что, где, когда, кто кому и так далее. Должен сторожить их домики в несезон. Должен одно, другое, десятое, хотя, в сущности, не должен, потому что вообще уже ничего никому не должен. Насобирают грибов – зовут меня, чтобы пришел, посмотрел, нет ли ядовитых. И приходится идти – еще отравятся, чего доброго...

Свободу я их ограничиваю! Можно подумать, кто-то из них знает, что это такое. Приходят ко мне со всякими обидами, жалобами, я должен их выслушивать. И стучат друг на друга, а как же. Куда же без этого, если столько домиков, столько людей. Иногда я себя чувствую ксендзом на исповеди. Только ксендзов учат, как забывать. Отпустят грехи и забудут. А я и не отпускаю, и забывать не умею. Вот и скажите после этого, кто тут чью свободу ограничивает.

Свобода... уже в самом этом слове, можно сказать, кроется противоречие. Так же, как в наипрекраснейшей иллюзии тлеет отчаяние. Потому что если понимать это как свободу от всех обязанностей, то и от себя также. Ведь человек сам для себя – самая тягостная обязанность. Зачастую почти невыносимая. Некоторые люди сами для себя невыносимы. Далеко за примером ходить не надо – дядя Ян. Ведь ничего особенного не случилось, чтобы ему пришлось сделать то, что он сделал. А то, что, возможно, и случилось, во всяком случае, то, в чем его подозревали, – уж это он сумел бы пережить. И не такие вещи человек переживает. Потому ли он повесился, что был свободен? Или не мог иначе освободиться от самого себя? Я вам одно скажу: свободный человек непредсказуем. Не только для других. Прежде всего для самого себя.

Когда я об этом думаю, то прихожу к выводу, что свобода – всего лишь слово, как и множество других подобных слов. Они не означают того, что хотели бы значить, потому что не получается. Слишком высоко метят и в результате достигают лишь иллюзии. Ничего удивительного, ведь вся наша жизнь – сплошная цепь иллюзий. Иллюзии нами руководят, иллюзии ведут нас. Подталкивают, сдерживают, определяют цели. Иллюзия нас порождает, а смерть – лишь переход от одной иллюзии к другой.

Есть же такие слова, которые не имеют постоянного значения. Слова, которые подходят к любому нашему устремлению, мечте, тоске, мысли. Можно сказать, слова бестелесные, заблудшие во вселенной других слов, слова, ищущие свои смыслы или, точнее, свои картинки. Взять хотя бы вечность, небытие. Кто знает, может, и свобода – из ряда таких слов? На самом деле их следует остерегаться, поскольку они способны взять на себя любой смысл и любую картинку. В зависимости от того, насколько мы готовы им поддаться и для чего хотим их использовать. На мой взгляд, даже природа не обладает свободой.

Признаюсь, держат меня здесь только дети, иначе давно бы бросил, перестал быть сторожем. Да, я люблю детей. Может, только детей еще и люблю. Себя? А почему вы спрашиваете? За что мне себя любить? Детей привозят, так они ко мне бегут. Я всегда выполняю их просьбы, все показываю, объясняю. Червяков им для рыбалки накопаю, удочки снаряжу, учу отличать одну рыбу от другой, плавать. А если что-нибудь сломают – починю и слова не скажу. Иногда в лес вожу целой компанией, побольше или поменьше. Конечно, с разрешения родителей. Мы учимся определять деревья, чтобы они умели различить, где дуб, бук, лиственница или ель. Собираем землянику, ежевику или шишки, желуди. Я показываю, как отличить ядовитые грибы от неядовитых. Время от времени загадываю им всякие загадки, чтобы лучше запоминали. Увидим птицу – объясняю, что это за птица и как ее не перепутать с другой. Найдем гнездо – говорю, какая птица его свила и какие гнезда вьют другие. А устанут – садимся, и я им что-нибудь рассказываю. О чем? Нет, о том, что здесь когда-то случилось, – нет. И на могилы никогда не вожу. От этого они могут перестать быть детьми, ведь это вовсе не от возраста зависит, ребенок ты или нет.

У меня нет детей. Женат был, но детей нет. Из-за этого и с женой разошлись – она-то хотела. Но детей своих знакомых я любил. Когда шел в гости, обязательно приносил подарок. Радовался, глядя на их радость. Играл с удовольствием. Но при мысли, что кто-нибудь из этих детей мог быть моим ребенком, меня охватывал страх. И сегодня так же: как подумаю, что кто-нибудь из этих, здесь, мог быть моим...

Про взрослых я, по крайней мере, знаю, что меня с ними уже мало что связывает. Да и не должно связывать, кроме того, что я сторожу их домики и требую соблюдения порядка. Не ради порядка как такового и не потому, что, когда порядок, легче сторожить. Нет. Просто если вокруг порядок, то и внутри себя легче его навести. А то, что они время от времени бунтуют, так я всегда могу пригрозить, что не стану больше сторожить. Я потребовал, чтобы во всех домиках свет гасили в одно и то же время. Ведь люди приезжают отдыхать, значит, должна быть тишина. Думаете, все сразу согласились? Как бы не так! Некоторые специально свет не гасили всю ночь напролет. Смирились, только когда я сказал, что за этими домиками присматривать не буду. Разве что у кого-нибудь именины или другое торжество, тогда я разрешаю погасить свет на час-другой позже, но не более того. Я выделил места для кострищ, подальше от домиков, от леса, поближе к воде. Колбаски на огне жарить – я ничего против не имею, но только до определенного часа. И потом обязательно залить кострище водой. Я хожу, проверяю.

Раньше у этих домиков не было номеров. Приедет кто-нибудь новенький и плутает. Или ко мне идет: где тут домик такого-то? Приходилось его провожать, потому что сам не найдет, если просто на словах объяснить. Даже я иной раз путал, кто в каком живет. Да вы сами видели, здесь много одинаковых домиков. Собственно, с этого я и начал: решил все домики пронумеровать. С номерами гораздо проще. Казалось бы, люди должны быть в восторге. Как бы не так! Все через пень-колоду. Сначала каждому захотелось, чтобы у него номер был поменьше. Потом еще кому-то пришло в голову, что нумеровать следует в том порядке, в каком домики строились. Только тогда уж и по номерам ни в один домик дороги не найдешь. Первый окажется, скажем, где-нибудь на опушке, а второй – у самого берега. К тому же люди не могли договориться, кто строился первым, кто вторым или десятым, потому что вначале этим занималась одна фирма. И не по порядку, а кто давал больше взятку или у кого в той фирме был блат. Дальше стали спорить, с какого берега начинать нумерацию. И тоже не могли прийти к согласию, потому что этот берег хотел, чтобы начинать отсюда, а потом уж дальше. И ровно то же самое – другой берег: пускай начинается оттуда, а потом уж к нам.

Вот как бы вы поступили на моем месте?

Я хотел, чтобы они сами приняли решение, потому что догадывался: если они между собой не договорятся, никогда здесь согласия не будет. Так и будут переживать из-за этих номеров – мол, достались не те, какие им хотелось. В конце концов, это их домики, их номера. Я взялся только краску купить, трафареты вырезать и номера написать. Но потом потерял терпение. Сказал: хотите, чтобы я вам номера нарисовал, потому что это необходимо? Тогда так: здесь – начало, там – конец. И нумерация сплошная, не на каждом берегу своя.

Думаете, на этом все и закончилось? Ага, как же. Как дошло до дела, никто не захотел иметь тринадцатый номер: мол, несчастье приносит. Но что это будет за порядок, если одного номера нет? Вдруг придет кто-нибудь, кто ищет именно тринадцатый? Ничего не поделаешь, пришлось тянуть жребий, и получилось, что тринадцатый номер находится между двадцать шестым и двадцать седьмым. Ну ладно, наверное, в любом порядке непременно должен быть изъян.

Мусор тоже выбрасывали, кто где хотел, чаще всего в лес выносили. Весь лес загадили. А когда-то он был чистым, даже сухие ветки убирали. Я велел всем привезти пакеты, складывать туда мусор, а потом увозить в город, на помойку. Города уже все равно не спасти. А если найду банку из-под пива, кока-колы или другого напитка – собаки сразу определят, кто выбросил, и я ему под дверь положу.

