Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

VII

С момента рождения Славенты прошёл почти год, но бурление всё не успокаивалось. Севель вынужденно вела жизнь затворницы в большом семейном доме своего мужа. Её никуда не выпускали одну, даже просто за ограду, да и с Аникой и другими жёнами Нумерия она выходила куда-то всего раз пять, и каждый раз этот выход сопровождался такой масштабной подготовкой и назойливым вниманием прессы, что Севель не просила о том, чтоб выходить чаще. Скорее наоборот – отнекивалась от того, что было или могло быть.

Дом Нумерия уже давно охраняла полиция – после одного инцидента, когда в дом ворвались трое парней, схватили Севель и успели выволочь её на улицу. Сопротивляющуюся женщину слишком долго запихивали в машину – успели вмешаться сперва прохожие, а потом и проезжавший патруль. Один из парней попытался стрелять из травматического пистолета, но без особого успеха. У остальных же, к счастью, оружия не было. Севель тогда напугали чуть ли не до паралича, и она была только рада присутствию рядом людей в форме. Мэр сам предложил охрану с условием, что «чудо-мать» согласится на общение с его многочисленными жёнами. К счастью для Севель одна из них вскоре понесла, и врачи не исключали возможности, что на свет появится мальчик. Пока мэра и его супругу подогревала надежда, за Севель и её сыновьями присматривали как надо.

Присмотр, увы, требовался. После того случая с похитителями на дом совершили пару нападений, но бестолково, сразу видно – неорганизованно. Обошлось шумом, криками и разбитыми окнами, потом женщины успели затворить ставни, и дальше подоспели полицейские. Одна из сект, представители которой регулярно собирались у ограды, упрямо взывала к Севель и требовала, чтоб чудо-мать вступила в их ряды и говела изо всех сил, чтоб её энергия, правильно направленная и усиленная другими говеющими женщинами, наделила как можно большее число женщин даром рождать сыновей. Были и женщины, забрасывавшие дом Нумерия камнями и требовавшие, чтоб Севель поделилась своим секретом или хотя бы отдала им одного из своих мальчишек. Потом, когда полиция организовала оцепление, стало потише.

Севель смирилась, как ей уже приходилось смиряться со всем остальным. Она согласилась, что Ваню придётся перевести в школу-пансион, а потом туда же отправить Радовита. Ну ладно, ведь обоих будут привозить на выходные, так что ничего страшного не происходит, а детям безопаснее – не надо будет каждый день добираться домой сквозь толпы распалившихся фанатиков… Разумеется, эти собирались у ограды далеко не каждый день, но как предвидеть, что они снова появятся под дверями?.. Севель нянчила маленького Славенту и успокаивала себя, что всё рано или поздно заканчивается. Следующей она родит дочь, и все забудут о том, что она якобы чем-то там отмечена и благословлена. Люди быстро переключатся на другой объект поклонения. Ведь она – всего лишь женщина.

Иногда по ночам, пока кормила Славенту и глядела в потолок, чтоб не уснуть, Севель думала, что должна быть счастлива. Она родила троих сыновей, она замужем и теперь уже, пожалуй, надёжно. Вряд ли муж решится развестись с матерью своих сыновей, это не принято. Его просто не поймут. Да, у неё по-прежнему почти нет своих средств, но раз положение её устойчиво, без накоплений в самом тяжком случае можно будет обойтись. Замужняя, она всегда сможет найти работу. Да и разведённой в этом смысле проще, чем незамужней.

И да, стабильность её очень даже радовала. А вот самой по себе радости не было. Она как-то раз в виде шалости, игры ума задумалась, чего бы такого ей хотелось, но с налёта уткнувшись в мутный тупик, одёрнула себя. «Все наши женские беды от того, что не ценим удачу, которую имеем, – сердито подумала она. – Ты же счастливица, неужели не понимаешь?! Того, что у тебя есть сейчас, ты когда-то и желать не могла, тебе и меньшее снилось во снах: стабильность, замужество, дети, которых ты имеешь возможность воспитывать сама! И больше не надо ломаться за копейки, которых едва хватает на еду, а новые ботинки будут в следующем сезоне… Может быть. Миллионы женщин мечтают и о меньшем!»

