Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Ситуация действительно начала налаживаться. Сперва в номер пришла девушка, работавшая в мотеле подсобной рабочей, и обтёрла постоялицу влажным полотенцем, расспросила о самочувствии, покормила и даже помогла с туалетом. Она же сказала, что младший мальчик лежит в жару, но за ним ухаживают и сейчас попробуют найти какое-нибудь подходящее лекарство, пусть женщина не волнуется. Эта смугленькая, измождённая и болезненно худая, но всё-таки очень подвижная работница с бойким живым взглядом рассматривала Севель с искренним любопытством. Однако вопросов не задавала.

Наверное, она догадывалась, кто перед ней и почему скрывается от внимания.

А уже ближе к ночи в номер Севель вошла очень немолодая дама в криво надетом плаще, с усталыми глазами. Она, едва шевеля губами от изнеможения, отрекомендовалась врачом и осмотрела постоялицу: очень медленно, зато придирчиво. Расспросила обо всех оттенках состояния, уточнила, как та чувствовала себя в предыдущие разы на аналогичном сроке, посмотрела бельё. И равнодушно пожала плечами.

– Вам бы успокоиться, мадам. Это не кровь. Это не кровотечение, насколько я вижу. Это у вас пробка отошла. Разве в прошлые разы было по-другому?.. По-другому? Ну что ж, бывает. Это ни о чём плохом не говорит. Конечно, может быть, что у вас что-то не так, но тут уж нужно смотреть на самочувствие. Ощущаете схватки?

– Ну, я…

– Давайте осмотрю. – Она натянула перчатки, повозилась немного и пошла их снимать в ванную. Долго там плескалась, но вернувшись, успокоила: – Нет, вы не рожаете. Думаю, дня три у вас есть, причин для беспокойства не вижу, но хорошо бы вам полежать. Если получится.

– Не уверена, что так.

– Ну понятно. Ситуация опасная, и тут придётся выбирать наименьший риск. Если бы вас можно было здесь спрятать, было б хорошо, но что-то мне сомнительно. Вы ведь понимаете, вы очень заметная женщина, ещё и благодаря вашим сыновьям. Может стать опаснее в любой момент.

Севель покраснела до корней волос, аж порадовалась, что в комнате темновато.

– Вам сказали о том, кто я?

– Сама догадалась. Не так уж много у нас в графстве матерей трёх сыновей. Да и там, – она кивнула на живот Севель, – тоже, судя по всему, мальчишка.

– Вы так думаете?

– Я много повидала женщин на сносях. Приняла за свою жизнь больше пятидесяти мальчиков. Думаю, что да.

Севель невольно вздохнула, подозревая, что эту приятную вещь ей говорят наверняка лишь потому, что хотят вознаграждение. Желание понятное и вполне законное, ведь сорвалась посреди ночи, пришла, позаботилась. А так-то откуда, в самом деле, врач может знать, что у случайной пациентки в чреве. Вряд ли она действительно обладает особым волшебным зрением.

– Вы понимаете, я сбежала из города в чём была, только детей и прихватила. У меня с собой совсем нет денег и ценностей тоже. Извините, мне вас никак и ничем не отблагодарить.

Женщина растянула губы в слабом, жалостном подобии улыбки: похоже, ей только одного на самом деле и хотелось – лечь и заснуть.

– А вы родите благополучно, и это будет лучшей наградой. Удачи вам, мамочка. – И ушла.

Ованес вскоре протиснулся в дверь, он нёс маленький подносик с дымящейся чашкой и тарелочкой с обрезками хлеба, печеньем, кусочками яблока.

– Мама, поешь. Врач сказала, с тобой всё в порядке.

– Да, почти. – Севель осторожно показала на поднос. – Ты лучше покорми Раду и Славу, если будет кушать. Я потерплю.

– Ну уж нет, – голос сына звякнул металлом. – Ешь. Радке дали булку, а Славка спит. Куда ему есть, он с температурой. Если что, я его напою чаем. А тебе нужно есть за двоих. Ешь и поспи хоть немножко. Если удастся, дальше поедем ранним утром.

– Утром? Но почему?

