Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

К вечеру первого же дня в особняк привезли Ованеса. Этот держался намного сдержаннее и с подозрением, но и с таким достоинством, что понравился едва ли не больше, чем младшие братья. Даже сам граф пришёл на него посмотреть, осведомился, в какой школе тот учится и в каких науках преуспел, потом спросил, что тот думает о своём долге. Ованес взглянул на его светлость задумчиво и ответил, что свой долг он видит в том, чтоб защищать мать и братьев, а больших обязанностей на себя брать не решается, потому что не потянет. Пока.

Граф запрокинул голову и расхохотался – с удовольствием и облегчением.

– От кого ты его родила, женщина? Впрочем, неважно. Мне он нравится. Где, говоришь, учится? Этого для него мало. Будет учиться в школе Восхождения Семи, а потом, если сложится, пойдёт в Высшее военное и станет офицером. Отличная карьера, моя дорогая. – Он поймал Севель за плечо, а потом взял за подбородок и сжал, так что она ощутила щеками свои зубы. – Мне ты родишь не худшего. Этого я от тебя и жду. Как только забеременеешь, женюсь – и тогда молись, чтоб получился мальчик такой же крепкой души, как и твой бастард…

Этой же ночью он позвал Севель в спальню. Её готовили так тщательно, словно мариновали бифштекс для гурмана, а дела оказалось на три минуты. Граф быстро оторвался от женщины и, устало глядя на неё, велел уходить. Она ушла с облегчением.

Покатились дни, похожие и лицом, и наполнением. Севель нечем было заняться. Она немного шила, но девать сшитое было некуда, и скоро она бросила делать кошелёчки, начала шить платья на себя. Но и в тех было мало толку – она никуда не выходила. Одежду и обувь ей приносили, сыновей тоже одевали, и толку в её усилиях было так мало, что пропадало желание работать. Она начала читать – вот у этого было больше смысла, потому что графская библиотека была просто поразительно огромна и обильна.

Больше ей не к чему было себя приложить. Нумерий приезжал в особняк каждое воскресенье, но видеться хотел только со своими сыновьями, ни Севель, ни Ованеса к себе не звал. Она предлагала старшему сыну помощь с уроками, но тот отказывался и старательно корпел над тетрадками сам. А кроме того, усердно читал книги, взятые в той же графской библиотеке, и часто сидел в комнате у Хенема, особенно когда тот болел: приходил к нему с подносом чая, расспрашивал о прежних временах. Дворецкий привязался к мальчику, как к родному, даже добился, чтоб граф действительно отправил его в школу Восхождения – престижное учебное заведение, куда без рекомендации кого-нибудь из признанной аристократии не брали никого, хоть какие деньги предлагай. Но и образование давали отличное – уже через полгода Ованес стал рассуждать о вещах, которых Севель не понимала даже приблизительно.

А ещё там обучали основам магии. Сын говорил о ней так восторженно и подробно, что мать совершенно успокоилась – если ребёнок увлёкся хоть чем-то полезным, значит, дай-то бог, в жизни уже не заблудится. Она предлагала ему помочь с книгами или другими пособиями, но не могла купить ничего такого, чего не нашлось бы в особняке и чего Ованес не мог получить и так.

К осени в ту же школу пошёл Радовит. Им граф не интересовался совершенно, как и Славентой (зато Ованесу на День рождения императора подарил дорогой альбом для занятий магической практикой), но обучение оплатил и рекомендацию дал. Он не торопил Севель, не задавал ей вопросов, лишь изредка выслушивал наблюдавшего её врача и звал себе аккуратно два раза в неделю, изредка – чаще. Врачи обследовали женщину постоянно, и очень скоро она начала бояться – а что будет, если беременность так и не наступит?

Ещё больше она боялась спрашивать об этом. Севель затравленно смотрела на графиню, когда та приходила поприсутствовать на осмотре и поговорить с врачом. В конце концов высокородная дама сама не выдержала.

