Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

III

Севель очень медленно и постепенно осознавала себя замужней. Как и раньше, после рождения сына, для неё ошеломляюще приятным открытием было то, что к женщинам в одежде замужних дам совсем другое отношение, чем к одиноким. Теперь в магазине она с сыном стояла в других очередях, чем раньше, и кассирши обслуживали её подчёркнуто любезно, в детской поликлинике её приглашали в кабинет почти сразу, как только она появлялась у двери, а на улицах обязательно кто-нибудь бросался помогать с коляской, если та где-нибудь застревала. Других преимуществ своего нового положения она не видела, потому что не пыталась устроиться на работу, тем более не занималась более серьёзными делами.

И сперва, конечно, эйфория охватила её душу, восторг, словно крылья, нёс Севель в чудесное будущее, и она едва могла опомниться от счастья, которое на неё обрушилось. Первой отрезвляющей мыслью стало понимание, что ничего стабильного в её положении нет. Муж в любой момент может с ней развестись, и замужней женщиной она быть перестанет. Серьёзных причин ему для этого не нужно, достаточно желания или обстоятельств. Вот, например: предполагаемый отец Ованеса кое-что для этого уже сделал.

И следующее, о чём подумала Севель – нужно бы скопить хоть сколько-то денег. Деньги в любом случае лишними не будут и могут поддержать её в самой сложной ситуации. Но оказалось, что очень трудно отщипывать от бюджета под пристальным взглядом Аники. Аника больше ничем и не занималась, как присматривала за всей огромной семьёй, зато делала это очень хорошо. Она была в курсе всех нужд всех дочерей и жён Нумерия, следила за оборотом и состоянием документов каждой, за состоянием дома и квартир, считала доходы и расходы каждого в семье. Она не лезла только в бизнес, которым управляла Дениз, и в дела мастерской Хедвиги, но помнила, сколько денег ежемесячно обе давали на семью в каждом из месяцев текущего года и в прошлом, а сколько тратили на себя.

Аника следила за тем, чтоб у мальчика буквально ни в чём не было нужды, моментально приносила деньги на новые ботиночки или куртку, едва только в вещи возникала необходимость, и на расходы Севель давала без возражений. Она не требовала чеков, но обмануть её было просто невозможно. Все цены были ей известны от и до, в том числе и в разных магазинах, считала она молниеносно, и тут разве что мелочь какую-нибудь можно было утаить. И теперь, когда Севель больше не распоряжалась пособием на ребёнка (а она только-только успела привыкнуть) и не имела заработка, она ощутила всею собой, что такое, когда твоя жизнь абсолютно прозрачна. Молодая мать, словно рыбка в аквариуме, плавала из угла в угол под доброжелательным и пронизывающе пристальным взглядом Аники, и это было не то, чтобы тяжело или страшновато… Нет. Но как минимум напряжно.

Если бы Севель выросла в таких условиях, она освоилась бы и, пожалуй, даже научилась обходить это безотрывное внимание к себе. Но она не умела и сильно растерялась. Ещё то обескураживало её, что по логике она должна была чувствовать себя совершенно свободной от любых сомнений – ведь жизнь сложилась так, как она даже не могла рассчитывать. Однако счастье потихоньку потухало, и становилось как-то томно, беспокойно. Совершенно нельзя было понять, из-за чего она страдает, поэтому самой себе Севель объяснила, что это из-за приближающегося суда. Даже немного успокоилась – всё снова было логично.

Нумерий злился, когда его жёны говорили об этом деле, однако Севель всё равно узнала от Аники, что процесс идёт, что адвокат найден, и отличный. Он добился того, что к рассмотрению были приняты многочисленные чеки на вещи и прочие траты на ребёнка, а также свидетельства от врачей и психологов, что мальчик уже привык к отчиму. В дело пошло всё, даже договор об аренде квартиры и отличные характеристики на мать. Севель узнала, что предполагаемый отец Ованеса потребовал, чтоб анализ на отцовство был проведён за её счёт, ну, или за счёт пособия, и адвокат ухватился за это, как рыбак за попавшегося на крючок сома.

