Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Вера Ковальчук
Нелюбовный роман

I

Жизнь – сложная штука, и это каждый знает. Когда всё идёт хорошо – не зевай, в любой момент судьба из-за угла нанесёт удар, и чем меньше ты его ожидаешь, тем крепче тебе достанется. Оглянуться не успеешь, как из благополучного и счастливого человека превратишься в контуженного, потерянного неудачника, который всё понять не может, что вообще произошло и – главное – почему!? И опыт говорит, что в безнадёге, вязкой и глубокой, как болото, вязнешь именно как в болоте. Из неё очень трудно выбраться. Почти невозможно. Лишь у единиц получается точно так же, как и с попаданием в яму: бац! – и удача шлёпает по темечку. Это такое исключение из правил, что о нём и говорить-то стыдно, не то что рассчитывать. Обычно благополучие строится по кирпичику, по крупинке – а теряется в один миг.

И вот, можно подумать, что отчаяние – единственный подарок, который жизнь способна подкинуть человеку. А на вопрос «Ну почему? За что?» ответит одна религия, только мало кого её ответ полностью удовлетворит.

Увы, до момента, пока не грянет, и прежняя-то жизнь кажется человеку далёкой от совершенства. Как водится: и то не так, и это не эдак, всегда есть к чему придраться и о чём помечтать, горестно скруглив бровки. Потом дожидаешься, когда привычное станет прошлым, вляпываешься в худший расклад и вот тут-то запоздало оцениваешь, насколько тебе было хорошо. Научиться бы ещё запоздало наслаждаться утерянным, но это сродни полному бескорыстию, встречается реже, чем крупинки золота в почве.

На самом-то деле Севель прежде не считала, что несчастна. Да, ей не особо повезло в самом начале жизни. Вот, к примеру: мать была вынуждена оставить её в приюте. Севель, собственно, матери и не знала. Приют – что в этом слове вообще способно ободрить? Тягота, уныние и страх. Туда отдавали девочек, которых матери не способны были прокормить, и то, как девочки там воспитывались и как жили, зависело только от персонала. Кто стал бы особенно заботиться о брошенных девочках? Их и так с каждым столетием рождалось всё больше. В позапрошлом веке, говорили, приходилось примерно восемь девочек на одного мальчика, а сейчас – уже больше десяти.

Но Севель оказалась в приюте, которым заведовал очень хороший человек – да что там, самый лучший и добрый, которого Севель когда-либо знала. Он был искренне увлечён своей работой, следил, чтоб воспитательницы заботились о подопечных как следует, в меру их наказывали, и старался пристраивать выпускниц на производства, чтоб не пропали на улице. Если, конечно, удавалось. Директор частенько спускался в общую спальню девочек постарше и утешал их, объясняя, что женщины не бесполезны миру, всё-таки именно они производят на свет будущих мужчин, а кроме того, трудятся на заводах и фабриках, в мастерских и магазинах, в больницах и приютах и тем самым каждая вносит свою лепту. После беседы с ним светлело на душе – Севель сохранила о директоре самые добрые воспоминания.

Иногда она думала: он так добр потому, что у него-то самого есть сын – от одной из бывших воспитанниц. И тут же добавляла про себя: это правильно. Он заслуживает счастья. У каждого хорошего мужчины должен быть сын, а лучше двое.

После приюта она с помощью директора сумела попасть на фабрику, где производился бытовой пластик, но долго там не выдержала. Там требовались работницы покрепче. У хрупкой Севель не хватало сил ворочать огромные тюки материала и по четырнадцать часов стоять у конвейера. Потом была свиноводческая ферма, где удалось проработать только сезон – вернулась основная работница. А потом наконец повезло, и Севель взяли в мастерскую по производству жалюзи. При мастерской даже было небольшое общежитие, за которое брали очень умеренно. Жили по шесть девушек в комнате, и с некоторым комфортом – кухонька и душ на этаже, два туалета. Жили дружно, иногда прикрывали товарок от бдительных комендантш, особенно если речь шла о свидании, тем более с мужчиной.

О, свидание с мужчиной – это была мечта почти каждой женщины вокруг Севель. Они вздыхали, вырезали из журналов или покупали в книжных магазинах мужские фотографии, томно делились сплетнями, что у соседки из третьей комнаты, вроде бы, было что-то со старшим менеджером местного кафе. Сама Севель о встрече с мужчиной даже не мечтала. В голове у неё носилось смутное – может быть, когда-нибудь, когда удастся найти работу ещё лучше и жирнее, когда появятся деньги на съём комнатки и на уход за собой, удастся прикупить красивые вещи и украсить себя, можно будет попытаться сойтись с каким-нибудь мужчиной. Может быть, родить ребёнка… Но это очень далёкая перспектива.