– Если тебя что-то беспокоит, ты уже можешь спросить. Смотришь так, словно тебе пообещали сотню гадюк в постель за первое же слово. Врач давно объяснил мне, что будущая мать должна быть спокойна, иначе матерью она не станет. Он мне всё объяснил. И я поняла, почему дуры так легко беременеют, а умные дамы с пониманием и чутьём к жизни не могут понести. Увы, умные женщины очень хорошо понимают, на каком тонком волоске висит их благополучие. – Она помолчала, разглядывая Севель. – Но тебе-то бояться нечего. Чем ты рискуешь, девочка?

– Я…

– Ну говори уже, у меня нет времени на твои заикания!

– Я просто боюсь, госпожа, что сделает его светлость… что будет, если ребёнок не получится.

Женщина усмехнулась, но глаза у неё остались холодными.

– Я думаю, мой сын даст тебе фору лет в десять самое меньшее. Ему очень нужен сын, видишь ли. Под угрозой судьба рода, потому что если у моего сына не родится наследник, титул перейдёт к его троюродному брату, а он не самый лучший кандидат на эту роль… Но тебе ни к чему знать об этих сложностях. Мой сын хочет наследника и за это готов дать тебе намного больше, чем ты когда-либо могла мечтать… Ты ведь не убиваешься, я полагаю, по твоему бывшему мужу? Он, мне кажется, не средоточие женских мечтаний.

– Он уже бывший?

– Да, развод был оформлен сразу, как только это удалось сделать. Наш закон содержит оговорку насчёт ребёнка, рождённого спустя триста дней после расторжения брака, а моему сыну очень важен юридический статус законности для своего наследника. – Она нахмурилась и взглянула на притихшую Севель немного мягче. Она старалась изо всех сил, но именно сейчас Севель почувствовала, насколько непоколебимо-твёрдой является её душа. Если ей потребуется, она сотрёт в порошок половину мира, и то лишь потому, что для второй половины наверняка отыщется другая женщина с таким же могучим духом, которая сумеет ей противостоять. – Тебе не стоит занимать себя мыслями об этом. Это моя забота. Моя и моего сына. Тебе нужно лишь приглядывать за своими детьми и отдыхать. Отдых тебе не помешает, ты слишком бледна. Отдыхай, ешь, наслаждайся. Если захочешь выехать в город, сообщи Хенему, он подберёт для тебя охрану. Ты не в тюрьме и можешь развлекаться, но нужна осторожность. Ты поняла?

– Да, госпожа, спасибо.

– Мой сын уже удивлялся, почему ты тратишь так мало денег. Да и те идут на образование твоих сыновей. – Она позволила себе усмехнуться. – Ты права, нет ничего важнее образования для твоих сыновей. Ты права. Но и на себя кое-что можешь выделить. Скажем, две сотни в месяц. Что скажешь? На покупки.

– Вы слишком добры, госпожа.

– Нет. Я всего лишь хочу, чтоб ты наконец успокоилась и исполнила то, ради чего ты здесь.

Графиня всё-таки не удержалась от лёгкого, но грозного намёка. Однако он уже не взволновал Севель. Та вдруг испытала отчаяние, которое перебрало через край. Слишком много страхов, поселившихся в одном сознании, сперва сожрав надежды и веру, радости и лёгкость, оборачивались против себе подобных и пожирали сами себя. И тогда по итогу в слабой душе не оставалось ровным счётом ничего, одна звенящая пустота, а сильный дух высекал из пустоты искру мужества и наполнялся ею.

Севель вдруг обрела душевное равновесие на кромке отчаяния. Какое ей, в конце концов, дело до чаяний этого графа? Он хочет наследника – а ей-то что за печаль? Она делает всё, что реально зависит от неё – даёт ему пользоваться своим телом. И если мужчина не способен сотворить ребёнка в её чреве, хотя это отлично удалось двоим до него, причём один сделал это с первого раза, то кто виноват? Разве она? Она и так дала миру больше, чем могла бы любая другая женщина – троих здоровых и умненьких сыновей. Она может лишь расслабиться и с улыбкой наблюдать за усилиями этого аристократа.