Звучало убедительно, но оказалось, что одно только отсутствие причин для страданий не приносит полного счастья. И даже простое наличие сыновей не давало его. Её сердце исполнялось нежности и совершенно успокаивалось лишь тогда, когда кто-то из них показывал, насколько привязан к матери, как ценит её, как любит. Если же она видела в сыновьях равнодушие, то каменела в ответ и снова ощущала, что рядом стоит тоска. Севель что-то томило.

И она, не вполне этого осознавая, твёрдо решила, что ей необходимо убедить себя в своём счастье, иначе всё закончится бедой. Она убеждала себя, когда занималась Славентой, готовила или помогала Килез мыть полы и посуду, зашивала порвавшиеся ползунки или кроила новый кошелёк с пожеланиями (эти по-прежнему пользовались спросом, хотя время от времени заказчицы и в самом деле возвращались скандалить, что с рождением сына как-то не получается). Убеждала – и вполне успешно. Человек, особенно женщина, при большом желании способен убедить себя в чём угодно.

К исходу года она чувствовала себя если не счастливой, так вполне довольной жизнью, и прежнее тягостное томление широким жестом списала на послеродовые глупости. Всё шло неплохо, отношения с другими жёнами были терпимыми, особенно с Раделью, Ованес старался радовать маму отличными отметками и глубоким интересом к чтению, оба младших были здоровы и развивались как положено, а Нумерий одаривал жену вниманием не реже раза в две недели. Хотя теперь делал это с некоторым напряжённым интересом.

– А что если ты родишь мне ещё одного сына? – сказал он однажды.

– А вы бы не хотели?

– Ну почему же. Трёх сыновей ни у кого нет. Это было бы замечательно. Здорово, правда. Но иногда мне это всё очень странно. Я никогда не думал, что стану мужем необычной женщины… Ты знаешь, что ко мне уже раз двадцать обращались с просьбой уступить тебя. Предлагали деньги. Большие. Первым двум я дал по физиономии, но третий просил так вежливо, что я даже удивился. И бить не стал. – Он крепко стиснул её в объятиях. – Никому тебя не отдам. Ни за что. Ни за какие деньги. Ты моя, и на этом можно закончить. Верно, девочка?

– Конечно.

Эти его слова не успокоили её и не польстили, как можно было ожидать, а лишь углубили ту бездну опасений и сомнений, которая разверзалась под её ногами и которую она уже научилась не замечать, лишь смутно ощущала её присутствие. Севель отчаянно верила, что у неё всё хорошо, но не решалась уверенно сказать себе, что счастлива.

Но ведь у неё на руках был младенец, а это не способствует свободе размышлений. Голова была занята не хуже рук.

На пороге было празднование первого дня рождения Славенты – первый год мальчика полагалось отмечать с размахом. Севель продумывала стол, ведь готовить придётся в первую очередь ей, и гостей будет много, муж наверняка позовёт целую кучу народа. Следовало всё заранее распланировать и подсчитать, хватит ли отложенных денег на закупку продуктов. Аника вряд ли сможет дать ей всю сумму, а если не расстараться со столом, муж рассердится.

Раздумывая о закупках, она приуныла. Продукты нужно будет выбирать самой и побегать по магазинам, чтоб отыскать всё самое лучшее по самой низкой цене (иначе ей не хватит денег). Но как это устроить, если выбраться из дома – целая проблема? Может быть, хоть в ближайшие магазины можно было бы сбегать… Например, к открытию… Севель подумала об этом и содрогнулась. Она уже научилась бояться, что её действительно украдут – поверила, что может кому-то настолько понадобиться. Нет, не стоит лезть на рожон и проверять, случится беда или нет.