Буквально накануне слушания Севель узнала, что снова беременна.

Аника, услышав эту новость от неё, сразу засобиралась по делам.

– Ты плодовитая, я смотрю, – безразлично сказала она. – Но это было опрометчиво. Твой сын ещё мал, и тебе трудно будет управляться с ним беременной, а потом с дочкой на руках. Ты должна была об этом подумать.

– Н-но… Так ведь вышло.

– Тебе стоило предохраняться… Как – ты ничего не знаешь о предохранении? Моё упущение, конечно, но и ты могла поинтересоваться. Сделала бы это хоть из соображений здравого смысла – ведь сыну нужна мать.

– Но там, где я росла, никто и не слышал о подобном!

– Понимаю, – вздохнула Аника. – Однако такие средства есть, и у врача можно было попросить их. На будущее запомни… А так ничего страшного, ещё одна дочь семью не обременит. Но тебе придётся заниматься в первую очередь воспитанием Вани. Если не будешь справляться с дочерью, можно будет отдать её на попечение Радели, Хедвиги или Неры. Скорее Неры. Ну, посмотрим.

Уже после того, как они обе посетили врача (Севель осматривали, старшая жена внимательно наблюдала, слушала и даже кое-что записывала), Аника привезла вердикт супруга – пусть, мол, пока носит ребёнка. И только тут Севель узнала (вернее, вспомнила), что, оказывается, замужняя женщина может спокойно рожать лишь в том случае, если муж не имеет ничего против. Она, конечно, вправе и не подчиниться ему, оставить ребёнка, но тогда, разумеется, последует развод, и на финансовую поддержку бывшего супруга она и её новорожденная малышка могут не рассчитывать. Как и на признание отцовства. А девочка, имеющая отца, записанного в документах, всё-таки занимает чуть более привилегированное положение, чем нищая безотцовщина.

Раньше об этом просто не приходилось задумываться, да и зачем, ведь замуж Севель попасть не грозило. А Аника, решив, что понимает недоумение Севель, объяснила ей:

– Для суда хорошо, что ты беременна, раз муж не хочет отдавать вас обоих. Беременную-то жену у него точно не заберут, а значит, и Ваню отобрать будет сложнее. Но и так всё выглядит скорее в нашу пользу, потому что адвокат сказал, что тот человек обращался к нему с предложением отступиться за деньги. Дениз даже уже спрашивала, согласен ли муж, потому что адвокат смог сбить цену.

– А что муж?

– Отказался. Он уже идёт на принцип, говорит, что добьётся, чтоб то́т ему заплатил. Не заплатит, конечно, но победа вряд ли будет за ним.

Севель была далека от того, чтоб успокаиваться, пока же, как и было велено, не выходила из дома без сопровождения, занималась сыном и немного – собой. Аника привезла ей витамины и разрешение иногда прикупить что-нибудь из еды, если очень захочется. Это обещало возможность отложить чуть больше денег, чем обычно.

На суд её вызвали с сыном. Накануне в её квартирке собрались все жёны Нумерия, вместе выбрали для неё платье, обувь, платок и одежду для Вани. Они были оживлены, а Лира даже высказалась, что завидует Севель – ведь это такое приключение! Мало кому из женщин доводится оказаться в положении, когда за неё спорят двое мужчин.

– Да не за неё, дура! – зло одёрнула Фруэла. – А за сына.

– Ну, всё равно…

– Ни одна женщина не будет стоить того! Поверь мне. Ей один раз повезло – и только.

– Севель тут умнее тебя, молчит – и всё, – одёрнула Аника, за что удостоилась злого взгляда, но дальше того дело не пошло. Ссориться со старшей женой Нумерия не стали бы ни Фруэла, ни Дениза. О да, старшая жена по-настоящему умела держать всех в крепких руках.

