Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Ты молодец, что так хорошо подзаработала, – однажды сказала ей Аника между прочим. – Сумма получилась очень хорошая, даже если считать твою половину. Если хочешь, я могу из этих денег оплатить больницу получше.

– Не думаю, что это будет нужно.

– Я бы на твоём месте как следует обдумала. Третьи роды, а здоровье ведь не железное. Ты могла бы позволить себе собственную акушерку, чтоб она присмотрела за всем в процессе. Тем более, что есть одна приятельница моей подруги, которая очень хочет пообщаться с тобой, и она согласна сопровождать твои роды за чисто символическую плату, от нас потребуется всего лишь сделать взнос в больницу. Это нам вполне по силам.

– Если ты считаешь нужным…

– Мне кажется, да. Ты на это заработала. И сыновьям нужна здоровая мать, а акушерка проследит, чтоб никаких неприятных проблем не возникло. Роды – дело опасное. И ещё я выделю тебе денег на новую одежду. Съездим послезавтра, я помогу подобрать.

Однако съездить за обновками не удалось – роды начались раньше. Аника отвезла Севель в ту же больницу, но на этот раз молодую женщину ждал отдельный бокс, удобная кровать и полненькая молодая дама, готовая помогать во всём. Она ловко массировала Севель поясницу, подносила воду по глотку и уговаривала правильно дышать. Оказалось, что присутствие доброжелательного, знающего и внимательного человека действительно облегчает страдания. Севель терпеливо всё сносила и ждала – она-то знала, что роды рано или поздно заканчиваются. Когда врач принял у неё ребёнка и огласил во всеуслышание: «Мальчик!», она вновь испытала одно только облегчение. Можно было закрыть глаза и попытаться задремать.

Но желаемое редко приходит в тот самый момент, когда желание возникает, и к этому приходится привыкать. Севель привыкла. На этот раз её принялась тормошить счастливая акушерка. У неё горели глаза, и она увлечённо тыкала в роженицу белым свёртком.

– Ну что же ты! Это же твой сын! Сын! Посмотри на него, посмотри! Ты благословенная, и тебе снова повезло.

– Ну-ка, давай сюда, – сказал врач, осторожно отбирая свёрток. – Пусть она отдыхает, ей трудно пришлось. А ребёночка мы отдадим старшей жене.

И Севель заснула с облегчением, что это наконец можно сделать. Уже очнувшись, она удивлённо задумалась, почему же ей было всё равно, что её утроба снова вытолкнула в мир будущего мужчину. А может быть, ей это просто почудилось, приснилось? Вполне объяснимо. Роженица открыла глаза и увидела рядом с собой Анику. Та смотрела безотрывно и очень напряжённо, будто пыталась разгадать загадку или решить сложную задачу по лицу спящей женщины.

– Всё же: как тебе это удаётся? – спросила она.

– Ну что? – проговорила Севель и удивилась, каким слабым, едва слышным, был её голос.

– Мальчик. Снова родился мальчик. Муж был здесь, смотрел на него, но, думаю, сегодня он уже не придёт. Скорее всего, он с друзьями уже крепко выпил. Может быть, завтра появится… Так расскажешь свой секрет?

– Но у меня нет никакого секрета. Ты меня уже спрашивала.

– И ты ни разу не ответила.

– А что тут можно ответить.

Аника вздохнула.

– Теперь никто не поверит, что ты не знаешь какую-нибудь хитрость, которая позволяет тебе рожать только сыновей. Ну, ладно. Я оплатила тебе отдельную палату и сиделку – она будет заботиться и о тебе, и о малыше. Новую одежду принесу позже, пока пользуйся той, что есть. И ещё: одна журналистка захотела с тобой пообщаться. Всего несколько вопросов и фото. Поговори с ней. Я сейчас позову. Только причешу тебя. И, пожалуй, помогу тебе надеть свежую рубашку. Ты должна выглядеть прилично.