Правда, опыт всё-таки случился. Когда однажды вечером её вместе с двумя другими девушками отправили прибраться в цеху, один из тамошних мужчин (она толком не разглядела, кто именно), схватил её сзади, оттащил в сторону, на груду ткани, и здесь поспешно спустил ей штаны. Она перетерпела, стараясь не вскрикивать, и недоумевала лишь, что в этом занятии может быть такого интересного, о чём вздыхают все вокруг. Неприятно и неудобно. А вначале так и вообще больно.

– Эй, чего ты там возишься! – кричали издали другие мужчины. – Тут поинтереснее.

Он отпустил её и ушёл, и Севель поспешила убраться с их глаз. Надо было поскорее закончить работу, а то старшая будет недовольна. Кровь из носу нужно показать себя усердной работницей. Понятно, что для старшей объяснение «кто-то из мужчин задержал» – совсем не объяснение и не оправдание. Работа должна выполняться. Севель и так слишком уставала, а потому боялась, что её не оставят после испытательного срока.

Но вот, оставили, наконец решилось, и можно было вздохнуть с облегчением… И именно теперь её принялось преследовать странное недомогание, которое в женском обществе моментально определили как беременность. Девочки, не слушая возражений Севель, принесли тест и заставили сделать. Результат ошеломил её. Откуда могла взяться беременность, от одного-то раза – разве ж бывает? Получается, что бывает, ведь иначе животу взяться неоткуда. Она слушала со всех сторон: «Ну, что же ты не рассказала?! А с кем? А когда? Кто он – ты спросила?» и растерянно молчала.

Чуть позже к ней пришло полное понимание ситуации. Беременность означала конец всего. Зачем мастерской держать беременную работницу, если можно найти небеременную. На следующий день она уже плакала в кабинете у начальницы. Лучше было сразу сказать, ведь понятно, что слух пойдёт очень быстро, беременности в общежитии случались редко. Все всё узнают, и тогда уж точно никто из начальства не захочет помочь.

А тут удалось смягчить старшую. Она разрешила Севель остаться, пока работать, но предупредила, что если та не будет вырабатывать норму, придётся уволить. Оплата здесь была сдельная, но норма должна была выполняться, и была она не так уж и мала. Севель вздохнула с облегчением: работа была полегче, чем в других местах, и можно было работать сидя. За одно это уже стоило держаться. На любые более или менее хорошие места, вроде работы продавщицы или кассира или тем более на склады, брали только после подписи мужчины – отца, брата, мужа, если женщине очень повезло. Одиноких или выходиц из чисто женских семей старались не брать – они считались недостаточно надёжными. Либо уж требовалось предъявить свидетельство о специальном образовании.

Но для того, чтоб получить хоть какое-то приличное образование, нужно было принадлежать к обеспеченной семье. Севель и надеяться не могла хотя бы закончить вечернюю школу – слишком дорого для неё.

А чуть позже, когда живот уже начал потихоньку формироваться, и начали ощущаться первые робкие шевеления, она задумалась о судьбе дочери. Было понятно, что оставить её при себе не получится. Ну куда её? На свою койку, одну из шести в общей комнате? Так другие женщины будут не особенно рады детским воплям по ночам. А кто станет за ней смотреть, когда мать будет на работе? Некому. А на какие деньги покупать ребёнку хотя бы пелёнки и прочее? Заработанных денег Севель с трудом хватало на себя.

Но дело было даже не в деньгах. В принципе, младенца первые пару лет можно тянуть и почти без денег. Есть ведь всякие благотворительные общества, кто-то готов отдавать вещи бесплатно, и прочее такое. Но как быть с присмотром? Как быть с жильём? Раз появится ребёнок, придётся уйти из общежития, нужно будет снимать комнату, искать женщину, которая согласится присматривать за дочкой днём, а на это всё нужно пять таких зарплат, как у Севель.

А значит, оставался только один вариант – отдать в приют. Должно быть, и её собственная мать оказалась ровно в такой же ситуации – общежитие, внезапная беременность, средств хватает ровно на то, чтоб прокормиться и купить одни рабочие штаны и одни ботинки в год, и выхода никакого… Как же теперь Севель ей сочувствовала!