Она действительно начала ездить на шоппинг. Было какое-то особое удовольствие в том, чтобы тратить деньги, которые тебе не принадлежат. Им не нужно было вести счёт – просто тратишь сколько хочешь, а потом тебе говорят, что дебет исчерпан, и ты спокойно ждёшь наступления следующего месяца, а проблемы, возникшие с перерасходом, разруливает кто-то другой, но не ты. Все нужды детей покрывались за счёт того же источника без каких-либо возражений, стоило лишь передать Хенему выписанный школой счёт, и потому Севель впервые ощутила себя свободной в своих желаниях.

В то же время она вполне отдавала себе отчёт, что к настоящей свободе это не имеет ровным счётом никакого отношения. Это были не её деньги, и их поток мог быть в любой момент перекрыт по желанию его светлости… Или её светлости. Существование Севель было столь же призрачным, как и раньше, но по сути своей другим, потому что на этот раз её контролировали самые настоящие небожители. Один раз обозначив пределы в жалкие (для них) две сотни, граф и графиня забыли об этом, однако шестерёнки машины, выплёвывавшей сумму раз в месяц, работали безотказно. Они так и будут отдавать эту сумму (не наличными, но кредитом на траты), пока кто-нибудь из господ не спохватится и не перекроет краник. Однако маловероятно, что небожители, обременённые значительно более серьёзными тяготами, вообще вспомнят о такой мелочи.

И Севель научилась приспосабливаться и даже думать о будущем. Она покупала книги о рукоделии и материалы, помня, что знания и навыки – это настоящий капитал. Она привозила не только развлекательные романы, но и полезное чтение. Она приобретала любые специальные книги для Вани, стоило только ему упомянуть, что хорошо было бы их заполучить, ведь в образовании её сыновей была и её уверенность в завтрашнем дне. Ещё, конечно, постепенно обзавелась всеми теми вещицами, которые могли представить её будущему работодателю в самом выгодном свете: шёлковым костюмом, шёлковой блузкой из роскошного магазина одежды, часами, дорогим телефоном, туфлями, сумочкой, ежедневником в переплёте из тиснёной кожи с золочёными уголками, красивыми серёжками.

А потом вдруг забеременела. Это было неожиданно, словно выстрел в ночной тишине. Севель даже побледнела, узнав об этом, зато граф и графиня были в восторге. Графиня одобрительно покивала, а граф просиял. Чуть позже он прислал с Хенемом подарок – золотое кольцо с огромным рубином и брошь. Ещё через неделю, когда врач подтвердил, что беременность развивается нормально, пришёл сам и принёс карточку.

– Здесь пять тысяч. Можешь потратит их как тебе угодно. Кроме того, мои люди уже присмотрели поблизости приятный домик. Он в хорошем месте, и его легко будет охранять. Его купят для тебя и оформят на твоё имя. Если даже получится девочка, ты всё-таки достойна подарка. Прислугу для дома я буду оплачивать сам. Но, конечно, ты должна заботиться о своём здоровье и хранить своего будущего малыша как зеницу ока. Никаких излишеств, никакого риска или неблагоразумных поступков. Все указания врача ты должна выполнять. Это тебе понятно? Что ж, хорошо… Что ты думаешь, какие у тебя ощущения? Такие же, как в прошлый раз? Это может быть мальчик?

– Такие же, ваша светлость.

– Замечательно. – Он ещё больше повеселел и ушёл довольный.