И первое, и два последующих интервью Севель запомнила смутно. Она плохо себя чувствовала, была слаба и потому едва отвечала. Единственное, что вызвало её недоумение – то, как активно журналистка фотографировала новорожденного. Севель спросила у Аники, разрешил ли это муж, но в ответ старшая жена Нумерия только зло цыкнула. Намного позже Севель поняла, что, видимо, Анике очень много заплатили.

Ещё журналистка допытывалась, как зовут малыша, а узнать это у Нумерия Аника то ли не догадалась, то ли не успела. Чтоб отвязаться, молодая мать ляпнула: «Славента», что и было моментально записано.

А на следующий день в больницу пришёл взбешённый Нумерий. Он много кричал и избил Анику прямо в палате. По его взгляду было понятно, что он охотно вздул бы и роженицу, но не посчитал это правильным и потому отвёл душу на старшей жене. По его крикам легко было понять, что именно ему не понравилось: он оскорбился, что женщины сами назвали ребёнка, и он, отец и муж, узнал об этом из газет. Поскольку новое имя даже стоит в заголовках, изменить ситуацию уже нельзя, и малыша придётся назвать Славентой. Имя, конечно, неплохое, но почему отца всего лишь ставят в известность, будто постороннего?!

Собственно, он мог выразить недовольство и чем угодно ещё, и в любой другой форме – кто стал бы ему мешать? Унять Нумерия смог только врач, величаво спустившийся со своего этажа, чтоб строго выговорить посетителю, что в стенах больницы и на глазах у новорожденного разбираться с жёнами при помощи кулаков и криков – не дело, пусть до дома потерпит. А роженицу и вовсе не стоит бить, это неуважение к сыну и факту его появления на свет. В честь его рождения можно бы и простить женщине этот несомненно серьёзный промах.

– А я разве собирался её бить? – отдуваясь, ответил Нумерий, опуская руки. Он утомился и стал покладистым. А может быть, в нём заговорило благодушие – в самом деле, ведь уже второй сын, повод очень многое простить.

– Ну, пощёчину дать, положим, и стоит, чтоб такие ситуации не повторялись, но не сейчас. Роженице надо окрепнуть. Дайте ей время, и когда вернётся домой, выясните все вопросы. Только не бейте, когда у неё на руках будет младенец. Это опасно для мальчика… Малыш хоть и маленький, но здоровый, у вас нет причин беспокоиться, однако любой младенец требует осторожного обращения.

Нумерий, вполне успокоенный, вручил врачу конверт и пошёл следом за ним – обсудить всякие подробности. А избитая Аника поднялась с пола и обтряхнулась, поправила одежду.

– Хорошо, что в палате, а не на улице. Тут хоть полы чистые… Тебе следует быть мне благодарной, ведь я одна получила за нас обеих. Тебе стоило промолчать, когда журналистка спрашивала имя.

– Но она так настаивала…

– Так и что? Называть сына должен отец, и тебе следовало об этом помнить. Ты меня подвела. Больше так не делай… Я пришлю к тебе Неру и Радель, они помогут, если понадобится.

– Радель? Стоит ли её отправлять, ей будет тяжело…

– У неё одной уже взрослая дочь, а остальные женщины нашей семьи все заняты. Радели тоже нужно что-то делать, иначе какой от неё толк.

И Севель в сердцах подумала, что жалости, как и справедливости, нет даже там, где семью ведут самые честные женщины. Может быть, жалость и справедливость вовсе не совместимы с жизнью?

Ночью в больнице начался переполох. Севель проснулась от шума и голосов, приподнялась на постели и сразу увидела, как испуганная сиделка вынимает младенца из кроватки. Первая мысль была – как жаль драгоценные моменты спокойного сна от кормления до кормления. Вторая – стоит ли вообще так беспокоиться, мало ли что экстренное может происходить в больнице? Третья – эй, а почему вдруг кто-то трогает её ребёнка без её ведома? Но тут сиделка схватила роженицу за руку и потащила её за собой. Напор её был таким уверенным и сильным, что вопросы застряли у Севель в горле. Она позволила оттащить себя по коридору к задней лестнице, и там женщины устроились в полутёмной процедурной. В крошечном холодном кабинете, как и почти везде в больнице, горели тусклые лампочки, чтоб можно было разглядеть смутные очертания мебели, шкафов с лекарствами и инструментов, но не более того. Полусонная Севель наконец-то попыталась было задать сиделке вопрос, но замочала, стоило той замахать рукой, мол, молчи.