– Лучше добраться до безопасного места как можно скорее, – уклончиво ответил Ованес, и Севель забеспокоилась.

– Что тебе сказали? Что происходит?

– Да ничего, мам. Просто охране тоже не улыбается тебя по дороге потерять, а как всё будет развиваться, никто не знает. Хотят поскорее, но по самой безопасной дороге. И сейчас спорят, что будет безопаснее – шоссе или просёлки.

– Что за странный вопрос? – поразилась Севель. Даже привстала немного. – По просёлкам, конечно.

– Ох, не факт. Там запросто могут сейчас промышлять местные бандиты. Там проще перехватить машину. Сама подумай – какую машину легче остановить: ту, которая едет по широкому шоссе с большой скоростью или которая еле ползёт по грунтовке, по буеракам, и маневрировать особо негде?

– А ты думаешь, тут могут быть бандиты?

Он, хмурый, пожал плечами.

– Когда начинаются беспорядки, всякое случается. Надо об этом думать.

Севель потянулась к нему слабой, подрагивающей рукой.

– Ты совсем взрослый стал… Слишком рано. Как это печально.

– Нет, мама. Быть взрослым лучше. Вот как сейчас, например – я хоть как-то могу решать, что мне делать. А Радка будет делать то, что ему скажут. У него выхода нет, и тем более у Славки. Но Славка мелкий ещё. А Радка боится.

– Ты же понимаешь, почему он боится.

– Конечно, – с уверенным видом ответил Ованес. – И я тоже боюсь. Но я думаю, что по итогу мне проще, потому что я придумываю, что можно сделать, и делаю. Когда делаешь, не так страшно. Ты понимаешь?

– Ну ещё бы…

– А Радка не может. Но мы справимся. – Он был, наверное, немного забавен в своей самоуверенности, но мать не могла смотреть на него бесстрастным взглядом. Она видела в нём малыша, который совсем ещё недавно лежал у её груди, а потом цеплялся, испуганный, за её руку, и смотрел с надеждой, потому что мама, конечно, решит все проблемы.

Но с тех пор он стал серьёзнее и словно бы одним махом превратился из мальчика в мужчину, миновав подростковый этап и этап юношества. Детскость и подростковость в его поведении проскальзывали, но всё реже и реже и больше в мелочах. Стоило перед ним встать какой-то серьёзной задаче – неважно, будь то экзамен, ссора с братом или беспорядки в графстве – как детскость испарялась, и на собеседника смотрели глаза совершенно серьёзного и готового к ответственности человека. Этот взгляд требовал общаться с его обладателем на равных. Да, он может чего-то не знать или не понимать, но готов действовать и советоваться.

Понятное дело, что подростку не хватало опыта и знаний, и время от времени самоуверенность его начинала смахивать на чванство, но Ованес никогда не переходил грань. Он как-то умел чувствовать, когда перебирает, и успокаивался, становился более сдержанным. И сейчас, сперва выдав всю эту речь, видно, сообразил, что может испугать маму, нахмурился, немного надулся.

– Да ты не волнуйся. Я просто на всякий случай беспокоюсь. За тебя. Тебе не нужно волноваться. Мы всё сделаем. Спи, хорошо? Я позабочусь о Славке. Если нужно, сбегаю снова за врачом.

– А что у него? – спохватилась Севель.

– Простыл, видимо. Ничего прям такого врач у него не нашёл. Только высокая температура, и всё. Лекарство ему дали. Мам, спи. Всё будет хорошо.

Она с трудом смогла уснуть, и сон её был беспокойным. Она как бы плыла в пространстве едва осознаваемой реальности. Младенец в чреве вёл себя беспокойно, толкался, и то и дело Севель просыпалась, хваталась за живот, гладила, словно надеялась успокоить, утихомирить. Но покоя не было, так что утром женщина поднялась такой же разбитой, какой была накануне.