– Она на самом деле не старшая, – сообщила Лира, которая осталась помочь Севель прибрать после общих посиделок. – Старшая – Радель, а потом была Дениза. Но Дениза сразу занялась приданым бизнесом, а Радель очень переживала из-за двух выкидышей. Муж тогда ещё очень надеялся на сына. Он женился на Радель потому, что она забеременела, а ведь у Радель – два брата. Он ждал от неё сына, но она скинула двух малышей. Может быть, там и был мальчик, а вот не повезло. Сейчас у Радель только одна дочка и всё неплохо. Но это сейчас, а тогда она была просто раздавлена. Вот Аника и занялась делами семьи. И у неё получается.

– А у Аники есть дети?

– Одна дочь. Хорошая девочка, умненькая. Сейчас учится в достойной школе, отлично успевает. Дениза её очень любит, так что, если Нумерий не воспротивится, в неё будет хорошее приданое в придачу к профессии. А с чего бы отцу возражать. Он любит всех своих детей. – Она сочувственно посмотрела на Севель. – И новую дочку тоже полюбит. Не волнуйся. Всё будет хорошо.

И Севель вполне поняла, на что Лира намекает добродушно, Фруэла – зло, а Аника – деловито. Она создаёт проблемы для мужа и всей семьи, вероятность, что с ней разведутся, растёт день ото дня.

Устав от грозной мысли за ночь, на суд она поехала совершенно безучастной.

Но это было и неважно, в суде от Севель мало что потребовалось. Всё, что она должна была сказать: да, её зовут Севель, она работала в мастерской Солнцедара, она родила сына и отца ребёнка в лицо не разглядела, так что не может сказать, тот ли человек претендует на отцовство. Дальше ей следовало просто стоять и молчать, держа на руках малыша и показывая, из-за чего идёт спор. А спор очень быстро перетёк в ссору между мужчинами – судья лишь наблюдал. Даже не он сам, а адвокат Нумерия следил, чтоб всё не претворилось в грандиозный скандал. Судью, казалось, вполне устраивала возможность просто понаблюдать и насладиться.

Если в первые минуты Севель ещё помнила слова Лиры о споре двух мужчин за неё, то очень скоро она утвердилась, что сама по себе не имеет значения ни для одного из них. Да и сын теперь уже вряд ли оставался тем самым заветным призом. Между тяжущимися будто бы молнии готовились проскочить, и это были их чувства и их уязвлённое самолюбие, в ослеплении которым они не хотели знать больше ничего и никого. Они сражались друг с другом, и уступить для них означало проиграть.

Проиграть не желал ни один.

Однако они находились в неравном положении – у одного был опытный и умелый адвокат, тоже мужчина, поэтому мощный игрок. Он, дав противнику разойтись и распалиться, ловко принялся направлять его к пропасти, лишь изредка подталкивая вопросами. Так работяга, ничего не подозревая, признал, что отказывается делать генетический анализ за свой счёт, что действительно не озаботился повидаться с Севель сразу после того, как пошёл слух о рождении мальчика, потому что информация его заинтересовала мало, и вообще, он слишком молод, чтоб обременять себя ребёнком. Но, поскольку на мальчиков платят хорошее пособие, то он решил – не помешает. И это, судя по выражению лица судьи, было последним гвоздём в крышку гроба, где будут похоронены его амбиции и его победа в процессе.

Судья велел Севель удалиться, и она лишь на следующий день узнала, что в этом деле Нумерий одержал безусловную победу. Судья принял решение, что у работника предприятия было достаточно времени и возможностей, чтоб предъявить права на малыша Ованеса и его мать, поскольку информацию о рождении мальчика от него никто не скрывал. И, поскольку работник был не слишком заинтересован в ребёнке, а Нумерий Гил проявил о мальчике настоящую заботу и женился на его матери, он имеет право воспитывать малыша и, если желает, может оформить опеку или даже усыновление.

Обо всём этом сообщил ей сам Нумерий, очень довольный исходом. Он сиял так, словно был военачальником и одержал победу в решающей битве. Часть этого сияния в его глазах падала и на Севель, потому мужчина был ласков. О том, будет ли он брать Ваню под опеку, не обмолвился, зато попробовал супа, который Севель приготовила, от души похвалил её стряпню и погладил её по животу.

– Уже шевелится?

– Пока нет.