Или если загорать, так не за один раз и не кто сколько хочет, и предостережение на щитах, что надо постепенно, а лысым – в панамках. А то было уже: кто-то решил в один присест загореть – потом пришлось «скорую» вызывать.

Я сделал два щита, вкопал два столбика, на одном берегу и на другом, повесил на них эти щиты и каждый сезон пишу, что запрещено, а что разрешено. Все по приезде обязаны прочитать, потому что я каждый сезон что-нибудь добавляю, а некоторые предостережения формулирую более доходчиво, чтобы мне потом не говорили: мол, и так, и эдак понять можно.

Не хотите взглянуть на эти щиты? Вон они, в сенях стоят. Да, когда сезон заканчивается, я их снимаю. Может, вы мне посоветуете, что еще дописать. Порядку нет конца. А то приезжайте как-нибудь в сезон. Тогда сами все увидите. Я думаю еще парочку таких щитов сделать. В сущности, следовало бы установить их перед каждым домиком. А еще лучше – каждому на спину повесить. Тогда никто бы не смог сказать, что у него времени не было прочитать.

Вы спрашиваете, зачем я это делаю? Тогда и я вас спрошу: вы хорошо людей знаете? Что-то мне подсказывает – не очень. Вы смогли бы на все это смотреть сквозь пальцы? И что – все им прощать? Мол, таков уж человек? Тогда зачем он вообще нужен? Не нужен он. Разве нельзя представить себе мир без человека? А почему бы и нет? Тогда мир был бы лишен воображения? А может, воображение и есть наша беда, а следовательно, беда всего мира. У меня нет такой власти, какая, может быть, есть у вас. Не знаю, мы с вами не знакомы. Но хотя бы здесь, в этом месте, так нельзя. Меня бы все это не волновало, если бы я не был сторожем. А раз уж взялся, хоть и не был обязан, тогда другое дело.

Вот, например, с прошлого сезона запрещается детям купаться там, где глубоко. Дети не мои, но я не могу смотреть, как отец или мать тащат ребенка подальше от берега, чтобы научить плавать. Не бойся, не бойся. Так не научишь не бояться. Раз уже было, что ребенок чуть не утонул. Отец хлебнул воды и выпустил малыша из рук. Никто бы не успел доплыть. К счастью, Рекс и Хват бросились в воду и вытащили.

И взрослым тоже запретил, кто плохо плавает. Я даже подумываю, не устроить ли экзамен. Иначе как проверишь, умеет ли человек плавать, если он утверждает, что да. Не будешь же каждого контролировать. Может, как-нибудь устрою соревнования, пусть все покажут, на что способны. С водой шутки плохи. С водой, с огнем, с судьбой.

С одним только вопросом не знаю, как быть. Чтобы не скандалили и жен не били. Это я так говорю – жен, на самом деле не важно, жена или не жена. Есть здесь такие, что каждый сезон приезжают с новой, но тут я не лезу, я свои границы знаю. Есть и такие, которые каждые выходные с новой. В прошлый раз была женщина постарше, а теперь приехал с молоденькой. Невозможно этого не заметить. А то еще некоторые меняются друг с другом. Смотришь – жила в этом домике, а через пару недель – уже в другом, подальше. Я в это не вникаю. Мне даже в голову не придет спрашивать: что, снова женились? И я не хочу слушать, когда мне про этих жен и не жен докладывают.

Раз пожаловались, что в одном домике, вы уж меня извините, номер называть не буду, он ее – то ли жену, то ли нет колотит. И непременно ночью. Чтобы я с этим разобрался. Но как я разберусь? Не пойдешь же и не скажешь: не бейте, мол. Я даже права не имею сказать – жену или не жену, потому что не знаю. Сам я бы никогда женщину не ударил. Но другому как объяснишь? Кто я для него? Я здесь только сторож, наемный работник. А если на щите написать, то как сформулировать? Запрещается бить жен и не жен? Есть такие дела, в которых никакие щиты не помогут.