С поездкой по утреннему холодку, к счастью, не получилось, так что почти весь день Севель провела, ухаживая за Славентой, который мучился то от температуры, то от тошноты, и плакал, когда ему становилось немного лучше. Охранники, то появлявшиеся, то уходившие куда-то (наверное, узнать новости, а может быть, раздобыть лекарства, припасы или более подходящий транспорт), посматривали на женщину с сочувствием. Но помощь не предлагали. С этим усердствовал только Ованес. И хорошо, что уже к вечеру, хоть малыш по-прежнему сильно мучился, заметно стало, что он потихоньку идёт на поправку. По крайней мере, температура стала поменьше, и Слава даже попил немного бульона.

На третий день Славента почти пришёл в себя, стал охотно есть то, что ему предлагали, и даже немного побегал по коридору, пока прикорнувшая мать не сообразила, что происходит, не поймала его и не водворила обратно под одеяло. Правда, тут занедужил Радовит, но он был старше, уже мог объяснить, что с ним происходит, и сам помнил, что нужно вот это пить, а маму или брата звать, когда станет совсем плохо.

На следующий день беспорядки переместились ещё ближе к пригороду, где Севель с детьми нашла приют. В мотель прибежала перепуганная работница, лепеча, что по дороге идут погромщики, что в городе уже пожары. Все заметались, Севель же, схватив обоих младших сыновей в охапку (у неё уже сформировалась такая привычка), с надеждой посмотрела на охранников и Ованеса.

Мужчины по одному с обеспокоенным видом выскакивали на улицу, потом долго и многословно что-то обсуждали в коридоре. Их смятение было понятно уже по тому, что они допустили в свой разговор Ованеса, причём сразу же. Как поняла Севель, слышавшая обрывки их спора через открытое окно – все понимали, что лучше бы убраться из мотеля, но опасались ехать на автомобиле по шоссе, где как раз и шли погромщики. Остановят же, было понятно.

Всё-таки решили, что стоит погрузиться в машину и попытать удачи в объезд. Но почему-то, бросившись готовиться к отъезду, всё медлили звать Севель. Она одела Славенту, потом подняла и Радовита, уже выправляющегося, но ещё очень слабого, сама выглянула в коридор.

– Так что же – идти? – спросила она Ованеса, с обеспокоенным видом стоящего у внешней двери.

– Мам, тут есть проблема… Машину-то угнали.

– Что?.. И что же мы будем делать?

– Ну, уходить придётся так или иначе. Они сейчас ищут, нельзя ли добыть какую-нибудь другую машину.

– А если вдруг нет?

Старший сын посмотрел на неё сумрачно, но твёрдо.

– Значит, пойдём пешком. Знаешь, давай-ка выйдем отсюда уже сейчас. Давай мне Славку. Радка, сам пойдёшь.

– Да пойду я, чего раскомандовался.

– Радушка!.. Не надо. Давайте без ссор, пожалуйста.

– Вот именно. – Ованес взвалил на себя узел, наскоро скрученный из пледа. – Не до ссор. Через задний выход, мам. Вот сюда.

– А как же…

– Они найдут! Я с ними всё обсудил. Нормально, идём. Быстрее!

Семейство миновало холл, а потом два служебных помещения и кухню, опустевшую, но брошенную как было, неприбранной. Чей-то рабочий фартук валялся на полу, Ованес поднял его и протянул матери. Та, не понимая, взяла и уже на выходе подумала, что, пожалуй, он прав – выдавать себя за работницу кухни можно будет так же, как и при помощи халата. За какую-нибудь случайную тётку. Дурацкая, неправдоподобная маскировка, но издалека да в спешке, вероятно, для большинства – сойдёт.

В редкой молодой берёзовой поросли позади мотеля они ждали довольно долго, но их спутников-мужчин так и не было видно, зато голоса за деревьями стали звучать громче, злее, а потом громыхнули столкнувшиеся машины, заверещали сигналки, следом повалил чёрный дым. И Ованес потянул мать и братьев за собой, глубже в лес, прямо по веткам и старым пенькам, пока они случайно не набрели на тропинку.

– Даже не знаю, стоит ли по ней. – Ованес, наклонив голову, смотрел то в одну сторону, то в другую. – Знаешь, я бы лучше по лесу шёл.

– Мы заблудимся, – жалобно возразила Севель.