– Ну, ничего. Дочкой больше – дочкой меньше… Надеюсь, будет крепенькая и красивая. – Он попробовал и овощи, приготовленные для ребёнка, отметил и их. – Вкусно. Только соли мало.

– Для детей так и готовят – чтоб поменьше соли, – кротко и осторожно пояснила Севель, подавая мужу солонку.

– Да-да, помню такое… Аника хорошо отозвалась о тебе. Она сказала, что с тобой не возникает проблем.

– Только вот таких, в виде суда…

– Ну, это ничего, это мы миновали. Мне нужно, чтоб ты дружила с Аникой. Мне не нужны свары. И не ссорься с Фруэлой. Она шумная и вздорная, но я не разведусь с нею, скорее уж придётся оставить тебя. Ты поняла?

– Я ни с кем не буду ссориться.

– Вот и умничка. Покажи мне Ваню… Он болван. Он мог получить сына и упустил эту возможность, – и Севель, конечно, поняла, что Нумерий говорит о человеке, у которого выиграл в суде. – Он мог стать отцом сына и упустил свой шанс. Болван…

Нумерий обращал на неё мало внимания, пока её живот округлялся, наливался и начинал отягощать Севель. Она убедилась в справедливости слов Аники – с Ваней действительно стало трудно с тех пор, как из-за живота пришлось сперва расшить платья, а потом обзавестись новыми. Аника позаботилась об этом – привезла несколько милых одёжек, оставшихся у других жён Нумерия, и некоторые были даже очень хорошие и дорогие. Бельё, которое теперь могла себе позволить Севель, ей сперва неловко было носить – слишком красивое. Но только такое продавалось в магазинах для замужних женщин, и стоило прилично. Аника дважды сказала, что рынки теперь не для неё, не для жены и матери сына, и Севель покупала, тем более, что деньги на это ей давались.

И от дорогой покупки можно было отложить в тайный кошелёк чуть больше мелочи. Молодая женщина откладывала, хотя и не верила, что в случае беды это сможет её спасти.

Ей становилось трудно носить Ваню, но малыш всё чаще ковылял сам и даже был доволен, что может ходить за руку, а не ездить в коляске. Его радовала любая свобода – ковыряться ли в песочнице или газоне, хватать ли палочки и камушки, самому ли кормить голубей и пытаться поймать их, бродить ли по магазину с упаковкой готовых завтраков в обнимку, пока мать собирает с полок другие продукты – не имело значения. И Севель было проще отмыть мордашку и ручки, а потом отстирать одежду в отличной стиральной машине, чем оттаскивать ребёнка от очередной цели. Она лишь следила, чтоб он ничем себе не повредил.

А когда сроки родов начали подходить, к Севель зачастили Нера и Хедвига – они гуляли с мальчиком, приносили продукты, помогали снимать с верёвок бельё и гладить его. Иногда приходила Прима со своей малышкой, пускала её поползать по полу и наводила чистоту в квартире там, где Севель уже было нельзя – на шкафах и верхних полках. Забавно было смотреть, как Ваня увлечённо играет с дочкой Примы Рамилой, как «угощает» её своими игрушками и помогает катать пластмассовый поезд, с которым маленькая Рамила не справлялась.

Прима – это чувствовалось – мучительно ревновала Севель к Нумерию, но тоже считала это чувство неправильным и потому изо всех сил принуждала себя быть любезной, даже ласковой. Она и сама по себе не была дурным человеком, так что Севель всё равно было легко общаться с нею. Севель даже сочувствовала Приме, понимая, как той тяжело. Странная это вещь – чувства, они способны истерзать и возродить к жизни, они обладают абсолютной властью над человеком, потому что он не способен подчинить их себе, ведь если ему это удаётся, чувства умирают, остаются лишь ощущения. А большинству этого мало для счастья.