При одной мысли о приюте для своего чада душу Севель охватывал ужас. Она прекрасно понимала, что так, как ей, её дочке вряд ли повезёт. Не мать решает, в какое заведение попадёт её дитя, тут уж как сложится. И вероятность, что в приюте даже самых маленьких будут драть розгами, запирать в холодный подвал, лишать пищи за малейшую детскую шалость и в конце концов продадут на какой-нибудь химический завод в глубинке – огромна. Могут быть и похуже исходы. Даже в лучшем приюте, в том, где жила она сама, каждый год на кладбище увозили не меньше двадцати девочек. А как в других местах? Понятно, как.

И ещё одна мысль терзала Севель – это ведь, возможно, её единственный ребёнок. Другого может и не случиться. Это ведь огромное чудо, что беременность случилась после одного раза с мужчиной, да ещё такого вот раза: на бегу, кое-как. Может, потом и будут случайные контакты, если повезёт, но не обязательно, что дело закончится ребёнком. Дети вообще имеют привычку появляться тогда, когда их не ожидаешь, и не слишком торопиться, если на них надеются и молят изо всех сил.

Вот только какой у неё выход? Что можно сделать? Ничего.

Она пыталась откладывать какие-то крохи, но быстро поняла, что ничего не получится – есть хотелось всё время, приходилось покупать дополнительную еду, и, хотя соседки, жалея, старались её подкармливать, очень быстро Севель убедилась, что отложить не выйдет. Да и если бы вышло – что она такими темпами накопит? Сумму, которой дай боже хватит на какое-то приданое для малышки: десяток пелёнок, марлю, может, мыло и даже ванночку – но уж точно не на няню и банки молочной смеси.

По мере того, как шло время, Севель швыряло от отчаяния к надежде. Может быть, как-то обойдётся? Она собирала сведения о благотворительных обществах, которые помогают одиноким нищим матерям, и о том, на что имеет право от государства. Получалось, что от государства – ничего, ведь её работодатель не платил за работниц никаких отчислений и медицинской страховки не делал. Севель могла только лечь на роды в бесплатную больницу, и продержат её там всего неделю, ну, может, десять дней. И только.

– И что же мне делать? – спрашивала она одну из соседок, которая относилась к ней с особенным сочувствием.

– А ты не спрашивала, может, позволят приносить ребёнка в мастерскую?

– Боюсь спрашивать – а ну как сразу погонят.

– Всё равно ж надо будет спросить. Или хочешь просто принести ребёнка и всё?

– Не знаю… Я просто не знаю, не знаю, что делать. Если бы такую работу, чтоб и ребёнка при себе держать…

– И эта работа хороша. На твоё место знаешь сколько желающих? Тут хоть взносы и не платят, зато налоги платят за каждую, тебя хоть в больницу возьмут, уже хорошо.

– Это да, ты права. Если бы можно было отдать малышку в приют, а потом накопить и забрать её, это было бы решением. Но на такой приют мне не хватит. Там очень много требуют. Больше, чем я зарабатываю.

– Значит, чего ты теряешь? Приноси в мастерскую, а если велят унести, отдашь в приют. Попробовать же надо.

Севель пожала плечами.

Ей становилось трудно работать, но она старалась изо всех сил, и даже старшая, которая вначале следила за ней с большой подозрительностью, смягчилась – стала сама подходить, разрешать перерыв, а пару раз пораньше отпускала в общежитие, когда видела, что норма уже сделана, а молодая женщина аж зелена от усталости. Трогать её живот приходили из разных комнат, приносили фрукты или хотя бы пару морковок будущей маме пожевать. Но при всём при этом становилось очевидно, что кричащему по ночам ребёнку в комнате соседки не обрадуются. Будут ли терпеть, и если да, то долго ли? От раздумий у Севель кружилась голова, и в конце концов она, обессиленная, перестала думать об этом вообще, просто ждала своего срока. Она старалась вырабатывать так много, как только могла, откладывала каждую монету и делала вид, будто верит, что это поможет.

И надеялась, что, может быть, решение придёт до того, как ребёнок родится.

Но время пришло, и одна из соседок помогла Севель дойти до больницы. Потом было долгое ожидание, процедуры, смысл большей части которых она не поняла, холод и много боли, которую приходилось терпеть, потому что крики и стоны злили медсестёр и санитарок. Врач пришёл под конец, проследил, как акушерка приняла у неё ребёнка, и, помедлив, забрал крохотное обвисшее тельце у неё из рук.

– