Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

V

Сперва Хедвига отнеслась к осторожным вопросам Севель с большим подозрением. Она очень долго уточняла, что собеседница имеет в виду, а потом задумалась. Вежливо-сдержанная толстушка в один миг превратилась в суровое и цепкое деловое существо, бесполое и бесчувственное, со взглядом автомата, подсчитывающего выгоды, убытки, затраты и возможности. Казалось, в её взгляде можно было видеть, как протекает чисто математическая оценка ситуации, без учёта каких-либо чувств, отношений и прочих нематериальных факторов. Вот только понять, что именно там подсчитывается и каков итог, было невозможно.

А потом внезапно Хедвига согласилась.

– Я понимаю, что у тебя почти нет времени, чтоб работать, – сказала она. – Но как раз на исключительность товара можно сделать ставку. Ты будешь делать маленькие нательные сумочки. Мастерицу я пришлю на дом, чтоб она тебя обучила. Платить буду треть от стоимости сумочки. Давай договоримся так – пока делай по пять сумочек в неделю, а там посмотрим.

– Это так… неожиданно… Я была уверена, что ты откажешь.

– Нет, у меня есть мысль насчёт тебя. – Хедвига посмотрела на Севель чуть более человеческим взглядом. Лёгкая улыбка тронула её губы. – Ты разумно мыслишь, и это располагает. Ты живёшь в роскоши, в доме, который скоро будет всецело принадлежать твоему сыну, к твоим услугам две служанки – а в кармане пустота. Ты ведь об этом думаешь?

– Да, но… К чему ты это говоришь? – Севель содрогнулась, вспомнив беседу с Фруэлой накануне.

– Я хочу понять твои резоны. Я рада, что ты понимаешь: даже в роскоши не следует забывать – наше благополучие только в наших руках, и о возможности заработать должна помнить любая.

Севель вздохнула с облегчением и заулыбалась.

– Спасибо тебе большое. Я это очень ценю.

– Надеюсь, что так, и ты меня не подведёшь. Ты ведь понимаешь – я иду навстречу только один раз. И только потому, что у нас с тобой один муж.

– Да-да, конечно! Ещё раз благодарю!

Через день работница мастерской привезла в особняк швейную машинку и показала, как ею пользоваться. А следом, уже поздно вечером, приехала уставшая до зелени мастерица и постаралась научить Севель шитью. Когда Севель пригласила её поужинать, с облегчением согласилась, а потом уснула прямо за столом.

Наутро, когда молодая мать осторожно разбудила гостью, так и проспавшую всю ночь в кресле, женщина была ужасно смущена, но и благодарна. В комнатушке, которую она могла назвать своим домом, её ждала всего лишь койка и половина тумбочки, а ещё весёлые соседки, которым не нужно было рано утром на работу, и шумные соседи. Так что даже сон клубочком в кресле, но в тишине, был для неё удачей. Потому мастерица легко согласилась переночевать в доме Севель ещё пару-тройку раз (на топчане в кухне), а в благодарность показать гостеприимной хозяйке и другие приёмы шитья.

У Севель уже давно чесались руки. Она не умела рукодельничать, только латала одежду и пришивала пуговицы, и этого ей хватало с избытком – сыновьям постоянно нужно было что-нибудь зашивать. Но ей давно уже хотелось большего, и шитьё сумочек выглядело с одной стороны интересным, а с другой – многообещающим делом. Чем не ремесло на всякий случай и приятно-полезное развлечение в её новой комфортной жизни? Молодая женщина взялась обучаться с искренним пылом. В конце концов, лишние деньги тоже не повредят.

Первые изделия Хедвига приняла хмуровато, строго указала на недостатки, однако деньги через пару дней передала. Ошеломлённой от радости Севель они даже не показались мелочью. Дальше общение владелицы мастерской и новой надомной работницы пошло легче. Хедвига забирала почти всё и плату передавала сразу.

Потом приехала Аника – смотреть, что это за новое занятие появилось у младшей жены.

– Ты уверена, что это дело не помешает тебе присматривать за Радиком и Ваней?