Сама Севель не ревновала. Она бы удивилась, если бы кто-нибудь сказал ей о такой возможности. Откуда взяться ревности? К мужу она испытывала смутные благодарность и страх, и мысль о том, чтоб соперничать с кем-то за его внимание, молодую женщину не посещали. Куда спокойнее, если он являлся изредка и совсем ненадолго, так меньше вероятности случайно его разозлить. Севель куда больше думала о том, чтоб заслужить приязнь Аники, от которой зависело её благосостояние и спокойствие, и не разругаться с другими жёнами её мужа. С ними ей приходится общаться намного больше, чем с Нумерием.

Она была уже на сносях, когда во время прогулки столкнулась с заводским мастером, тем самым, который то ли был, то ли всё-таки не был отцом Вани. Она сперва корила себя за то, что не может даже определённо сказать, тот он или не тот, но потом подуспокоилась. Потому что осознала – он этого тоже не понимает. Каждый раз, когда этот мужчина смотрел на неё, казалось, будто он ищет в памяти хоть какую-то зацепку – была, мол, у меня такая, или она просто похожа на десяток других?

Но на этот раз он смотрел прицельно, осмысленно и зло, у Севель аж кожа начала съёживаться. Она попыталась прижать к себе Ваню, но ребёнок, заинтересовавшись странным человеком, только отодвинулся – так ему удобнее было смотреть.

– Значит, вот так? – сказал он. – Ты кого побогаче захотела, дрянь? Потому мне ничего и не сказала? Вот уж действительно – у баб только деньги в глазах. Всё ты соврала про «не помню», можно подумать, за тобой мужики десятками бегают! Шлюха. Всё ты помнила, но захотела мужика побогаче. Отобрала у меня сына. А могла бы стать женой, и третьей, между прочим. А когда он тебя выкинет, и ты приползёшь, чёрта с два у тебя что-нибудь получится. На коврике в прихожей будешь спать, дура. – И шагнул к ней. Севель попятилась. – Ну, чего думаешь – бить тебя буду? Тебя, дуру, трепать без толку, всё равно ничего не поймёшь, но сын потом, когда вырастет, всё тебе объяснит и покажет, что такое лишать сына его родного отца и что за это бывает. Верно, сынок? – Ваня тоже попятился от незнакомца, потянувшегося к нему, и от неожиданности поднял кулачок. – Что, уже и сына подучила?

– Э-эй! – вмешался прохожий – совсем молодой парень. Наверное, он пока ещё не привык к своему особому положению, ещё наслаждался правом распоряжаться и готовностью окружающих подчиняться. Ему ещё инстинктивно хотелось проверить, нельзя ли покомандовать и окружающими мужчинами, а не только женщинами. – Ты чего это? Мальчишку-то не пугай, и к беременным приставать не следует.

– А ну пошёл! – рявкнул заводской мастер. – Я сам разберусь со своей женой, а ты иди мимо, не вмешивайся.

– Я ему не жена! – взмолилась Севель. – Он чужой человек, а я жена другого.

– Вы только взгляните на эту бесстыдницу, что она несёт! Посуди сам, парень – мало ли что она скажет, тварь наглая! Я ей муж, и это мой сын, а она совсем с ума сошла.

– Да он даже имени сына не назовёт! – внезапно нашлась молодая женщина, торопливо нашаривая в кармане копию свидетельства о своём браке. Она всегда носила его при себе, но сейчас трясущаяся от испуга рука не повиновалась ей.

Парень вопросительно воззрился на якобы отца и мужа. Тот заметно растерялся, с полминуты пытался что-нибудь придумать, но злость совсем сбила его с толку. Осознав, что его промедление выглядит подозрительно, с раздражением махнул рукой, бросил:

– Будет тебе, суке! – и ушёл.

А прохожий лишь со смесью сочувствия и любопытства посмотрел на живот Севель, а потом и на испуганного ребёнка. Приветливо помахал ему рукой и тоже ушёл.

Севель тем же вечером поняла, что её время пришло. Паники уже не было, разум подсказывал, что во второй раз проще проходить тот же самый путь. Однако тягота и беспокойство не оставляли её. Она набрала номер Аники, и уже та отзвонилась в клинику и прислала Неру помочь с вещами и посидеть с Ваней. На этот раз идти в больницу пешком не пришлось, за Севель приехала машина с медсестрой: и в больничное отделение для замужних помогла войти, и раздеться-разуться, а потом влезть в казённое бельё – тоже.