Размышляя об этом и задумчиво стягивая халат, она подошла к окну. У ворот дома горело два фонаря, их свет едва пробивался сквозь густые ветки. Несколько мгновений Севель вглядывалась в эти отблески света, пытаясь понять, начался ли дождь – в темноте его можно было разглядеть только на фоне свечения или угадать по звуку. Она уже собиралась ложиться спать к давно и надёжно уснувшему Славенте, но тут по асфальту беззвучно скользнула и остановилась у ворот длинная чёрная машина. Севель присмотрелась, попробовала разглядеть хоть что-нибудь, но ветки деревьев мешали. Ясно было только, что это не машина мэра, а кто ещё из высокопоставленных мог прикатить к ним на такой? Понятно, что простые люди по ночам на лимузинах не катаются.

Она осторожно натянула халат и выглянула из комнаты. Внизу слышны были голоса, которые недолго звучали у дверей – похоже, посетителей пригласили в гостиную. Поколебавшись, она вернулась в спальню и осторожно переложила сына в кроватку с бортиками – ну, мало ли, вдруг начнёт вертеться и упадёт с материнской постели. А потом, завязав-таки пояс, осторожно прокралась к лестнице.

Уже на месте поняла, что кралась зря – здесь были Аника, Радель и Хедвига в таком ярком халате, что её трудно было не заметить даже издалека. Все три прислушивались, изо всех сил тянули шеи, время от времени переглядывались, словно это могло помочь. И, похоже, помогало, потому что Аника моментально сообщила Севель, что прибыл кто-то из людей графа, на чьих землях находится этот город, и все окрестные области тоже ему принадлежат. И взглянуть бы хотя б краем глаза на его светлость… Но здесь сегодня, конечно, не он сам, а только его человек. Кто-то из ближайших чиновников. Большая шишка…

– Я однажды видела графа, – прошептала Хедвига.

– Серьёзно?

– Да. На праздновании Дня рождения императора. Он говорил речь на главной площади.

– А ты-то что там делала? – поморщилась Аника.

– Туда привезли прилавки местных фермеров. Такой рыбы больше нигде не купишь.

– Ну я лежу с тебя, Хеда! Все нормальные люди на День рождения императора ходят, чтоб выразить свои верноподданнические чувства, а ты, блин, за рыбой! – К компании присоединилась Лира в ночнушке и платке, накинутом на плечи.

– Да пошла ты! Сама-то со своими верноподданными чувствами что жрать будешь? А дочкам что предложишь? Верноподданная, тоже мне.

– У тебя всегда было плохо с юмором. Наверное, лишний вес мешает…

– Заткнитесь обе, – обозлилась Аника. – Тише!

Дверь в гостиную приоткрылась, и на пороге появился Нумерий. Он был бледен, и на жён, замерших на площадке лестницы, посмотрел растерянно. Вернее, не на всех них, а на Анику – словно помощи просил. После чего сделал жест, и понять его можно было как угодно: «иди сюда» или «идите все сюда». Разумеется, все женщины, кроме Лиры, спорхнули по лестнице. Лира же застеснялась и бросилась одеваться.

В гостиной на столике стоял самый дорогой коньяк, который только был в доме – Дениз добыла его для мужа с большим трудом. Рядом – блюдечко с тонкими пластинками сыра, конфеты, орехи, нарезанная груша и клубника. И напиток, и закуски не вызывали у гостя ни малейшего интереса. Широкобёдрый бокал он держал небрежно, кажется, даже со сдержанным отвращением. Полноватый, лицо в жёстких складках, взгляд острый, оценивающий. Когда женщины вошли, он осмотрел каждую, будто выбирал из десятка одинаковых коммуникаторов или блокнотов для записи. Чисто утилитарно.

– Она здесь? – спросил гость.

– Да, вот эта. – И Нумерий показал на Севель.

– Кхм. – Чиновник покачал бокал в пальцах, поставил его на край стола и поднялся с места. – Вот эта? Я хотел бы взглянуть на её ребёнка.

– Аника, принеси Славу, – не оборачиваясь, приказал муж.

– Эта женщина здорова? Выглядит слабенькой и бледной.

– Она здорова, но позвольте – к чему эти вопросы?

– Сперва я хочу взглянуть на ребёнка… Та-ак. Мальчик выглядит крепеньким. Это хорошо. – Он перевёл взгляд с перепуганной Севель на Нумерия, который изо всех сил пытался сделать уверенное лицо, но получалось не очень. – Мой господин распорядился привести эту женщину к нему. Он её забирает.