– Нет-нет, я шью, только когда они спят.

– Но и ты должна высыпаться. Следи за этим. Твоя главная забота – дети. Если муж узнает, что ты ещё и работаешь, он рассердится.

– Он не узнает.

– Ну ладно, – успокоилась Аника. – У меня, кстати, есть просьба – можно я приведу к тебе свою знакомую? Она надеется забеременеть и, конечно, мечтает о мальчике. Хочет использовать все возможности.

Севель охотно согласилась. Подруга Аники долго обнималась с молодой матерью двух сыновей и чай пила из её кружки, денег ей не предложила, но подарила роскошнейший большой комплект шёлкового белья, на который прежде Севель и за год бы не заработала, даже если б не ела и не пила. Это бельё очень понравилось Нумерию. Как только стало можно, он начал заглядывать к ней и с удовольствием отметил положительные перемены в её внешности. Теперь Севель посещала салоны красоты, ужасалась тому, сколько это стоит, но терпеливо платила, потому что так было положено.

Обнимая жену, Нумерий шептал, что не прочь получить от неё и дочь – теперь, после рождения сына. А она тем временем думала, что не успеет сшить ещё один кошелёчек, и поэтому, видимо на парикмахера ей уже не хватит. Ведь теперь, когда она зарабатывала, Аника перестала забирать у неё счета из салона, велела оплачивать самостоятельно. И это было честно, ведь оплачивать прислугу она не перестала, а без няньки, умело присматривающей за малышами по вечерам, Севель не смогла бы шить.

Эта девочка с прекрасными рекомендациями и опытом согласилась трудиться за копейки, потому что здесь ей предоставили постель в детской и питание, а ещё Севель и Аника были любезны и терпеливы с нею и соглашались, чтоб она совмещала работу нянькой по утрам и вечерам с работой в одёжном бутике днём. Девочка хотела перспектив, она рассчитывала поднакопить денег на учёбу, и ей казалось вполне нормальным трудиться с раннего утра до глубокой ночи и спать вполглаза.

Слушая её рассказы о жизни, Севель снова и снова убеждалась, как ей повезло. Эта-то девочка родилась в хорошей семье, но и её отправили саму зарабатывать на жизнь и будущее, потому что с её замужеством не сложилось так, как хотелось её отцу. Единственным послаблением на трудовом пути, которое обеспечила ей законнорожденность, стала почеркушка от отца, с такой бумажкой она могла претендовать на хорошую работу. Потому её и взяли в няньки в самом начале, а теперь – в хороший магазин. Но по большому счёту это лишь дало девушке право работать целыми сутками и иметь за это столько, чтоб более или менее хватило на жизнь.

Подхлёстнутая чужой историей и пониманием своего шаткого положения, Севель принялась работать усерднее, попробовала делать кошелёчки посложнее, украсить их отделкой и вышивкой. Хедвига передавала ей деньги и свои советы, очень настойчивые, но точные.

– Мне так странно, что мои поделки хорошо продаются, – смущённо сказала Севель, принимая очередную сумму.

– Конечно, они хорошо продаются, – ответила Хедвига, открывая записную книжку (она отмечала всё – и заплаченные деньги, и взятые изделия, и даже время, когда это произошло). – Я рекламирую вещи как изделия мастерицы, у которой двое сыновей, а дочерей нет вовсе. Разумеется, они разлетаются как горячие пирожки.

– Ты продаёшь их как средство для отчаявшихся? – Севель была шокирована.

– Разумеется, нет. Лишь как одно из средств и хорошую примету.

– Но ведь это обман. Потом выяснится, что мои штучки никому не помогли, и что тогда?

– Это не обман. Я говорю правду – ты действительно мать двух сыновей, а дочек не рожала. Если дамы хотят обманываться сами, кто же в этом виноват?

– Да, всё верно, но обиженные придут виноватить именно тебя. То есть нас. Может случиться скандал, боюсь, мужу не понравится, если примутся полоскать нас с тобой.