Севель была далека от того, чтоб больше ни о чём не тревожиться. Беременность, в конце концов, могла прерваться в любой момент. Но жизнь её уже теперь изменилась к лучшему. Сумма, которую можно было тратить за месяц, увеличилась, служанки стали ещё вежливее, началась неспешная подготовка к свадьбе, но что самое главное – граф перестал звать Севель к себе по ночам. Несмотря на то, что он не был с ней груб, она всегда воспринимала постель с ним как тяжкую обязанность, которую нужно пережить. С Нумерием было проще – он определённо что-то чувствовал к ней. Даже то, что теперь он не желал с ней общаться и видеться, говорило за это.

Граф же не испытывал к своей будущей жене ничего, кроме желания получить от неё ребёнка мужского пола. Кажется, он и сам страдал от того, что вынужден спать с женщиной, которая ему безразлична. Правда, похоже, именно по этой причине он отчасти понимал её чувства и старался не срываться, держался вежливо. Да они и общались мало, вот и не возникало поводов для столкновений.

Свадьбу назначили и объявили дату, когда у Севель уже заметно округлился живот, и платье, которое для неё сшили, не прятало, а подчёркивало этот факт. За четыре дня до церемонии Нумерий, пришедший повидаться с сыновьями, передал Севель просьбу спуститься к нему – со служанкой. Та смотрела на будущую госпожу с мученическим любопытством, но спрашивать не решалась. Именно её реакция заставила молодую женщину засомневаться, разумно ли это, но она не смогла придумать убедительно звучащую причину для отказа, а не приходить без причины показалось слишком вызывающим. Всё-таки её просил прийти бывший муж, человек, который сделал для неё много хорошего…

Вздохнув, Севель поплотнее завернулась в халат и спустилась.

Нумерий посмотрел на неё очень мрачно. Он держал на руках Славенту (Радовит же тем временем потрошил пакет с игрушкой, видимо, только-только подаренной), но казалось, будто сын занимает очень малую часть его внимания. Он долго подбирал слова, даже спустил малыша с рук, и его подхватила служанка.

– Ты всё-таки забеременела от него… И решила выйти за него замуж. Понятно… Нет, ты серьёзно считаешь, что с титулованным мужем будешь счастливее, чем со мной?

– Вы же знаете, что я ничего не думала, и меня никто не спрашивал.

– Вначале так и было. Но ты здесь уже два года. Любая женщина умеет показать мужчине, что он ей не по вкусу. Уж за два-то года ты могла бы десяток раз повести дело так, чтоб граф отправил тебя обратно. – Нумерий смотрел на неё всё мрачнее и мрачнее. – Признай – ты просто не захотела.

Севель не опустила глаз.

– Да. Не захотела.

– Что и требовалось доказать. – Он взмахнул рукой со смесью удовлетворения и восторга.

– Я не захотела злить его светлость, господина всех этих земель, владельца и города, и пригородов, и всего прочего. Если его светлость желает что-то получить, он это получает. В противном случае, – Севель развела руками, – тот, кто ему отказывает, платит высокую цену.

– Вот именно, – проворчала разбиравшая какие-то бумаги младшая распорядительница дома, неодобрительно оглянувшись на Нумерия. И Севель, и Нумерий посмотрели на неё с удивлением. Трудно было рассудить, чему удивился он, но она впервые видела женщину, которая могла вот так спокойно и даже довольно жёстко спорить с мужчиной. – Ты, знаешь ли, забылся.

– Это ты забылась! Молчи и делай своё дело. Ещё всякое холопьё мне тут не раздавало указания!

– Да я-то, может, и холопьё! – Женщина выпрямилась и повысила голос. – А ты-то кто? Давай, скажи о том, что нужно делать невесте его светлости, хоть бы даже и графине, не говорю уж о самом господине! Что, только по углам силён языком трепать? Говнюк! – И, сердито хлопнув стопкой бумаг о бюро, вышла из холла.