– То есть как это – «забирает»? – Нумерий повысил голос. – Севель моя жена.

– Не сомневаюсь, что если его светлость пожелает, вы охотно с ней разведётесь. Я прав? – Чиновник взглянул на хозяина дома так, что у Севель всё внутри оборвалось. Она вдруг поняла, что это серьёзно.

– Пусть! – вскрикнула Радель. – Пусть забирает! Пусть её забирают, а детей мы замечательно вырастим сами! Я сама займусь мальчиками, всё равно Анике некогда. Муж мой, так и надо сделать, раз граф желает… – Она вцепилась в Нумерия и смотрела с надеждой, которой тот ответил разве что удивлением. Он вряд ли понимал, что происходит.

Зато Севель поняла. Она стиснула Славенту, прижала его к себе и неожиданно для самой себя закричала. Сознание, пребывавшее в холодном равновесном состоянии, было ошеломлено такой странной реакцией подсознания и даже в какой-то момент попыталось взять происходящее под контроль. Крик прервался, но вскоре зазвучал снова, и женщина сдалась своим чувствам, в один момент превратившим её, нормального здравомыслящего человека, в нечто бешеное и истеричное.

Ребёнок, которого разбудил дикий вопль матери, встрепенулся и заревел тоже, и в гостиной воцарился совершенный хаос. Кричали уже все, даже Аника, от которой раньше Севель не слышала даже громкого окрика, а Нумерий безуспешно пытался забрать младенца из рук младшей жены. Но та, вцепившись в него намертво, оцепенела. Даже когда муж схватил её за плечи и затряс, в ярости крича, что он не будет отнимать у неё сына, просто заберёт, чтоб она, дура, не напугала малыша до судорог и не раздавила его, эффекта это не возымело.

– Довольно! – крикнул графский чиновник, и хаос воплей на удивление быстро увял. Последней утихла Севель, и то лишь тогда, когда гость взял её за локоть. – Успокойся, ребёнка у тебя не забирают. Подготовьте и других детей.

– Я не собираюсь отдавать своих сыновей… – вспылил было Нумерий, но человек графа одним взглядом заставил его замолчать.

– Я отвезу женщину и детей его светлости, а дальше его светлость примет решение сам. Не вынуждайте меня вызывать охрану. У этой женщины, как я знаю, трое детей.

– Старший сын находится в пансионе при школе.

– Значит, двое. Будьте любезны собрать их за пятнадцать минут. Ну-ка, милая, дай мне взглянуть на ребёнка. Ты его совершенно напугала. – Чиновник легко отобрал у Севель младенца, и мальчик на удивление сменил дикий истошный крик на всхлипывания. – Ну-ка, успокойся, малыш. У меня у самого есть такой. Правда, он только один. – Чиновник холодно посмотрел на подавленную женщину. – Давай, иди, собери его вещи. Обещаю, что никому не отдам ребёнка. Давай, я жду.

Съёжившись, Севель вышла из гостиной – и тут на неё налетела Радель. Такой она не была ещё никогда – её глаза пылали, искусанные губы были противоестественно яркими, волосы рассыпались по плечам, лицо было выразительным, словно на обложке модного журнала. В тот момент Севель вдруг воочию увидела, чем когда-то пленился Нумерий, пленился настолько, что забыл и о выгодном браке, и о сотнях других женщин, жаждавших порадовать его, и был поглощён только этой одной. В Радели действительно полыхал огонь, в глубинах которого мечтал сгореть любой мужчина.

Сейчас же она была почти безумна.

– Ну зачем?! Зачем! Зачем тебе нужны все эти сыновья?! Ты родишь ещё одного, а у меня никогда больше не будет детей!.. Ты не можешь лишить отца его детей, ты должна их оставить! Рожай себе других… Зря я подумала, что ты нормальный человек! Ты же всего хочешь нас лишить, всего! Что тебе нужно? Деньги?! Дениз тебе заплатит, жадная ты тварь!