Молодая женщина была уверена, что на этот раз будет полегче – и тело уже готово, и тяжёлой работы до самых родов не было, и условия в отделении для замужних намного лучше – но не дождалась. Уже знакомая, но отчасти позабытая ею боль быстро свила гнездо в лоне и принялась расти – сперва поглотила тело, потом пространство вокруг, а следом и всю вселенную. Чтоб добиться чего-нибудь от Севель, персоналу больницы приходилось кричать на неё – она просто не слышала спокойной просьбы. Под конец от её сознания не осталось ничего, даже желания, чтоб это всё поскорее прекратилось, даже страдания как такового, только равнодушная усталость, изнеможение. Поэтому врача, принявшегося теребить её, чтоб показать ей новорожденного сына, она смотрела бесчувственно, безразлично. Сын – ну и что? Ну, сын, подумаешь. Можно уже сомкнуть глаза и перестать существовать?

Она пришла в себя от страстных объятий и поцелуев. Нумерий с совершенно безумными от счастья глазами вцепился в неё и всё пытался ухватить поудобнее – а это не так просто, когда женщина лежит на каталке и ни на что не реагирует.

– Я уже его видел, да, видел, он чудесный!.. Это поистине чудо, моя дорогая. Счастлив тот день, когда я встретил тебя, говорю без сомнений… Эй, а что с тобой? Что с ней? Где врач? Моей жене плохо, вы что, не видите? С ней всё в порядке? А? Вы должны ей помочь!

– Ваша жена просто устала, – ответил врач, предупредительно заглядывая под прикрывавшую Севель простыню. – С ней всё будет хорошо. Но мы отрядим к ней сиделку, она присмотрит за роженицей. Не волнуйтесь. У нас есть хорошая палата для матерей, которые произвели на свет сына.

– Да, самую лучшую. И сиделку пришлите. Моя жена должна жить, вам ясно? Сын нуждается в матери. И я хочу ещё раз взглянуть на него. Он точно здоров?

Нумерий наконец-то оставил Севель в покое, и она смогла забыться дрёмой. Её слегка разбудили, перекладывая на кровать, на чистую постель. А глаза она открыла лишь тогда, когда Аника взялась поднимать её на подушку – это было тяжело и неудобно. Потом старшая жена поднесла ей свёрток с младенцем: крохотным, красным и одутловатым, слабеньким, но очень жадным и определённо желающим подкрепиться. Младенец, умилительного в котором было меньше, чем в кирпиче, причмокивал губками, которые сложил крошечным клювиком, и едва ворочал кончиком носика, круглым, как горошина. Аника приложила ребёнка к груди Севель и спросила сурово, будто обвиняла в чём-то:

– Как тебе это удалось? Такое ведь невозможно. – И, не дожидаясь ответа, вздохнула: – Муж велел, чтоб я за всем проследила. Не беспокойся, я прослежу. Ребёнок здоров, врачи сказали, что с ним всё в порядке, только нужно кормить как следует. Здесь я тебе помогу. Я уже привезла тебе молочные напитки – там и немного кефира, и молоко с яблоком и травами. Тебе понравится, и способствует здоровью. Грудь будет болеть, но уж потерпи. Давай ему есть почаще… – Нахмурившись, Аника смотрела на Севель безотрывно. – Что у тебя болит? Врач сказал, роды были нелёгкие.

– Я так устала…

– Ну что ж… Ты дала жизнь ещё одному сыну, вряд ли судьба запросто делает такие подарки. Я постараюсь не пустить к тебе Фруэлу и Радель, но если они появятся, постоянно держи при себе сиделку. И не своди глаз с Радовита. Муж назвал его так – Радовит, радость.

– Радя…

– Можно и так называть. Я принесу тебе всё, что необходимо… Теперь для тебя начнётся совсем другая жизнь. Ты обошла нас всех. Муж так страстно мечтал о сыне, что теперь… – Аника развела руками.

Севель сразу поняла, на что та намекает. Это был опасный разговор, и его зыбкость молодая женщина почувствовала даже сквозь плотное марево дурноты, окутывавшее её с самого момента пробуждения. Она с трудом соображала, но поняла, что старшей жене нельзя дать усомниться в том, что младшая вполне довольна своим положением и угрожать ей не станет.

– Я хочу быть только матерью своему сыну. И всё. С большим я бы не справилась и ни за что не хочу. Это такой труд… Не представляю, как ты умудряешься. У тебя, наверное, особый дар.

– Ну, может и так, – зримо смягчилась Аника. – Но управлять большой семьёй действительно сможет не каждая. И хорошо, что ты сможешь спокойно заниматься воспитанием своих сыновей. Кстати, с Ваней всё хорошо, он сейчас у Неры, а потом его возьмёт к себе Лира. Её старшая дочка вместе с дочерьми Фруэлы начнёт ходить в городской лагерь, пока у них каникулы, а младшую подхватит её мать. Так что Ване будет хорошо.

– Меня здесь так долго продержат?

– Уж не меньше, чем обычно, а может, и все две недели. Радовиту нужен присмотр, а тебе – лечение. Не беспокойся.

Но Севель считала, что беспокоиться есть о чём – она скучала по Ване. Правда, до самого момента выписки не нашла в себе силы толком задуматься о том, каково ему там без мамы. Младший сын требовал слишком много внимания. Он неплохо ел, вёл себя в меру активно, со вкусом спал и охотно махал конечностями, врачи были им довольны и подбадривали «мамашу» пожеланиями «чтоб всё было ещё лучше».

В больнице Севель совершенно неожиданно открыла для себя странный и сугубо временный, но всё же источник дохода. В её палату никого не впускали, но самой Севель разрешено было выходить в коридор сколько душенька пожелает. Там поджидали женщины, и одна из них предложила денег в благодарность за то, что мать двух сыновей даст подержать себя за руку. А её соседка тут же посулила втрое больше, если Севель отдаст ей лоскуток своей одежды.

Растерявшаяся Севель объяснила, что одежды у неё не так уж много, да и странно это как-то. «В чём беда?!» – воскликнула приободрившаяся дама и принесла роженице свою футболку, а также сумму, которую прежде, в мастерской, Севель зарабатывала только за три месяца. Ошалев слегка, мать двоих сыновей обещала, что поносит футболку до вечера, а потом отдаст владелице. Когда, честно отходив в чужой одежде полдня, она вынесла её в коридор, там уже поджидали четыре другие женщины. Они были согласны, чтоб Севель надела их вещи одновременно, но с условием, что хотя бы часть времени их футболка, майка, носок и шарфик будут обязательно касаться кожи счастливицы. Деньги они отдали сразу, и Севель вдруг ощутила себя безумно богатой. Теперь у неё в руках был разом прежний годовой заработок, да с избытком, и в случае чего на эту сумму уже можно было бы снять комнату, например…

Впрочем, теперь она уже почти не боялась. Двое сыновей – это всё-таки аргумент.

Каждая из жён Нумерия сочла своим долгом обязательно посетить Севель в больнице, Нера и Радель – даже не по разу. Зашла и Фруэла. Она долго разглядывала малыша, сосредоточённо спящего в кроватке, утыканной датчиками, а потом со вздохом отошла к окну.

– Ты сама решила, что я его хочу придушить, или тебя Аника настращала? От меня ни на шаг не отходишь.

– Аника велела, но я вовсе не думаю, что ты…

– О да, ты у нас правильная девочка и выполняешь всё, что тебе скажут! Да я не в обиде. Бабы действительно бывают очень разные. Есть и такие, которые придушат мальчонку и не поморщатся. Но я, видишь ли, не думаю, что мне это поможет. Ведь от этого у меня самой не родится сын, верно? – Она усмехнулась. – Я заметила этих дур, которые дежурят под твоей дверью. Если бы примета работала, мы все уже отродили бы нашему мужу по сыну. По крайней мере, Аника, Лира и Нера точно бы это сделали, они у тебя всё время торчат. И Прима. Она к тебе зачастила.