Не решаясь развязать скандал с челядью графа, Нумерий обратил гневный, ненавидящий взгляд на Севель. Он долго искал, что бы такое ей сказать, и выдавил лишь:

– Даже не думай, что я приму тебя, когда граф вышвырнет тебя за дверь с дочкой на руках. И сыновей у тебя отберу, а потом расскажу им, что ты шлюха и беспринципная тварь, ты доброго слова не заслуживаешь, и не сомневайся – они мне поверят. А ты сдохнешь в канаве. Такого только конца ты и заслуживаешь, неблагодарная мерзавка.

Он оттолкнула Радовита, когда шёл к дверям, но мальчик лишь удивлённо посмотрел ему вслед. Его мысли были заняты другим. И Севель, дрожа, потянулась к нему, прижала к себе, приголубила.

Она не спала ночь, ворочалась и плакала. Она вспоминала, как чувствовала себя, когда узнала, что беременна. Какая безнадёжность овладела ею, когда она поняла, что скоро лишится своего сына. Каким облегчением окатило её, едва Нумерий принял решение… Он решил жениться на ней, едва увидел Ованеса, и тем самым её спас. Он ведь её спас… А как поступила она…

Слёзы невозможно было остановить. Севель время от времени уставала настолько, что забывалась подобием сна, потом просыпалась, и вина снова начинала выжимать из неё слёзы по капле. Под утро к ней в комнату ворвалась разъярённая служанка – та самая младшая распорядительница, что накануне выговорила Нумерию – и начала кричать, что госпожа сошла с ума. Что жизнь ребёнка, которого она носит, в тысячи раз важнее всего, ради чего стоит рыдать, и что женщина не может так дурно относиться к своему главному дару. Потом, глядя на измученное, осунувшееся, залитое слезами лицо Севель, чуть-чуть смягчилась и попробовала мягко выяснить, что же произошло.

И тогда Севель разрыдалась уже на её плече. Она путано и сбивчиво рассказала историю своего знакомства с Нумерием и рассказывала бы дальше, если б распорядительница решительно не остановила её. Женщина держалась твёрдо, но внимательно, с участием, а это всегда открывает душу того, кто пребывает в глубоком смятении и совершенно разбит.

– Послушай меня, девочка. Он, конечно, сделал для тебя многое, и тебе есть за что быть ему благодарной. Но подумай о том, что ты сама дала ему! Ты ведь подарила этому мужчине двух сыновей! Большинство мужчин и мечтать о таком не могут. Теперь в глазах окружающих он – вдвойне мужик, чем кто-либо из его знакомых. Думаешь, это ничего не стоит? Нет, дорогая моя, это стоит намного больше, чем его помощь тебе. Да, очень своевременная, но кто больше выиграл от этого? Нет, я не так спрошу – выиграл ли он от этого? Да конечно! Были ли бы у него двое сыновей, если б он не женился на тебе? Нет, не было бы. Может, и одного не было бы. А сейчас он злится на тебя, потому что не сумел оставить за собой женщину, которая понадобилась сильному мира сего. Сам упустил, а крысится на тебя. Это некрасивый поступок.

– Но, наверное, он прав, и я могла бы убедить его светлость, что я не та, которая ему нужна, и тогда бы…

– Но ты – именно та. – Распорядительница осторожно погладила её живот. – Видишь, младенец скоро увидит свет, и мне кажется, тогда мир убедится, что у тебя всегда будут рождаться только одни мальчики.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверена, моя дорогая. Знаешь, судьба редко улыбается кому-то. Но если она это делает, поток её щедрот бесконечен. А значит, ты будешь выигрывать и выигрывать. Попомни мои слова. И успокойся. Будь уверена – граф тебя не бросит просто так. Да, любви к тебе он пока не испытывает, но полюбит тебя как мать своего наследника и, возможно, мать других сыновей. Потом, возможно, ты станешь матерью нового графа, вдовствующей графиней. Взгляни на её светлость. Кто определяет политику и управляет всем в графстве, пока его светлость представляет свои владения в императорском Совете? Ты знаешь ответ на этот вопрос. Вот это реальная власть.

– Я никогда не хотела власти. Я просто хотела спокойно жить.