– Прекрати! – Нумерий силой отрывал Радель от младшей супруги. – Прекрати, я сказал. Если не заткнёшься, я с тобой разведусь, поняла? Разведусь.

– И это мне говоришь ты? После всех клятв, которые ты мне давал… Ты сам хочешь отказаться от детей? От своих сыновей? Чего ты тогда стоишь как мужчина, а? Любой может забрать у тебя что угодно – жену, детей – и ты только утрёшься!

Нумерий ударил её по лицу, и когда она упала, добавил следом, кулаком, со всего маха. И встал, растерянный, над уползающей прочь воющей женщиной, словно пытался понять, как же так получилось, что жизнь его рухнула, и былая любовь превратилась в нечто совершенно ненужное и даже противное. Севель, обесчувствовавшая от всего происходящего, боком и по стенке пробралась к лестнице, а оттуда взбежала наверх. Беспорядочно собирая вещи по комнате, она задумалась, зачем вообще это делает, ведь ей-то это не нужно.

Но как было воспротивиться, если ей приказали? Севель настолько привыкла повиноваться, что совершенно не отдавала себе отчёта в своём стремлении выполнить распоряжение, кто бы его ни отдавал. Это было нечто естественное, как дыхание или желание отдохнуть, если устал. Просто раз приказывают, значит, имеют право, и лучшее, что тут можно сделать – подчиниться.

Собрав же вещи, она замерла, прижимая к груди рубашечку Радовита. Мысленно женщина уже почти смирилась с тем, что лишится двух младших сыновей. Конечно, Нумерий это так не оставит, он добьётся того, чтоб ему отдали его мальчиков, Радовита и Славенту. И тогда у Севель, дай бог, останется один Ованес. Ну зачем он может быть нужен отчиму? Уж его, наверное, Нумерий бывшей жене отдаст. И женщину пронизала дрожь. Эта покорность вдруг и ей самой показалась противоестественной.

Скрипнула дверь, и внутрь заглянула Аника. Она была в смятении, глаза бегали, но всё-таки это была прежняя Аника – собранная, с тихим, но авторитетным голосом, внимательная. Халат она сменила на домашнее платье, приличное и аккуратное. И в руках несла свёрток.

– Тебя там ждут внизу. Малыш попискивает. Спать хочет, конечно. Вот, возьми, я тебе бутербродов с собой собрала. Ты не волнуйся, если граф тебя оставит, а детей велит отдать отцу, я позабочусь о мальчиках. Не беспокойся, пожалуйста. Всё будет хорошо. – И, заметив, что её затрясло, поспешно подняла руку. – Нет-нет, послушай! Я тебя понимаю! Я никого из сыновей у тебя отнять не хочу! Я говорю лишь на тот случай, если обстоятельства так сложатся, и не будет выхода. Тогда – поверь мне – я сделаю всё возможное, чтоб твои дети жили спокойно и ни в чём не нуждались. Но я не Радель и не стану этого добиваться.

– Зачем она… так со мной…

Аника сморщилась.

– Не обращай внимания. Горше нет разрушенных надежд. Когда в начале жизни ты на гребне, а потом – на дне, с этим трудно свыкнуться. Вот и получается, что правильнее идти от малого к большому, завоёвывать положение и помнить, что всё преходяще. Тогда, может быть, не опозоришься так и не потеряешь даже то, что ещё осталось. Держись, девочка. Может быть, эти перемены и к лучшему. В доме графа тебе будет безопаснее, оттуда тебя наверняка не похитят. Ну, успокойся же. – И притянула к себе дрожащую в истерике Севель.

Та разрыдалась. В материнских объятиях Аники это было легко. Однако и Аника уже начала нервничать, коситься на дверь и в конце концов осторожно отлепила Севель от себя.

– Ты прости, но нам надо идти. Боюсь, если ты разозлишь графского посланника, он может обойтись с тобой суровее, чем собирался вначале. Пойдём. Пойдём…

И потянула её за собой.