Как-то ночью разбудил меня крик. А может, я и не спал? Вскочил, выбежал во двор, собаки за мной следом. Вижу, свет нигде не горит. Тишина, как всегда здесь по ночам. Я даже подумал: может, приснилось? Иногда у меня так бывает – приснится что-нибудь, и просыпаешься. Даже если крепко спал. Потом самому не верится, что это только сон. Что, к примеру? Не знаю, сон невозможно рассказать. Рассказываешь – и он перестает быть сном. Все равно, как если пытаться рассказать Бога. Получится ли в результате Бог? Да и что вообще можно рассказать? Рассказанное всегда будет только рассказом, ничем больше. У него мало общего с тем, что было, есть или будет. Оно живет собственной жизнью. Не застывает раз и навсегда, а все время меняется, разрастается, все больше отдаляясь от того, что было, есть или будет. Но кто знает, может, таким образом оно приближается к правде?

Вот попробуйте прикоснуться к миру этой первой мыслью, еще ничем не искаженной – насколько это возможно. И поймете, что рассказанное определяет то, что было, есть или будет, а не наоборот, оно придает миру объемность, обрекая на небытие или воскрешение. И только рассказанное является единственно возможной вечностью. Мы живем в том, что рассказано. Мир – это то, что рассказано. Поэтому и жить становится все тяжелее. Может, только наши сны нас определяют. Может, у нас только и есть своего, что наши сны?

Признаюсь, я редко вижу сны. И с годами все реже. К тому же, проснувшись, ничего не помню. Впрочем, сплю я плохо. С ног валюсь, а лягу – и не могу уснуть. Когда засну, тоже не понимаю: сплю или не сплю, а может, сплю наяву или явь мне снится. Как-то врач, что живет здесь, в одном из домиков, дал мне какие-то заграничные порошки: мол, от них вы точно заснете. Иногда он приходит, осматривает меня, слушает, давление измеряет. Я ему говорю: зачем, доктор? Мне необязательно так долго жить. Хватит и прожитого. Приму порошок и засну, как бревно, а вдруг в это время в домиках что-нибудь случится? После порошка и собаки меня не разбудят, а сами ведь не побегут. Им дверь отпереть надо. Никогда я никаких порошков от бессонницы не принимал и теперь не стану.

С какого момента я так плохо сплю? А сколько себя помню. Причем с каждым годом все хуже и хуже. Кто знает, может, это смерть меня спать отучает. Говорят, чем ближе человек к ней, тем он больше спит. А у меня, видимо, наоборот. Умру, когда совсем спать расхочется. Может, я ее даже увижу. И спрошу: почему не тогда? Давным-давно все могло закончиться.

Так что, сами видите, некогда мне сны смотреть. Да и собаки меня оберегают от сновидений. Не знаю, то ли не любят, когда я вижу сны, то ли не хотят, чтобы еще и они меня терзали. Как только мне начинает что-нибудь сниться, принимаются облизывать мои руки, лицо, одеяло с меня стаскивают или подвывают, словно в какой-нибудь домик грабитель забрался. А как разбудят, прыгают от радости, что разбудили. Подозреваю, что им что-то известно о моих снах. Иной раз приснится такое, что после этого сна лучше бы и вовсе не просыпаться. А проснешься – никак сон с себя не скинешь. И продолжаешь в нем блуждать, покорно, не понимая, ты ли это или кто-то другой. И все вокруг по-прежнему кажется сном.

В общем, ночь, я взял собак и пошел посмотреть, что там происходит; и такое ощущение, будто я иду по своему сну. Воздух – вот как сейчас, осенний, холодный, щиплет щеки, или как зимой, в мороз, но я никак не могу понять, проснулся я или мне все только снится – водохранилище, домики, собаки. Я вам больше скажу, иногда я даже не уверен, мой ли это сон. Нет, вы не ослышались. Мой это сон или, может, я кому-то снюсь. Кому? Не знаю. Если б знал...