– Нет, думаю, что нет. Я помню все нужные признаки, и какой стороны света следует придерживаться – тоже. Выведу.

– Но Вань… Нам же нужно их дождаться…

– А если с ними уже что-нибудь случилось? – Мальчик был сосредоточен и насторожен. – Всякое может быть…

Севель не успела запаниковать в очередной раз – сперва из-за поворота вынырнул один охранник, а потом и второй выбрался из зарослей на ту же тропинку в другой стороне и побежал к ним.

– Уходим по лесу, – отдуваясь, проговорил он. – Там сейчас уже стреляют. Боюсь, ничем хорошим попытка ехать хоть на чём по любой из дорог не закончится.

– Дама не сможет дойти пешком, – возразил второй, с беспокойством глядя на женщину. – Ты сам посмотри.

– Попробуем. Давай, бери ребёнка, а я буду помогать даме. Потом поменяемся… Опирайтесь на меня, и пойдём. Чем больше удастся пройти сегодня, тем лучше.

Они шли очень медленно, но столько, сколько смогли. Под конец Ованес уже почти нёс Славенту, а охранник тащил Радовита, у которого к середине для совершенно заплетались и подгибались ноги. Было понятно, что далеко он уйти не сможет – глаза у него уже стекленели от усталости, и он почти не реагировал на обращённую к нему речь. Сама Севель старалась идти самостоятельно, причём плавно, чтоб особенно не тревожить живот. Но чувствовала она себя не особенно-то хорошо. И сперва даже думала, не попросить ли делать побольше остановок – и для себя, и для сыновей – но потом они поднялись на холм и в какой-то момент разглядели вполне отчётливо поворот дороги, часть городской окраины и несколько домиков, стоявших рядом с мотелем. Судя по столбам дыма, горело там много где, людей на дороге было много, и они не стояли – они бежали. Потом некоторые из них начали падать, а чуть позже ветер донёс до холма трескучие звуки выстрелов.

И Севель отказалась от идеи посидеть и отдохнуть.

Она упорно шагала почти до самого вечера, пока они не вышли к деревеньке, и там в одном из домишек пожилая женщина согласилась приютить у себя женщину и трёх её сыновей, а мужчинам предложила спать на улице.

– Уж простите, уважаемые, но я рискнуть не согласна, – объяснила она. – У меня жизнь одна… Проходи, дорогуша. Ты готовить сможешь?

– Я сделаю всё, что нужно, – сказал Ованес. От усталости он был бледен до прозрачности, но держался так твёрдо, словно и не было этого изнурительного пути. – Что-нибудь почистить?

– Ты что, собираешься овощи чистить? – Пожилая женщина посмотрела на Ованеса с подозрением. – А чего в мальчика одета?

– Я одет так, как должно, – сквозь зубы ответил он. – Моя мать вот-вот родит, и это для меня важно. Так что если я могу ей помочь, я помогу. И нечего мне указывать, чем я могу заниматься, а чем – нет. Мужчина делает то, что считает нужным.

– Ну-ну, кипятиться-то зачем. Просто раз ты мальчик, то откуда тебе уметь такие вещи… Ладно.

– Я почищу, – слабо сказала Севель.

Но Ованес едва повернул голову в её сторону.

– Мама, отдыхай! – И прозвучало это как приказ, отданный человеком, которому и в голову не может прийти, что ему откажутся подчиняться. Примерно так же подросток обратился и к хозяйке дома. – Показывай, что нужно.

Севель присела в сенях, у дверей, на огромную охапку сена. Ей было очень тягостно, и выглядела она настолько бледной, что один из охранников обеспокоенно к ней нагнулся.

– С вами всё в порядке? Как вы?

– На «ты», – выдохнула женщина. – Иначе будет… подозрительно.

– Да. Ты права. Совсем плохо?

– Я… Не знаю.

– Врача бы…

– Да, прямо тебе в деревне врачи в каждом коровнике. На каждой грядке растут, – сказал второй охранник, подбираясь поближе. – Давай сами будем разбираться. Что с тобой? Попробуй объяснить… Ты не рожаешь ли?