Внизу ждали уже четверо – сам чиновник и трое охранников, рослых и сумрачных вооружённых мужчин. Один из них держал за руку сонного и перепуганного Радовита, второй забрал у Севель сумку, а третий подхватил её за локоть. Вёл он её мягко, без напора, но держал так, что и мысли вырываться не возникло. В его хватке она совершенно сникла, покорилась и позволила посадить себя в машину. Единственное собственное движение, которое она сделала – устроившись на сидении, потянулась за ребёнком. И чиновник без возражений отдал ей сына, а также поинтересовался, нужна ли ей помощь в том, чтоб одеть его и запеленать.

Севель справилась сама, после чего прижала к себе младенца и с большим трудом успокоила его. Ребёнок заснул, а с другой стороны к ней прижался Радовит и тоже задремал – он не привык бодрствовать так поздно. Машина буквально летела по тёмным улицам города – не чувствовалось ни ухабов, ни других неровностей асфальта – и уже через полчаса остановилась у ворот графского особняка. Внутрь заглянул охранник, прошёлся взглядом по Севель – в нём было столько любопытства, будто молодая женщина тут сидела голой. Ещё через несколько минут ей помогли выбраться из лимузина.

Старик, который подал ей руку, выглядел очень выразительно и почтенно в служебной униформе – что-то среднее между мундиром и сюртуком, смотрелось как парадный, может быть, даже бальный костюм. И выправка у него была идеальная, и рука, которую Севель ощутила под своей, была тверда, как у молодого мужчины. Он галантно поддержал женщину под локоть, на котором спал ребёнок. Его помощник уже вынимал из машины спящего Радовита.

– Прошу вас за мной, сударыня, – сказал старик и пошёл вперёд, к роскошной мраморной лестнице

Изумлённая Севель поняла, что её ведут к парадному входу. Трёхэтажный дворец, отделанный золотистым мрамором, на котором особенно изящными казались молочно-белые колонны, был освещён множеством ламп – драгоценное архитектурное сокровище, украшение центра города. До сей поры она видела его лишь пару раз, издалека, когда приходила на гуляния в честь Дня рождения императора. Ей всегда казалось, что это не просто дворец, но настоящий символ роскоши, богатства, влиятельности графского семейства, которому принадлежала эта земля. И она, конечно, была права в своих представлениях. Ведь так оно и было.

В дворцовый вестибюль она вступила осторожно, словно не по ковру собиралась идти, а по болоту, чуть прикрытому расползающимся под ногой дёрном. Вокруг было светло и так красиво, что она не знала, куда смотреть. Поэтому старик корректно нажал ей на локоть, направляя в сторону.

– Прошу вас, сударыня. Сюда.

– А куда нести ребёнка? – вполголоса уточнил его помощник. – Насчёт ребёнка ничего не приказывали.

– Неси его тоже. Пусть его светлость взглянет.

В обход широкой лестницы, устланной ковром, Севель отвели в залу с резными деревянными панелями на потолке, с книжными шкафами вдоль стен, с зажжённым камином и тёплым светом ламп, ложившимся на мебель и корешки книг. В кресле с бокалом в руке сидел человек, чья власть в этом регионе была почти абсолютна – потребовать от него чего-то мог только император, если бы пожелал вмешаться.

Граф был седоволос, полноват, глубокие складки отмечали его щёки и виски. Он посмотрел на Севель с холодным интересом, и она подумала, что он выглядит совсем не так представительно, как можно было подумать. На вид обычный человек, и чего в нём особенного. Он совсем не красив, и взгляд у него усталый.

– Вот эта женщина, мой господин, – сказал старик, кланяясь. – Её только привезли.

Зашуршала ткань о ткань, и с другого кресла, стоявшего спинкой ко входу, поднялась немолодая дама. Она взглянула на Севель так требовательно, словно та пришла наниматься на работу, но почти сразу переключила внимание на детей. Её внимание выглядело почти грозно, и, разумеется, Севель оценила, каким поклоном её удостоил старик, пусть и сделал он это безмолвно. Она тут же решила, что это мать графа. Как величественно она держится, как великолепно выглядит…

– Что ж, спасибо, Хенем, – произнёс его светлость и поставил бокал на столик.

– Говорили, что у неё трое сыновей, – резко сказала женщина. – А здесь только двое.