– Дети замечательно играют вместе.

– Она тоже верит в эту чушь. Хватает тебя за руку? Готовься, будет хватать чаще. А ещё она верит, что если Ванёк будет играть с Рамилой, он потом обязательно на ней женится.

– Что же плохого в этих надеждах?

– Ничего плохого, наверное, но то, что они хороши, не отменяет обдуманного плана. Никто в этом мире не любит друг друга искренне, только родители и дети. И то не всегда.

– А мужья жён? А жёны мужей?

– Да, мужья могут позволить себе любить искренне и бескорыстно. Но ты уже очень скоро убедишься, как зыбка и непостоянна эта любовь. Только твои сыновья будут помнить о твоём существовании, и то лишь до тех пор, пока какая-нибудь красотка не вытеснит тебя из их сердец. Конечно, вытеснит ненадолго, и рассказывать о горестях мира они придут к тебе, но, однако же, это произойдёт. И запомни – любовь сына всегда эгоцентрична. Он, как истинный мужчина, будет требовать любви и преданности от тебя, а в ответ лишь иногда обронит ласковое слово. Зато требований к тебе будет выше крыши. Хочешь постоянства в чувствах? Заводи дочь. Теперь ты можешь себе это позволить.

– Но при всём при этом ты не отказалась бы произвести на свет сына.

– Конечно, нет, – фыркнула Фруэла. – Во-первых, потому, что тогда общество сразу встанет на твою сторону. Ты уже могла в этом убедиться. Разве ты получила бы всё то, что тебе дали, если бы не родившийся у тебя сын? Столько внимания, столько помощи, поддержки и уважения женщина иначе ни за что не получит. А кроме того, у сына будут жёны, вот они-то и постараются для его матери от души, надеясь таким образом получить её поддержку перед лицом супруга. Да ты ли не о том думаешь, качая Радовита и вспоминая Ваню? – Она снова усмехнулась, зло и самоуверенно. – Тебе повезло, это да. Но помни – жизнь даже удачницам не даёт всего и сразу. Свою удачу придётся отработать сполна. Эта игра обещает огромный выигрыш, но в ней нельзя ошибиться ни в едином шаге. И никто не захочет помогать тебе. Будут только мешать.

Фруэла не могла нравиться – слишком резкая, слишком грубая, она никогда не пыталась смягчить то, что говорит. Иногда казалось, что для неё вопрос чести – разозлить собеседника, уязвить его побольнее, словами вмазать ему так, чтоб побоялся в следующий раз подходить. Она явно не любила младшую жену Нумерия и считала нормальным это демонстрировать. К тому же, у Севель не было уверенности, что она действительно не подумает причинить вред ей или малышу. Всё-таки ревность – слишком сильное чувство, оно способно напрочь затмить разум и вышибить из сознания любые благие намерения.

Но, слушая её сейчас, Севель подумала, что приятельство может быть, наверное, и без особой симпатии. Фруэлу трудно было не уважать за прямолинейность в мире, где интриги и осторожность в любых высказываниях были нормой существования. Эта женщина, по крайней мере, откровенно давала понять, чего от неё можно ожидать. Она не притворялась хорошей, она была такой, какая есть, а может быть, даже старалась выглядеть хуже. И потому с ней было как-то спокойнее. Севель даже дала Фруэле подержать Радовита – настолько прониклась к ней доверием.

Аника приезжала каждый день и тоже с охотой таскала малыша на руках. Она же явилась в день выписки пораньше – с нарядным конвертом для младенца и приличной одеждой для Севель. Нумерий на роскошном лимузине, изукрашенном свежими цветами, прикатил позже. Он выглядел счастливым и не совсем трезвым, но в меру. Врачи и медсёстры сбежались со всей больницы (санитаркам даже места не хватило, хотя они пытались прорваться), но подарки достались только пятерым. Зато остальным счастливый отец преподнёс большую коробку конфет и ещё рассыпал по больничному крыльцу монеты – тоже традиция. Он держал Радовита неумело – сразу видно, что не привык таскать новорожденных.