– М-м…

– Слушай, если она рожает, нам нужно найти для неё подходящее место. Тут в деревне наверняка найдётся приличный домишко и какая-никакая опытная женщина. У меня ещё осталось немного денег. Попробуем…

– Вот тут ты дал маху. Если дама рожает, её нужно срочно доставлять в имение. Если дама родит мальчика, и при этом без присутствия людей, которые имеют право свидетельствовать это рождение, соображаешь, что будет?

– Чёрт… Чёрт!

– Во-от… Ну так что? Рожаешь?

– Кажется… Да… – Севель от страха закрыла глаза.

– Понятно. – Охранники обменялись взглядами. – Ну, какие идеи?

– Так, значит, поднимай даму и веди её через деревню к другой стороне. А я сейчас по дворам пробегусь. Может, у кого-нибудь ещё есть фургончик какой-нибудь или хотя бы трактор. Надеюсь, денег хватит.

– Женщине нельзя идти, раз она рожает. Ей нужно лежать.

– В самом начале можно. Я помню, мне объясняли насчёт этого дела. Но вести даму всю дорогу, конечно, не получится. Так что веди сейчас. А я побежал.

– Мне очень жаль, девочка, – вздохнул мужчина и поднял Севель на ноги. – Пошли. Ты должна родить ребёнка в доме своего мужа, иначе всё это вообще не имеет значения… Парень! Бросай репу. Потом покажешь, как ты умеешь хозяйствовать. Мы уходим!

– Я боюсь… Я очень боюсь.

– Конечно, боишься, девочка. Все боятся. Держись, как ты до того держалась. Ты молодец… Парень, братьев собери и иди за нами.

– Я не пойду без сыновей!

– Иди, девочка, иди. Иди сейчас. Они поспеют следом.

В момент, когда ощутимая схватка пеленала её тело, Севель останавливалась и, опершись на руку спутника, пережидала. Пока схватки были слабые, но ощущения – знакомые, и рассчитывать, что всё утихнет как-нибудь само собой, уже не имело смысла. Женщина хорошо знала, как у неё всё это происходит. Было понятно, что часов через пять, самое большее восемь, её ребёнок появится на свет.

А на противоположном конце деревни их ждала телега, самая обычная деревенская четырёхбортная телега с высоким облуком, на больших колёсах, запряжённая лохматой лошадкой, от которой смердело то ли оленем, то ли кабаном даже вот так, на открытом воздухе. Охранник, стоявший рядом с хозяином лошадки и телеги, настойчиво махал им рукой, а потом кинулся перехватывать Севель, помог ей забраться на телегу, уложил в сено, следом подсадил и измученного Радовита.

Крестьянин, державший вожжи, посмотрел на новоприбывших со смесью неприязни и недоумения.

– Чего на ночь глядя-то? – сплюнув, спросил он. – Бабу лучше к печке. Отлежится. За те же деньги.

– Она рожает.

– Ну, так дело обычное. Все они рожают. Вон сколько детей, привыкла. У печи родит.

– Вези давай.

– Ну, ладно. Как хочешь. Только это далеко, долго.

– Вези.

– Лошадку кормить придётся. Поить.

– Я же сказал: довезёшь, получишь остальные деньги.

– Да понял я, понял. Твоё дело. Только мне всю ночь ехать, а потом ещё утром назад, целый рабочий день насмарку. – Крестьянин уселся боком на облук, самую мощную его, переднюю, часть и скомандовал: – Садись… Трогай!.. Во-от… Постой-ка, нагребу себе. – Подмял под задницу, свесившуюся с облука внутрь телеги, ещё сена, и снова стронул лошадь. – Она у меня медленная. Я её загонять не стану. И целый день завтра бедолаге отдыхать, а может, и ещё один. Она у меня не двужильная. Это человек может пахать сколько хочешь, а лошадь – зверюга нежная…

– Сказал же – заплачу!

– Да понял я, понял. Только ведь и себя жалко, и лошадь жалко, и хозяйку мою тоже. Ей одной целый день по дому без помощи, а там и воду носить ей придётся, а у неё ведь подагра… – ворчание потихоньку перешло в неразборчивый бубнёж.