– Мне сообщили, что один из мальчиков сейчас в школе, моя госпожа.

– Забери у неё младенца, Хенем. Нам нужно на неё взглянуть. – Севель покорно позволила забрать у неё Славенту и повернуть себя сперва одним боком, потом другим. – Пройди сюда и встань на свету, девочка. Сколько тебе лет?

– Тридцать один год, ваша светлость.

– Что ж, она ещё молода и может родить. – Женщина внимательно посмотрела на своего сына. – Взгляни и реши.

Граф смотрел на Севель со странным выражением – любезно и вместе с тем безразлично. Чувствовалось, что она не слишком-то ему понравилась. Помедлив, поднялся и подошёл к камину. Взялся было за кочергу, но старик тут же подсеменил, забрал у него инструмент и принялся сам возиться в огне. Граф же вернулся взглядом к гостье.

– У тебя очень славные малыши, – сказал он. – Верно говорят, что ты знаешь какой-то секрет, помогающий тебе рожать мальчиков?

– Нет, ваша светлость, – Севель попыталась сделать реверанс и от неловкости чуть не упала. Слуга поддержал её.

– Значит, это лишь совпадение, что у тебя родилось уже трое сыновей и ни одной дочери?

– Должно быть так, ваша светлость.

– Понятно. Как ты считаешь, велик ли шанс, что у неё снова получится сын? – Обратился он к матери.

– По крайней мере, здесь он есть. Все твои предыдущие девицы ни на что не годились. Эта мне больше нравится. – Её светлость смотрела пронизывающе. – Она помнит, где её место.

Граф пожал плечами.

– Тебе виднее. Если так считаешь, значит, пусть она останется.

– А что вы прикажете насчёт детей? – осторожно спросил Хенем.

– Верни их отцу. У них ведь есть отец?

– Не стоит, – сказала женщина, и её голос зазвенел в воздухе закалённым металлом. – Я объясняла тебе – женщина не понесёт, если боится или нервничает. Чтоб ребёнок получился здоровым, его будущая мать должна быть спокойна и уравновешена. И нам не надо, чтоб она пыталась убежать отсюда к своим детям. Её дети – гарантия её благоразумия и спокойствия, верно? – Её светлость взглянула на Севель так, что та едва не примёрзла к полу. – Я в этом уверена.

– Что ж, если ты уверена, значит, пусть дети останутся. – Граф посмотрел на Севель, обошёл её, разглядывая, как породистую кобылку или новую машину. – Если ты родишь мне сына, я положу на твой счёт миллион, и он будет полностью принадлежать тебе. Также у тебя будет дом в городе и хорошее образование для твоих старших сыновей. Но у меня не должно быть никаких сомнений в том, что сын рождён от меня.

– Не думаю, что это надо оговаривать, – сказала графиня. – Девочка должна понимать, что стоит на кону. Идём, Хенем. Я сама прослежу за тем, как её устроят. И позови нянек для детей. У детей должен быть хороший присмотр. Думаю, это тоже понятно.

Севель едва понимала, что происходит. В сопровождении графини она поднялась по лестнице, плавный изгиб которой сам по себе показался ей великолепным и успокаивающим, а остальные сокровища она даже толком не увидела. В длинном коридоре со множеством дверей графиня указала ей одну, а старик распахнул её перед Севель. За нею была комната, более роскошная и при этом уютная, чем женщина из рабочих кругов могла бы себе вообразить. Пожилая женщина в форменном платье служанки глубоко склонилась перед её светлостью, а по Севель лишь скользнула взглядом.

Чуть позже сюда принесли обоих малышей. Они крепко спали, Радовит не проснулся даже тогда, когда мать принялась раздевать его. Устроив детей, она и сама рухнула чуть ли не замертво, и проснулась под утро лишь потому, что служанка изо всех сил трясла её.

– Мальчик хочет есть. Возьми же его. Я поменяла пелёнки и обработала ему кожу, но его нужно покормить.