– Ты в первую очередь волнуешься за себя… Да я знаю. Это, кстати, разумно. И даже насчёт мужа ты права. Я подумаю. Надо поразмыслить, как всё это подать, чтоб ни с какой стороны не подкопаться. Муж не будет оскорблён.

Она ушла хмурая, а Севель, поразмыслив, решила, что, пожалуй, зря придирается. Ну в самом деле – к ней были добры, дали возможность зарабатывать без особого напряжения… Само собой, используя её удачу ради обогащения, так и что в том особенного? Она ведь и сама это делала.

К ней время от времени обращались знакомые и дальние родственницы сперва старших жён, а потом и остальных. Великолепным финалом стало знакомство со старшей сестрой Дениз – она была замужем за крупным государственным чиновником, к тому же представителем знати, и страстное желание родить сына горело в её глазах. У её супруга уже был сын, причём взрослый, но он вёл себя настолько недопустимо (женщина мимоходом намекнула на увлечение наркотиками, и Севель поклялась себе, что никому об этом не скажет – слишком опасно), что отец подумывал лишить его прав на фамилию и наследование. Если бы только на свет появился ещё один ребёнок мужского пола – он непременно сделал бы это!

Её резоны были понятны, очень и очень понятны. Она подарила Севель золотую цепочку, кольцо с рубином и деньги – хорошую сумму. Через месяц Дениз вскользь упомянула, что сестра ждёт ребёнка. Севель старалась об этом не задумываться, она просто шила, занималась своими сыновьями и ждала, когда Аника поможет ей открыть в банке счёт на своё имя. Для замужней женщины это было не так-то просто. Замужняя женщина могла распоряжаться и владеть только теми деньгами, которые ей позволит иметь супруг. А ставить Нумерия в известность о сумме и её пополнении не хотели ни Севель, ни Аника, функцией которой было следить за поведением других жён – то есть, что бы те ни учинили, Аника была бы виновата тоже.

Поэтому она вникала во всё, в том числе и в затею Хедвиги. Обсуждали это всё очень долго, до тех самых пор, пока Дениз с сожалением не сообщила, что её сестра разрешилась от бремени девочкой. Но ничего дурного в связи с этим не произошло, супруга знатного чиновника оставила крушение своих надежд без последствий, как и он сам (что ж, он вряд ли был в курсе ухищрений одной из своих младших жён).

Зато одна из женщин, которая купила нательную сумочку у Хедвиги, действительно родила сына. Позже она пришла в магазинчик и громко потребовала к себе мастерицу – чтоб отблагодарить её. Причём оказалась настойчива: согласилась прийти позже, раз Севель в мастерской нет, и всем покупательницам вокруг подробно рассказала, почему она здесь и чем так довольна. Её желание похвалиться своей удачей на людях понять было очень легко, а вот огромное чувство благодарности – намного сложнее. Но Хедвига и её продавщицы не растерялись. Они приветили покупательницу, обо всём её расспросили и пообещали ей встречу с Севель.

Дама была многословна и очень эмоциональна, долго объясняла Севель, что боится за своего мальчика – мало ли что с ним может произойти. Она была уверена, что если не отблагодарить принёсшую ей счастье женщину, то беда затаится за углом, а это совсем ни к чему. Поэтому мастерица должна принять дар… И в конечном итоге Севель были вручены ключи от машины и дарственная, куда требовалось всего лишь вписать её данные. Молодая женщина открыла было рот отказаться, но Хедвига вовремя вмешалась. Да и щедрая дарительница не собиралась отступать.

В конечном итоге машина досталась Анике. То есть, по документам-то она принадлежала Севель, тут ничего не менялось, но ездила на автомобиле именно Аника. Севель не имела ничего против, потому что не представляла, как это она сядет за руль, а если ей нужно было куда-то отвезти детей или требовалось в магазин за припасами на неделю, Аника была тут как тут, готовая их везти. И всех всё устраивало.

Интерес Нумерия к сыну тем временем и не думал иссякать – чем дальше, тем чаще он приезжал повозиться с Радовитом, поиграть с ним в мячик или машинки, покачать на колене. И заодно внимание доставалось Ване: отчим беседовал с ним, интересовался, чем тот занимается, как себя чувствует и чему думает посвятить себя в будущем, когда подрастёт. Уверенный ответ мальчика, что он намеревается стать самым могущественным чародеем мира, очень развеселил мужчину, однако и вызвал одобрение. Нумерий спросил, знает ли Ваня, сколько нужно учиться, чтоб стать учёным магом, услышал утвердительный ответ и остался доволен.

– Это хорошо, что он так настроен, – сказал супруг Севель. – Я присмотрел ему школу, потом туда пойдёт и Радушка. Заодно смогу оценить, действительно ли эта школа так хороша, до того, как придёт очередь Радовита. Мне действительно интересно, кроме того, вопрос образования сына – это самое важное. Школа должна быть хороша, плата там заметная. Она почти размером с пособие, которое платится на Ваню. Думаю, мальчику такая школа подойдёт.

– Я так вам благодарна…

– И начинай уже говорить мне «ты». Уважение – это хорошо, но ты всё-таки мать моего сына, и тебе должно быть позволено больше. – Он ласково её обнял. – Я очень рад, что так получилось. Аника тоже говорит о тебе хорошо. Ты славная и чудесная. Никогда ещё я не любил ни одну женщину так, как тебя.

– И мне можно немного заниматься шитьём? Это ведь не во вред детям, за ними всегда хороший присмотр, – решилась Севель. Чем был не благоприятный момент? В конце концов, всегда лучше получить разрешение, пусть и задним числом.

Лицо у Нумерия тут же изменилось, слегка вытянулось. Он посмотрел на жену с сомнением, однако колебался недолго – она даже толком не успела испугаться, задуматься, не ляпнула ли чего лишнего. И вообще, стоило попросить Анику всё уладить, а не лезть самой…

– Уверена, что с детьми не случится никакой беды? Тогда хорошо. Но обязательно сообщи Анике и всё с ней обсуди. По сути-то ты права, женщина должна работать и зарабатывать, иначе ей даже не о чем будет говорить с ребёнком. Какой толк от домашней клуши, знающей только стирку, уборку и суп на обед? И, конечно, тебе следует позаботиться о средствах на нужды Вани. Безусловно, я как его опекун подумаю о его будущем, но ты ведь мать. И Радушка тоже должен получить часть твоего внимания и твоих усилий. Накопления понадобятся большие, ты ведь понимаешь, и твой вклад тоже должен быть. Это ведь твои дети. – Он ободряюще похлопал жену по плечу и уехал.

Аника в тот же вечер успокоила Севель.

– Он в конечном итоге хорошо это воспринял. Я убедила его, что ты не хочешь быть нахлебницей, и это правильно, и участие в семейном бизнесе говорит о том, что ты вполне вошла в семью и стараешься показать себя ответственной. Но в следующий раз, прежде чем сообщать о чём-то или просить, обсуди это со мной, поняла? Я решу, когда это удобно и какие выражения следует использовать… И да – к тебе хочет зайти моя троюродная сестра. Она надеется на удачную беременность.

– А если мальчик не получится?

– Всё как всегда – мы надеемся на лучшее, но смиряемся с тем, что есть. Не волнуйся.

Когда врач сообщила, что Севель снова в положении, та не почувствовала ни особого оживления, ни радости, ни досады – ничего. Хотя в её окружении редко какая женщина имела больше двух детей, и это было показателем положения, дохода, внимания мужчины – да много чего. Но самоутверждаться в своих или чьих-то ещё глазах ей больше было не нужно. Она думала только о сборах Вани в первый класс.

Школа, которую выбрал Нумерий, действительно оказалась хороша и довольно престижна. Мальчикам, которые там учились, государство компенсировало восемьдесят процентов стоимости этого обучения, но и оставшаяся сумма была ощутимой. Она почти равнялась сумме пособия. А ведь нужно было ещё покупать множество вещей – от специальной одежды и обуви до учебных принадлежностей.

И здесь очень кстати была помощь Хедвиги. Теперь Севель шила для мастерской не только нательные кошелёчки, но и косметички, простенькие тряпочные браслеты-сумочки, а также вышивала символы на шарфиках. Шарфики расписывала художница, работающая у Хедвиги постоянно, от Севель требовалось лишь делать несколько декоративных стежков, чтоб получился старинный символ плодородия, называющийся «росток на поле». Рассказывали, что он помогает производить на свет мальчиков. В это многие верили, и подобным символом были расшиты многие предметы дамского туалета. Но именно те, которые вышли из рук счастливой матери двух мальчиков, раскупали как горячие пирожки, и заработок Севель всё рос. Она даже уверилась, что сможет собрать Ваню в школу не хуже других, и Радику тоже достанется своя доля благ.

– Не волнуйся, пожалуйста, – подбодрила её Аника. – Ты справишься. Кроме того, и я, и Дениз, и Хедвига, и Прима, и Фруэла – мы все хотим сделать подарок Ване на первый учебный год. Если тебе даже в этом случае не хватит, я помогу докупить нужное, пусть даже и в долг. Не беспокойся… И вот ещё – ко мне обратилась журналистка, хочет взять у тебя интервью. Я запросила небольшие деньги, потому что – ты ведь понимаешь – реклама, даже такая, будет полезна. Это новое дело Хедвиги только на рекламе и может подняться. Ты согласна?

– Я ничего не понимаю в рекламе.

– Да я не о рекламе говорю. Интервью дать ты согласна?

– Н-но… Ведь я не знаю, что говорить.

– Будешь отвечать на вопросы. Потом тебя сфотографируют. Я буду рядом и скажу, если на какой-то вопрос не стоит давать ответ, мало ли вдруг. Но вообще она обещала согласовать со мной вопросы и прочее. Публикация, вроде, будет в каком-то женском журнале с советами. Не во вред, даже если пользы не выйдет.

– А детей тоже будут фотографировать?

– Ваню – наверное. А Радика муж вряд ли разрешит. Я с ним поговорю, конечно. Но, наверное, откажет. Тогда не будут. Так что?

Севель, конечно, согласилась. Она вообще привыкла никогда не перечить Анике – во-первых, чревато, а во-вторых, старшая жена своей властью никогда не злоупотребляла. Даже если идея, на которой она настаивала, выглядела сомнительной, то уж, по крайней мере, никогда не была откровенно вредной. Просто в таких случаях можно было поступить и так, и эдак, а зачем спорить, если оба пути верные? Севель проще было пойти туда, куда указывают.

Тем более сейчас, когда все её мысли занимал Ваня и его учёба. В необходимости дать сыну лучшее образование, какое только получится, она видела свою главную задачу и главный долг. Её всё время потрясывало при мысли, что ребёнка могут исключить из хорошей школы, если она не сможет за него платить, или, к примеру, потому что у него в документах не записан отец. Она просто не понимала, что причиной этого беспокойства является беременность и её собственное состояние, что проблема выеденного яйца не стоит, и мальчику-то всегда пойдут навстречу. Потому нервничала. Беспокойства добавляло то, что Радик начал постоянно простужаться, много капризничал, и, хотя врачи советовали успокоиться, Севель очень боялась за младшего сына. В придачу ещё беременность… Ей казалось, что на неё навалилась целая громада проблем, не в человеческих силах с такой справиться.

На интервью она отвечала рассеянно и первое, что придёт в голову. Откуда она родом, где выросла? Ответила честно. Кто родители? Призналась, что не знает. Где трудилась и как жила? Начала было излагать, но тут вмешалась Аника с бдительными глазами, принялась надиктовывать журналистке, как и что следует записать, и так уверенно звучал её голос, что журналистка охотно подчинилась. Лишь погодя задала Севель несколько дополнительных вопросов, полюбовалась её изделиями, сделала пару снимков молодой матери со старшим сыном в обнимку и так, чтоб был заметен живот, после чего спокойно ушла.

Севель с Аникой совершенно не ожидали, что это окажется лишь началом. Через пару недель со старшей женой Нумерия снова связались и предложили общение с журналисткой из издания рангом повыше. Денег не посулили, но Аника, поколебавшись и посоветовавшись с Хедвигой, согласилась всё равно. На этот раз за беседой они следили обе, Хедвига пыталась вставлять комментарии и рассказывать о своём производстве, но эта журналистка была намного опытнее и решительнее предыдущей. Она спокойно одёргивала и Хедвигу, и Анику, разговаривать желала только с Севель.

Неприглядные тайны прошлого удачливой матери её мало интересовали. Она решительно и строго выспрашивала Севель о подробностях её общения с представителями органов опеки, а ещё заинтересовалась историей с несостоявшимся отцом Вани. Она интересовалась всеми подробностями и основательно вогнала Севель в краску, но тут уж Аника вмешалась решительно, потребовала соблюдения приличий. Спор утих, не начавшись, и журналистка ушла, очень довольная результатом.

Её статью Севель прочла с интересом и смущением – ей казалось, она изучает чью-то чужую историю, совсем даже не свою. Об этой посторонней женщине интересно было читать – она явно очень симпатична, и, несмотря на то, что ей временами приходилось тяжело, вполне заслужила своё нынешнее счастье. Намного больше внимания было уделено мужчине, который не пожелал оказать хотя бы малейшую поддержку матери его будущего ребёнка, однако позже вознамерился получить всё готовым. Образ его выглядел мрачновато, но подан был так изящно, эмоционально и тонко, что возмутиться, пожалуй, было нечем. Конечно, Севель поёжилась: мало ли, вдруг теперь у неё возникнут проблемы, вдруг подумают, что это она что-то неправильное сказала в адрес мужчины, а не журналистка придумала!

Однако следом вышла ещё одна статья, в другом журнале, тоже влиятельном, при этом глубоко религиозном. Там постоянно печатали важные материалы о добродетелях женщин, об их долге и воздаянии за его исполнение. Автор этой статьи рассуждал о благости, которая, вне всяких сомнений, снизошла на женщину, сумевшую подарить жизнь двум сыновьям подряд, хвалил чистоту её помыслов, усердие в труде и целомудрие. Севель с глубочайшим изумлением прочла, что, оказывается, у первого её ребёнка и вовсе нет отца, поскольку мальчик был послан благочестивой женщине самим Господом. Поэтому претензии заводского мастера, разумеется, безосновательны. А доказательством всего вышенаписанного был, разумеется, благополучный нынешний брак с господином Нумерием.

Севель в растерянности принесла статью Анике, но та, прочитав, сказала, что не видит тут ничего плохого.

– Они хают того, чужого, а о нашем муже не пишут ни единой дурной строчки. Наоборот. Знаешь, если хвалят жену, которой обладает мужчина, то хвалят и его самого.

– Я просто боюсь, что если столько незаслуженных похвал в мой адрес, то когда они поймут, что я не такая, могут случиться неприятности.

– А ты веди себя достойно, и ничего страшного не будет. У тебя это пока вполне себе получается. Вот и продолжай. Сходи лишний раз в церковь – не помешает.

Аника смотрела на Севель уверенно и спокойно, и та поняла, что просто не сможет объяснить свою мысль. Да она и сама едва ли вполне понимала, чего боится. Прожив много лет в окружении людей самых разных и научившись хоть и смутно, но чувствовать, что ощущают они и как могут поступить (иначе трудно было бы обойтись без серьёзных проблем), Севель смутно угадывала в происходящем некоторую для себя угрозу. Она успокоила себя насильно – соображением, что это всего лишь статейки, и никто на них не обратит внимания.

Она сильно ошиблась. Через несколько дней после того, как вышел номер журнала, Севель получила письмо. Незнакомая женщина слёзно просила о встрече и обещала оплатить няню для двух детей на время этой встречи. Отказаться было сложно. Встреча произошла в очень хорошем и дорогом кафе – в таком Севель ещё не доводилось бывать. Но пригласившая её дама была очень любезна и словно бы не замечала скромного вида гостьи. Детей она предложила отправить в игровую комнату, а сама, заказав разных яств, принялась жаловаться на жизнь. По её словам, у неё было всё, буквально всё – кроме детей. Отношения с мужчиной почему-то не приносили результата, и только спустя время Севель поняла, что от неё ждут.

Благословения. Женщина почему-то была уверена, что если собеседница от души пожелает ей удачи, то всё непременно получится. Она умоляла счастливую мать об этом с таким пылом, что Севель в недоумении готова была согласиться на всё. Благословение? Пожалуйста, хоть это и неловко. Прикоснуться к её животу? Согласна. И за руку подержать, разумеется, можно. Собравшись с мыслями и духом, она принялась мягко убеждать женщину, что ей первым делом следует успокоиться, положиться на божью волю и устроить себе и своему мужчине, например, приятную поездку на курорт. Женщина пылко поблагодарила, всучила Севель деньги и настояла, чтоб она забрала все недоеденные яства. Детей из игровой комнаты пришлось забирать с боем – обоим так сильно понравилось, что они готовы были сидеть там хоть вечность.

А следом за этой женщиной Севель написала ещё одна, потом ещё. Не все из них приглашали её в кафе, некоторые – к себе домой, некоторые соглашались на встречу в парке. Каждой из них требовалось совсем немного – выговориться и высказать свои надежды, попросить о благословении, заступничестве перед судьбой. Севель не могла понять, почему именно её они выбрали для того, чтоб выплеснуть свои чаяния, душевные страдания, просьбы без ответа, но поразилась, как немного, в общем-то, было нужно этим женщинам, чтоб хоть чуть-чуть, но выдохнуть, чтоб хоть отчасти просветлел их взгляд. Она старательно искала слова, которые если не убедят, то хотя бы успокоят их, и со страхом ждала, когда же её неумение точно выразить свою мысль ей аукнется. Раз уж женщины приносили ей деньги, то, наверное, они хотели гарантированного результата.

– Тебе бы быть весёлой, – с лёгким раздражением заметила ей Фруэла. – А ты всё время словно в воду опущенная.

– Я вот думаю…

– О чём? Я читала статьи о тебе. Вот уж что действительно должно было понравиться, знаешь ли, так это тон статей! Редко когда во всём обвиняют мужчину, а не женщину.

– Но там никого не обвиняли…

– Значит, ты читала ухом! Или затылком. Там же чётко написано: либо «как мог этот мужик-раздолбай не позаботиться сразу о брюхатой от него бабе, можно ж было предвидеть результат», либо «а мужик тут вообще рядом не стоял, зря только бочку катит»!

– Но там ничего такого нет.

– Легко читается между строк, и, кстати, именно потому, что во всех других историях обязательно винят бабу. А раз уж тут ты нарисована такая чистая, белая и пушистая – аж пух в нос лезет! – значит, понятно, кто тут фееричный урод и скотина виновная! Не предусмотрел, не предвидел, что́ кто и от кого, не прибежал сразу, не пал в ноги, моля о прощении! Удобно вывернули, верно? Удобно для такой святой куколки, как ты.

Севель впервые за много времени вспылила.

– А что я должна была сделать?

– Да уж могла бы что-нибудь сделать. Расспросила бы других женщин, выяснила бы, кто тогда тобой заинтересовался, уж они бы подсказали. Можно подумать, у тебя не один был, а целый полк! Но сейчас-то на это элегантно призакрыли глаза, ты стоишь вся в белом, а мужчина оказался виноват. Красивенько выкрутилась.

– Я не выкручивалась.

– А что ты делала? Это же было интервью. Передо мной-то чего невинность изображать.

– Вот зачем ты так?

– Да ни зачем. Просто, знаешь ли, несправедливо. Ведь за тебя заступаются не потому, что ты такая высокоморальная, заслуженная или красавица, а лишь оттого, что у тебя двое сыновей, и – чем чёрт не шутит! – третий на подходе! А маленькие мужчины всегда вызывают у общественности больше сочувствия, чем взрослые – они не пьют, не дебоширят, не пердят и не устраивают мордобои по пьяной лавочке. Да ещё и выглядят так ми-ми-мило, что просто слёзы из глаз. Вот на чём ты выезжаешь!

– Я не просила об этом! Я просто отвечала на вопросы, а написали они то, что им захотелось.

– Но уж наверное ты совсем не прочь была всё это прочесть!

– Так и тебе, наверное, было бы приятно взглянуть в зеркало и вдруг узреть там лицо Клеры, супруги трёх мужей, да заодно получить её славу!

– Точно. – Фруэла вдруг по-звериному усмехнулась, и на удивление такая улыбка даже пошла ей, её чертам лица. Во взгляде появилось что-то настолько живое и щекочущее душу, воображение, страсть, что стало понятно, почему Нумерий и теперь не теряет интерес к этой своей жене. – И я точно так же была бы настоящей сукой.

– Да почему?!

– А потому. Виновата ты будешь тогда и в том, в чём тебя решит завиноватить общество – толпа завистливых и отчаявшихся баб, а заодно и завистливых мужиков, которые вроде как венцы творения и высшие существа, но почему-то вынуждены жить на подсосе у трудящихся баб, и в жизни не всегда бывает так, как им захочется. Например, самые лучшие, самые красивые и самые богатые бабы всё равно достаются самым лучшим мужикам, а не каждому соответствующего пола. Разве по их мнению это справедливо? Конечно несправедливо, вот они и сучат ногами! И будут сучить. А уж как они взвыли от статьи! – Она ехидно расхохоталась. – Даже приятно подумать.

– Тебя не поймёшь.

– А я женщина. Если когда-нибудь меня смогут понять, я потеряю всякую ценность. У меня ведь никогда не будет двух сыновей. Это тебе не надо стараться, ты и так всем хороша. Верно?

Севель глубоко вздохнула.

– Иногда мне кажется, что ты ненавидишь вообще всех людей.

Она ждала нового потока изобретательных выражений, пылких и несправедливых, может быть, и настоящей ссоры, поэтому, только сказав, моментально успела пожалеть о своих словах. Но Фруэла снова удивила её, потому что всего лишь устало вздохнула и на миг возвела очи горе.

– А за что их любить? Вот ты их любишь? Да щас! Ты любишь своих близких, друзей там и прочих важных для тебя существ, а людей вообще ты просто терпишь. А ещё боишься. Что, скажешь – не так? Я хотя бы не боюсь в этом признаться. Я, знаешь ли, честна! – И с этими словами Фруэла подхватила на руки заждавшегося Радовита и понесла его на прогулку.

Севель и раньше воспринимала Фруэлу как бунтарку с перебором. Ей казалось, что её голосом говорят самые резкие возражения, которые представительницы её пола когда-либо бросали в лицо жизни или мечтали бросить. Сама же Севель возражать не привыкла. Раньше ей вообще не приходило в голову, что можно быть чем-то недовольной. Жизнь такова, какова она есть, нужно принимать её и учиться в ней жить.

Только сейчас, когда с ней заговорили разные женщины, и Фруэла не унималась, Севель начала задумываться, что, может быть, всё не так просто, как ей кажется. Несправедливость прежде представлялась естественной, как воздух или вода: да, человеку рано или поздно начинает хотеться есть, если он упадёт в воду, то может захлебнуться, а если он родился женщиной, то у него будет намного меньше возможностей и прав, чем у сверстника-мужчины. И да, относиться к женщине всегда будут иначе.

Но, общаясь с женщинами, которые нуждались в её поддержке и рассчитывали, что это сможет как-то изменить их жизнь, Севель отчётливее осознала, как меняется она сама. Женщине трудно было понять, как именно изменяются её мысли и представления, и потому, не решаясь даже углубляться в эти размышления, она избегала их, старалась задумываться о делах бытовых, о детях, о семье. В глубине души она обозначила для себя, что если изначальной смутной мысли суждено прийти к чему-то определённому, то пусть это произойдёт как-нибудь само собой.