Помню, бабушка говорила, что не всегда человеку его сны снятся. Могут, например, сниться сны умерших, которые им не успели присниться. Или сны тех, кому еще только предстоит появиться на свет. Уж не говоря о том, что, если верить бабушке, сны переходят от человека к человеку, от дома к дому, от деревни к деревне, от города к городу и так далее. Могут и заблудиться. Должно было присниться человеку в этом доме, а снится кому-то другому и в другом месте. Должно было присниться в деревне, а снится в городе. Должно было – в этой стране, а снится где-то за тридевять земель. Не исключено, что и мне снятся такие заблудившиеся сны, поэтому собаки это сразу чувствуют и будят.

А бабушка, скажу я вам, считалась мастерицей сны разгадывать. Не было сна, который она не смогла бы объяснить – что он значит. И не только у нас в семье. К ней и соседи приходили, и ближние, и дальние, с этого берега Рутки и с того. И из других деревень приходили. Старики, молодые. Девушки, замужние женщины, недоверчивые. Мир повидали, а приходили, если не могли свой сон разгадать. И бабушка каждому его сон объясняла. Каждый сон в ее словах выходил на явь, словно просто был тем, что человек в собственной жизни проглядел. Иногда она просила рассказать какую-нибудь деталь, потому что люди на детали мало внимания обращают. А такая деталь иногда весь сон меняет: одно объяснение на другое, хорошее на лучшее или дурное на не такое скверное. А то оказывалось, что сон должен был присниться кому-то другому, потому что это деталь из чужой жизни.

Каждое утро за завтраком мы рассказывали ей, что кому снилось. И не бывало так, чтобы никому ничего. Ночь проспать – и чтобы ничего не приснилось? Исключением был только дедушка, который никогда снов не видел. Трудно в это поверить, правда? Даже нам, детям, всегда что-то снилось. Хотя наши сны, если верить бабушке, еще не в счет, потому что они от отца с матерью. Бабушка говорила, что до своих снов человек лишь через страдание дорастает.

Вы себе не представляете, сколько она снов знала. Мы лущили фасоль, так она все рассказывала и рассказывала, словно из стручков эти сны вылущивала. И сны живых, и сны умерших. Сны королей, князей, епископов. Помню, рассказала как-то, что одному королю приснилось, будто из его короны выпала жемчужина. Нет, что он к ней приходил, чтобы бабушка ему сон объяснила, – такого она не говорила. Но я верил, что король пришел и протянул ей на ладони эту жемчужину. Не знаю, кто, кроме меня, в это верил. Дедушка уж точно. Он во все, о чем бабушка рассказывала, верил. Впрочем, какая разница – верили мы или нет? Когда слушаешь, да еще при этом лущишь фасоль, необязательно верить в то, что слышишь. Достаточно слушать. У меня, во всяком случае, замирало сердце, когда бабушка начинала: вот приснилось раз королю, приснилось князю, приснилось епископу...

Все обращались в слух, не важно – верили или не верили. Тишина стояла такая, что, если бы не осень или зима, было бы слышно, как муха пролетит. Отец, мать, Ягода, Леонка, даже дядя Ян, который уже ни во что не верил. Не говоря уже о дедушке: тот, заслушавшись, даже переставал лущить фасоль. Да и у других стручки замирали в руках, и фасоль гораздо реже падала на разостланное полотнище. Отец только порой прерывал бабушку, когда речь заходила о королях, потому что королей он не любил, считал, что все беды в мире от них:

– А из какой страны? Ну король тот из какой? Король не может быть просто так, ниоткуда. Человек – да, может, потому что человека куда занесет, там он и живет. Но не король. Если король, то должно быть и королевство. Без королевства даже сны королю не снились бы.

Хотя для сна не имело никакого значения, из какой страны король, но это часто служило поводом к тому, что дядя Ян, который за лущением фасоли словно бы просыпался, мгновенно выходил из себя:

– Все это бредни, мать. Сны – бредни, явь – бредни. А королей давно на свете нет, какие уж тут их сны?

И шел напиться воды.

Зато верной бабушкиной защитницей была мать. Для матери каждый сон что-то значил, недаром же приснился, и надо знать, в чем тут дело. Потому что хуже не знать, чем знать худшее. Ну и дедушка, для которого каждый сон от Бога, тем более хвалил бабушкину мудрость:

– Ученые, министры, ксендзы, а она никаких школ не кончала – а поди ж ты...

И каждое утро, за картошкой с журом, под чавканье, хлюпанье, стук ложек по жестяным мискам, когда бабушка выспрашивала, что кому снилось, и все эти сны пыталась объяснить, дедушка, потрясенный ее мудростью, иногда даже не доносил ложку с журом или картошкой до рта, на пол пути останавливался. Иногда суп из ложки на стол прольется, если это был жур, или картофелина вывалится, если картошку ели. Бабушка ругалась:

– Грязь не разводи.

А дедушке свое восхищение непременно нужно было подтвердить словами:

– Вот видишь, вот видишь. Человек бы не узнал, что ему приснилось, если бы ты не объяснила. О, сны – это вторая жизнь, если их объяснить. Но тут мудрость нужна, да, великая мудрость. Мудрость, как до того света и даже больше.

Он страшно переживал, что ему никогда ничего не снится. Заснет – и словно умер. А проснется – словно воскрес. Между этим засыпанием и пробуждением – дыра. И если бы дедушка захотел все эти дыры сосчитать, то получилось бы, что треть жизни его не было на свете. Даже про войну ничего дедушке не снилось, а войн в его жизни было целых четыре. На одной воевал, был ранен, вот досюда живот штыком распорот – и ничего. Может, если бы он от того штыка боль почувствовал... но дедушка не почувствовал, наоборот, такую силу в себе ощутил, что убил и того, кто ему этот штык в живот воткнул, и двух его товарищей.

Да, что касается войн, дедушка был таким же знатоком, как и бабушка – снов. Если говорить о войнах, никто не мог с ним тягаться. Войны были верстовыми столбами, которые не позволяли дедушке заблудиться в памяти, в мире. О чем бы он ни рассказывал, войны служили ему знакомыми тропками, которых следует держаться. Если рассказывал кто-то другой, дедушка непременно спрашивал, после какой или перед какой войной это было. Не календари, не святцы, а войны определяли дедушкину память. Войны были важнее времен года, а важнее войн был один Бог. Время, если верить дедушке, текло от войны к войне. И пространство тоже определяли войны, причем намного точнее, чем карты. Все происходило там, где шли войны. И все после той, перед той или предыдущей. Потому что дедушка и предыдущую помнил. И помнил, что его отец, то есть прадедушка, на ней был и тоже получил ранение, только не в живот, а в голову. А по памяти прадедушки помнил и ту, которую прадедушка помнил по памяти своего отца, то есть дедушкиного дедушки, и называлась она: ну, еще до той – той, когда ни вас, ни меня на свете не было.

Послушай вы дедушку, непременно запутались бы в этих войнах. Так-то он был тихим, безобидным. Вот уж точно не вояка. И уж тем более – никого не убьет. Даже курицу не мог. Положит ее головой на пенек, занесет топор и стоит так, пока кто-нибудь из дома не выйдет, не возьмет из его рук топор и не опустит на куриную шею. Еще он постоянно ругался на кротов: мол, весь луг перерыли, роют и роют, гады, скоро ничего от луга того не останется, сплошные холмики. Пойдет с лопатой, встанет над таким холмиком и ведь видит, что крот под ним шевелится, чуть ли не выпрыгивает, но все же, как дедушка сам потом говорил, что-то мешало ему ударить по этому месту лопатой. Якобы дедушка ждал, чтобы крот поверил, что ему ничто не угрожает, и поднялся повыше. Дедушка затаит дыхание, стоит, как соляной столб, вот-вот ударит лопатой, уже сам себе приказывает: пора, давай, бей, – но что-то ему мешает. Он бы точно попал, уже почти мордочку видно, разрубил бы ее пополам, как пить дать, лопата острая, точно бритва, он ее заранее наточил, но что-то ему мешало. Изо всех сил себе дедушка приказывает: давай, давай. Но, видно, сила, что ему мешала, оказывалась сильнее.