Севель приняла младенца на руки. Она действовала машинально, и, едва закончила, свалилась обратно на кровать. Более или менее она проснулась позже, когда день за окном окончательно вошёл в свои права. Славента подал голос, и она позаботилась о нём. Пока кормила, заметила, что Радовита в комнате нет, даже запаниковала. Но служанка, сидевшая у окна с вязанием, её успокоила, хоть и грубовато:

– Ребёнка увели покормить завтраком, а потом поведут гулять. В самом деле, мамаша, ты бы больше заботилась о своих детях, а не о том, чтоб подольше поспать. – Женщина посмотрела на Севель неодобрительно. – Я скажу, чтоб тебе накрыли на стол, а потом сможешь посмотреть нянь, которых подобрал господин дворецкий. Кто-то из них сможет присматривать за твоим старшим сыном. Наверное, лучше, чем ты сама.

Севель проводила служанку растерянным взглядом. Она даже не почувствовала обиды – так глубоко было её ошеломление, когда, проснувшись утром, осознала, что всё случившееся накануне ей не приснилось. Уложив уснувшего младенца в подушки, она прошла по комнате, растерянно разглядывая всё вокруг. Сейчас комната выглядела ещё роскошнее, чем вечером – её наполняла великолепная старинная мебель, тяжёлые портьеры из какой-то явно дорогой ткани, шёлковые обои на стенах, даже маленький камин. И всё это было абсолютно настоящим, только совершенно неуместным… То есть нет, это она сама была неуместна здесь.

Она шла по великолепным коридорам этого дома, ёжась от смущения. Ей казалось, что даже служанки выглядят приличнее и наряднее её, и им, этим самым служанкам, это отлично видно. Немного успокоило то, что Радовит обнаружился живой и невредимый, притихший от восторга перед угощениями, которые ему принесли. Завтракать его посадили в одном из зальцев при кухне, поставили перед малышом и кашу с маслом и вареньем, и горячих блинчиков, и мелко нарезанных фруктов, присыпанных коричневым сахаром, и булочек только из печи, и варёные яйца с сырным соусом в крохотной креманке. У мальчика вспыхнули глаза – он обожал всё это и теперь не мог выбрать, за что же схватиться первым делом. Сжав в кулачке свежую булочку, другой рукой принялся запихивать в рот блинчик, а следом запустил ложку в кашу и уже взглядом выбирал самое красивое яичко. Кухарка, присевшая напротив, всею собой умилялась восторженному ребёнку, потому и на его мать взглянула ласково.

– Проходите, моя госпожа, присаживайтесь! Ваш сынок – просто чудесный мальчик, так хорошо кушает! Одно счастье его кормить… Кушай, моя радость, кушай на здоровье, если надо, так и ещё принесут. И каши тут вдоволь, и булочек, и яиц… Госпожа, не пожелаете ли чайку? И булочку с маслицем. Выпечку только недавно из печи вынули.

Радовит при виде матери засмущался, поспешно вытер измазанную маслом ручонку и благовоспитанно облизал ложку. У Севель тут же забрали Славенту, вручили ему чищенную морковку помусолить и пустили поползать по полу, а его матери налили чаю. Она очень быстро наелась так, как не наедалась уже давно – трудно завтракать и обедать с младенцем на руках, а тут за Славентой смотрели сразу пять пар доброжелательных глаз, можно было чуть-чуть расслабиться.

– Ма-амочка! – проныл Радовит. – Такое всё вкусное, а я больше ни кусочка съесть не могу!

– Не жадничай, Радушка, оставь другим тоже поесть, – механически отозвалась Севель.

Мальчик сморщился, но послушно – хоть и с явным сожалением – подвинул тарелку с булочками кухарке.

– Кушайте, пожалуйста.

Та умилилась до того, что прослезилась.

– Уж будь уверен, мой маленький, на обед я тебе ещё лучших булочек припасу и к супу – самых больших клёцок!

С детьми здесь оказалось проще – мальчики мигом нашли подход к сердцам графских прислужниц за исключением лишь некоторых, самых неприступных. Но и те заметно сдавали, глядя, как Славента ковыляет по коврам, держась за стены, или слушая, как Радовит со всей учтивостью задаёт вопросы, зачем нужны вон те вазы и почему эти картины красные, а вон те – синие.