Слышались шаги и шум, потом какой-то звон и ещё грохот. Потом зазвучали голоса, и это не могли быть голоса врачей или медсестёр. Эти звучали слишком грубо и гулко. Работники больниц разговаривают не так. Сиделка прижалась к Севель – чувствовалось, что она сильно испугана, почти дрожит. Потом наклонилась к уху Севель и прошептала:

– Я так и знала, что они за тобой придут.

– Кто придёт? – сдавленно ахнула та.

– Они точно украдут тебя и продадут кому-нибудь. Полно же мужчин, мечтающих о сыне.

– Что за ерунда… – И тут Севель замолчала. Тон у собеседницы был очень убеждённый. И убеждающий.

Шум не утихал, и молодой женщине стало по-настоящему страшно. А что если её спутница права? И что будет с нею, если её похитят и где-нибудь в чужом подвале принудят рожать так часто, как она сможет? А что будет с малышом? От ужаса у неё потемнело перед глазами, ноги ослабели, захотелось лечь прямо на ледяной линолеум. Отдышавшись, Севель прильнула к сиделке посильнее и едва слышно взмолилась:

– Помоги мне, пожалуйста! Спаси меня!

– Да уж, думаю, что я должна… Давай, иди сюда, в шкаф. А малыша я отнесу в ближайшую палату, положу к какой-нибудь девчонке. Не волнуйся, я точно запомню, где он будет лежать. Да и не перепутают – это же мальчик. Ну давай, заберу…

Но Севель отчаянно прижала к себе ребёнка. Несмотря на страх, понимание было ясным – малыша она из рук не выпустит. Ни за что. Хоть убивайте. Она не смогла бы сформулировать суть своих опасений, но сейчас это не имело значения. Она замотала головой, и, отметая все уговоры, осталась тверда. Сиделка явно выглядела расстроенной, продолжала шептать, что младенец обязательно пискнет в самый неподходящий момент, но всё-таки помогла своей подопечной забраться в шкаф, плотно притворила за ней дверь.

Севель тут же на ощупь дала младенцу грудь – он спал, но предложенное всё-таки взял и после нескольких глотков заснул намного крепче. Молодая мать успокоила себя мыслью, что если даже малыш проснётся, он предпочтёт сперва поесть, а уж потом кричать. Может быть. Если повезёт.

Сапоги грубо грохотали по этажу, потом шум удалился, потом снова затих. Откуда-то издали прозвучал сдавленный крик, и от испуга Севель сильнее прижала к себе ребёнка. Тот тихонько всхлипнул и заворочался, так что мать поспешила ослабить хватку. Страх туманил голову, но и делал Севель всё холоднее и холоднее. Обдумывать происходящее не выходило, зато тело наконец прекратило трясти. Женщина вдруг поняла, что готова действовать, если потребуется, точно по ситуации, а уж там как получится. Когда это телесное спокойствие снизошло на неё, потихоньку покой начал овладевать и сознанием.

Севель просидела в темноте, тесноте, окружённая запахами старых половых тряпок и мыла, так долго, что казалось, мир за это время успел перевернуться. Потом она окончательно устала от страха и, усевшись поудобнее, чуть ли не задремала. Она умела терпеть.

Эта безучастность оказалась кстати. Через время зазвучали совсем другие шаги и голоса, они наполнили родильный дом, но ощущалось это иначе, чем раньше, не угрожающе. Спустя сколько-то минут Севель услышала голос врача, и довольно спокойный. И потому с трудом, потому что тело затекло в скорченном состоянии, всё-таки вылезла наружу.

Коридор был залит светом, здесь оказалась полицейская в форме (ну да, разумеется, в ночь выходили только женщины), с ней – медсёстры и врач. Стоило Севель выглянуть из своего укрытия, как дама в форме моментально её заметила, поманила.