Севель ощущала любой толчок всем телом и слабо ворочалась в надежде облегчить свои ощущения. Ей было так скверно, что она не сразу ощутила на своём лице прохладную ладонь. Приоткрыла глаза и встретилась взглядом со старшим сыном.

– Мам, ты как?

Женщина заплакала. Она плакала от облегчения, что тогда ей удалось остаться с ребёнком, и что потом ещё двое смогли появиться на свет. А сейчас… А что сейчас? У ребёнка, конечно, есть шанс выжить. Он всегда есть. Дети – существа живучие. Но он может и погибнуть – и в таких вот полевых родах, и после них, оставшись без помощи врачей, на холоде и в сырости. Севель и хотелось бы расплакаться о судьбе своего ещё не родившегося чада, но она не могла. Она просто постанывала, переворачиваясь с боку на бок и перетерпевая уже знакомые ей страдания.

Она не знала ни сколько времени прошло, ни где они все в конечном итоге оказались. Она, конечно, почувствовала, когда телега останавливалась, и ощутила суматоху, которая в какой-то момент поднялась вокруг неё на одной из таких стоянок. Она слышала, как сопровождавшие её мужчины с кем-то громко спорили, потом ругались, а потом ещё в отдалении продолжали перепалку. И то, что появившиеся рядом с телегой люди не собирались её убивать (хотя в тот момент ей уже было без разницы, выживет она или нет) и вообще не были врагами, как-то угадала. Уловила и яростный спор между теми, кто кричал, что даму нужно как можно скорее и любым способом доставить в дом, и теми, кто возражал, что уже поздно.

– Заберите детей! – крикнул кто-то. – Уведите их!

– Никуда я не уйду! – возмущённо крикнул Ованес. – Я останусь с матерью.

– Слушай, парень, тебя здесь ну вот совсем не нужно. Лучше бы присмотрел за братьями.

– Я лучше присмотрю за мамой. Неужели у вас никого не найдётся, чтоб позаботиться о мелких?

– Ваня… – пробормотала Севель, пытаясь сказать ему, чтоб он шёл вместе с младшими и там присмотрел за ними. Но договорить на выдохе уже не смогла, и сын явно понял её неверно и уже через несколько мгновений оказался рядом, и с таким видом, словно собирался защищать её от всех окружающих, схватил её за руку.

– Мам, я здесь. Я никуда не уйду.

– Ладно, ладно, – бросил кто-то рядом. – Пусть остаётся. Уведите младших… Парень, раз ты тут, то и помоги переложить её ближе к краю.

– А моя лошадка может ведь испугаться, между прочим! Она криков не любит. И крови тоже. Я её всегда со двора увожу, когда режу поросёнка. Это вообще-то нехорошо – так пугать животную, она же потом два дня работать не сможет, только фыркать будет. Я вот помню как-то…

– Уберите этого идиота с его лошадью!

– Ну вот чего так-то…

– Живее! Палатки хватит?

– Растянем.

– Так тяните быстрее! Мэтр, горячая вода нужна?

– Пока обойдёмся. Лучше простыней побольше постелите. Секретарь где там? Уже вот-вот начнётся, времени вообще нет. Поторопите его там!.. Парень, лучше тебе отвернуться, а то потом на женщин даже смотреть не сможешь.

– Уж как-нибудь переживу. Тут я не помешаю?

– Не помешаешь. Дай ей за тебя держаться. Но готовься – обнаружишь, что женщины могут быть очень сильными. Вот эту простыню придержи…

Севель родила своего четвёртого сына прямо в телеге, на простынях, в спешке подстеленных поверх сена. Она рожала, глядя в испуганные глаза Ованеса, который, хоть и был бледен до зелени и не мог уже спрятать от матери своё смятение, свой ужас, всё равно старался успокоить её и позволял мять его запястья столько, сколько ей захочется. Потом она долго мучилась виной, что понаставила ему синяков, кричала ему прямо в лицо и, наверное, до смерти напугала. Но в тот самый момент чувствовала только облегчение, что хоть в чьём-то взгляде может черпнуть поддержки.