– О, это сейчас. Потом, знаешь ли, всё может измениться. А ещё подумай о том, что даже если ничего не получится, и родится девочка, за то время, пока ты будешь женой графа, твои старшие сыновья получат очень неплохое образование. Ведь тебе наверняка захотят дать второй шанс, так что время будет. Потом ты сможешь поддерживать своих сыновей небольшими суммами – а со временем уже они станут тебе опорой. Ты знаешь, что такое школа Восхождения Семи? О, перед твоим старшим, если он её закончит, будут открыты сотни дверей. А он – мальчик умненький, он своего шанса не упустит. – Она похлопала Севель по руке, уже уставая от этого разговора. – Ну, успокойся. Всё будет хорошо. Не надо рыдать. Твой бывший муж, конечно, будет до конца времён на тебя обижаться, но эта твоя вина перед ним – вроде мешка, который ты вольна сбросить с плеч, если желаешь. Это не настоящая вина. Поняла?

– Думаете, у меня всё-таки будет мальчик? – пробормотала Севель. Теперь, когда она успокоилась наконец, на неё навалилась усталость и сразу потянуло в сон.

– Думаю, да. Наверняка же снова мальчик.

– Даже жалко… Я всегда хотела девочку.

– Знаешь, что скажу? Этого добра во всех краях империи – с избытком. Хочешь девчонку? Только обмолвись об этом, и тебе сразу натащат два десятка лишних младенцев на воспитание. А лучше всего возьми в приюте подросшую. Она сразу будет полезна, поможет с детьми. И благодарна будет не в пример младенцу… Да, ложись спать. Я вызову врача, пусть тебя осмотрит.

Севель не то, чтобы на самом деле успокоилась, но всё-таки ощутила какое-то облегчение. Всегда проще отринуть чувство вины, когда окружающие твердят тебе: ты ни при чём, ты не виновата, вздохни освобождённо и живи дальше.

Свадьбу, сыгранную в главном городском храме, она почти не запомнила – слишком боялась, а потом слишком устала. Ей не разрешили ни посмотреть шествия, ни поучаствовать в празднествах – сразу после церемонии отвезли в графский особняк и закрыли в комнате наедине с изысканными яствами, мол, отдыхай и угощайся, врач разрешил только это.

Ближе к ночи в комнату пришла старшая супруга графа – взглянуть на новую сосупружницу. Севель не успела даже сообразить, что к чему, и сползти с кровати, как следом за этой знатной дамой в спальню торопливо вошёл сам граф и прикрыл за собой дверь.

– Маделин, ты обещала, что не будешь к ней подходить.

– Но я ведь должна познакомиться…

– Мы с тобой уже об этом говорили!

Дама скользнула по Севель взглядом, который при желании можно было истолковать как угодно.

– Не понимаю, чего ты боишься. Разве девочка принадлежит к какому-нибудь значимому роду? Мне нечего было бы с ней делить, даже если бы появилось такое желание.

– А я, понимаешь ли, не хочу проверять. Будь любезна вернуться к гостям, а завтра отправляйся в имение. Я надеюсь, ты не станешь со мной спорить.

Севель съёжилась – она далеко не сразу поняла, что оба они уже просто не помнят, что она всё ещё тут. Они обсуждали свои дела, а какая-то простолюдинка, пусть и новобрачная, их не волновала совершенно. Да и сама простолюдинка отчётливо осознавала, что этот праздник затеян не для неё и даже не для графской семьи, а для народа. Народ, угостившись на празднике, потом охотнее подтвердит, что брак безусловно был, а значит, рождённый в этом браке ребёнок – законный, и ему надо подчиняться. Когда граф, ругаясь со старшей женой, вместе с нею ушёл обратно в коридор и плотно затворил за собой дверь, Севель подвинула поднос с пирожными и улеглась в постель слушать, как дом вздрагивает от хмельных голосов, а стёкла дрожат от разудалой музыки.