– Это ты Севель? Мать троих сыновей?.. Так, всё, поиск закончен, она нашлась! Эй, передайте там всем! Она здесь!.. Ты в порядке? Ранена, пострадала?

– Нет…

– Хорошо. Ну-ка, иди за мной. Это твоя палата? Хорошо. Ну-ка, расскажи, что к чему?

Настойчиво уложив роженицу в постель, она допустила к ней врача, а сама стала очень внимательно слушать сбивчивый рассказ молодой матери. Позже и сама рассказала кое-что. В больницу, оказывается, ворвались трое мужчин и десяток женщин, избили двух медсестёр, а одной санитарке принялись угрожать всяческими жуткими издевательствами, требуя рассказать, где лежит мать троих сыновей с новорожденным. Санитарка быстро не выдержала и сказала. Не обнаружив в палате роженицу, бандиты принялись громить роддом и дальше, а заодно пугать мам с детьми и беспомощный персонал. Но скоро приехала полиция, и бандиты сбежали.

Так что не надо бояться, теперь всё в порядке.

Севель слушала полицейскую даму и не вполне верила. Страх, оказывается, засел в ней очень глубоко, и она готова была скорее поверить в проблему, чем в то, что проблема взяла да и разрешилась так легко. Когда дама в форме, закончив общение по делу, засмущалась и попросила автограф, роженица слегка расслабилась, но чуть погодя ей снова стало не по себе. Сидя на краю постели, она пыталась осмыслить случившееся. Её пытались похитить, как дочку какого-нибудь знатного или известного человека или просто богатую даму, с которой есть смысл требовать выкуп. Или кинозвезду, например, которая ценна сама по себе, благодаря своей известности. Но считать себя польщённой в подобной ситуации глупо. Ситуация по-настоящему пугала.

Через время в палату вернулась и сиделка. Она пребывала в совершенном шоке, пожалуй, даже ужасе, и первым делом кинулась к Севель, шёпотом умоляя её о прощении.

– Да, понимаю, я поддалась на соблазн, ведь у меня – ни одного ребёнка, а у вас – целых три, и все они мальчики. Признаюсь, тут была и зависть, и мне очень стыдно. О, пожалуйста, умоляю, простите! Уверена, я не сумела бы довести дело до конца! Точно-точно не смогла бы, просто бес попутал, но я бы не смогла! Прошу, не пишите на меня заявление, полиция сказала, что тогда меня посадят в тюрьму на целых двадцать лет, и это самое меньшее! Прошу вас, пожалейте, ведь дальше задумки дело не пошло!

Слушая её, Севель одной стороной своего существа понимала, что, расследуя дело, дама-полицейская по привычке взялась за тех, кто поближе, надавила в том числе и на сиделку и таким образом вытрясла из неё всё, что та, конечно, говорить не хотела. Должно быть, припугнула основательно, раз та созналась в намерении украсть младенца, а может быть, подменить его. Это ведь серьёзное преступление, тем более когда речь идёт о мальчике. Злости Севель не чувствовала, может, от усталости, а может, потому, что не прочувствовала возможность лишиться своего младшего сына. И на сиделку смотрела одновременно с отторжением и с сочувствием.

Но другой стороной своего существа молодая женщина ощущала прежнюю угрозу. Её томило какое-то странное чувство. Безучастно глядя на рыдающую сиделку, она сказала, что писать заявление не станет, но лишь при одном условии – если женщина немедленно уберётся из палаты и больше не будет к ней подходить. Нет, не утром, а прямо сейчас, на этом Севель готова была настаивать. Заплаканная сиделка торопливо сгребла свои вещи в сумку и плотно закрыла за собой дверь палаты.

А встревоженная Севель присела на подоконник в раздумьях. Она чувствовала слабость, ноги подгибались, в глазах темнело, но беспокойство не давало ей расслабиться. В конце концов, она не выдержала и принялась укутывать спящего сына – настолько осторожно, насколько это было возможно. Она боялась, что ребёнок расплачется, и это будет слишком хорошо слышно в больнице, где снова воцарилась обычная ночная тишина. Молодой женщине даже в голову не пришло, что в роддоме ночные крики детей – нечто совершенно естественное.

Потом, ещё колеблясь, Севель открыла окно. В лицо ей ударил холодный ветер – на улице уже не лето, и с наступлением темноты осень брала своё. Молодую женщину пробрал озноб, и она отпрянула от окна. Но не закрыла его, а наоборот, принялась натягивать кофту, поверх – плотный халат, который Аника принесла ей буквально накануне. Халат был очень красив, сшит из тяжёлого узорного шёлка, его раньше носила Дениз, а потом пожертвовала младшей сосупруге. Это одеяние выглядело настолько достойно, что совсем не походило на больничный халат, скорее на странного покроя дорогое платье, в нём можно было при необходимости затеряться в толпе или хотя бы не вызвать особых подозрений в свой адрес.

После чего Севель завернула малыша в одеяло, привязала его к себе, выкинула в окно сумку с деньгами и при помощи свёрнутых простыней спустилась со второго этажа на землю. Простыни она зацепила так, что смогла сдёрнуть их вниз, когда добралась до земли, а потом закинула в кусты поближе к забору. Вообще её мало волновало, кто что подумает о её побеге, но все эти меры она предприняла чисто машинально.

Калитка оказалась открыта, так что Севель легко выбралась на улицу и побрела по ней в сторону ярко освещённого пятачка с магазинами-павильонами. Она плохо представляла себе, куда именно надо идти, но боялась остановиться. Было так поздно, что уже потихоньку становилось рано, прохожих было мало, и, хотя это были сплошь одни женщины, Севель готова была и от них шарахаться. В конце концов, в банде ведь тоже были женщины. Потом она всё-таки сделала над собой усилие и обратилась к одной из старух. Та не знала, куда молодой матери следует идти, но подсказала, где поблизости находится крупная площадь, и там наверняка можно будет дождаться какого-нибудь подходящего автобуса.

Обессилев, Севель сперва остановилась в сквере, где было холодно и безлюдно, посидела на холодной скамейке. Но потом заворочался и запищал младенец, она очнулась, заставила себя подняться, побрела дальше. Немного погрелась в ночном магазине, где торговали газетами, готовыми бутербродами и горячим кофе, а оттуда всё-таки добралась до площади, где уже было довольно много прохожих и даже начал ходить транспорт. На автобусе Севель наконец смогла доехать до семейного дома и присела у входа, потому что на звонок никто не ответил. Ею снова овладело бессилие, и хотя малыш уже основательно проголодался и подавал голос почти не переставая, это больше не могло её взбодрить. Страх перед неведомым ушёл, а вместе с ним истекли и остатки сил.

Но через несколько минут из дома выглянула Килез, кухарка, и принялась тормошить Севель. Женщина вяло позволила ввести себя в прихожую, а потом и на кухню, где тут же, как только разрешили, улеглась на кушетку. Кухарка забрала у неё ребёнка, а потом рядом появилась и Аника, бледная до зелени.

– Господи, что с тобой! Откуда ты?! Какое счастье! Нам сообщили о нападении на больницу. Это просто ужасно! Просто ужасно. Приличная ж больница, а туда, получается, может ворваться вообще кто угодно. Ты ранена?

– Нет, – слабо ответила Севель и чуть привстала. – Меня ведь не нашли, я спряталась в кладовке с сынком… А где он?

– Сейчас принесут. Я велела Радель его перепеленать. Ты же не хочешь, чтоб у малыша появились опрелости… Мне позвонили после второго нападения на больницу, и после того, как обнаружили, что ты пропала. Могли бы и в первый раз разбудить, тем более налёт был связан с нашей семьёй. Ты сбежала через окно в момент второго налёта?

– Я не знала про второй. Когда он случился?

– Через час после первого. Только-только уехала полиция. Получился серьёзный переполох, и, кажется, даже кого-то убили.

– Убили? – охнула Радель, которая как раз вошла в кухню с ребёнком на руках. – Кого?

– Не знаю. Кого-то из персонала – то ли санитарку, то ли медсестру. Но перепугали буквально всех без исключения. И хорошо, что Севель умудрилась сбежать от всего этого. Наверняка Славента мог пострадать!.. Килез, подготовь постель для младшей хозяйки. Я вызову врача.

– Но я, кажется…

– Ты определённо очень серьёзно пострадала! – Аника повысила голос. – И тебя должен осмотреть врач. Должен выписать тебе нужные лекарства и дать рекомендации. Славочке я тоже вызову врача. – Она забрала младенца у Радели. – Иди, Севель, ложись, и тогда я положу малыша тебе под бок. Ему тоже нужно внимание матери.

Севель знобило, она с трудом смогла накормить сына и забылась зыбким рваным сном. Она позволяла делать с собой то, что делали – умыли, переодели, помогли перейти в гостевую комнату на постель, потом привели врача. Потом появился и Нумерий. Он был мрачен и очень зол, первым делом накричал на Анику, что та не позаботилась о безопасности его сына, а потом заявил, что отправится ругаться в полицейский участок. Была ещё и журналистка, но она по большей части общалась всё с той же Аникой, тоже мрачной и озабоченной.

Когда молодая мать очнулась, была ночь, а рядом с её постелью сидела Радель. Она укачивала на руках свёрток с малышом и что-то напевала, не разжимая губ. В комнате горел только ночник, но уж профиль Радели был различим очень хорошо. Глядя на неё, Севель подумала о том, как, должно быть, красива была эта женщина в юности. Она и сейчас была ещё очень хороша, хотя от радости жизни не осталось ничего, только скорбь жила в этих чертах.

Почувствовав взгляд, Радель обернулась.

– Уже думала тебя будить. Он вот-вот затребует есть. Чудесный малыш. Врач сказал, что он совершенно здоров.

– Спасибо…

– Его правда пытались похитить?

– Кажется, да. Не бандиты, а сиделка.

– Сиделка? Просто поразительно. Аника, я смотрю, «умеет» разбираться в людях.

– Чужая душа – потёмки.

– Вот верно. Чувства женщины, конечно, можно понять, но какая же глупость. На что она надеялась? Рождение мальчиков всегда отмечается особо, и ей не удалось бы нигде появиться с мальчиком напоказ, чтоб не вызвать подозрений, особенно после пропажи младенца из роддома. Глупость. Хотя и… – Она прерывисто вздохнула и слегка наклонила голову.

И Севель показалось, что и на этот раз она может догадаться, о чём подумала собеседница. Ведь Радель тоже мечтала о сыне…

Собственно, а кто не мечтал?

– Я потому и решила не жаловаться на неё, – сказала Севель. – Я понимаю, что надо было, но благо, что всё закончилось хорошо…

– Хорошо, что ты вовремя оттуда сбежала. На самом деле ничего не закончилось. За тобой пришли аж целых два раза. Значит, придут и ещё раз. Не представляю, как ты теперь будешь жить в своём доме одна. Ты же понимаешь, что оплатить хорошую охрану не сможешь, и семья вряд ли станет это делать.

– Да, наверное.

– Думаю, тебе придётся переехать сюда. Отсюда тебя труднее будет выкрасть.

– Жаль, что так. Я не хотела бы мозолить вам всем глаза.

– Да брось. Мы ведь одна семья, что же теперь. – Радель долго молчала, глядя, как младенец у груди успокаивается и засыпает. – Я оценила твою вежливость, твой такт. Я о том моменте, когда ты отказалась от моей комнаты. Постараюсь ответить любезностью на любезность. Среди женщин не так много скромных и тихих, которые не захотели бы воспользоваться своим положением, как ты, поэтому надеюсь, что мы с тобой сойдёмся характерами. А что касается других, то Аника слишком правильная, чтоб ссориться с тобой без причины, а Дениз слишком сильно занята. Остальные не живут тут постоянно. Думаю, ты справишься. И тебе будет чем заняться: одних детей бы хватило, а у тебя ещё работа… Сошьёшь мне тоже что-нибудь? Я давно хотела нательный кошелёчек с благословением…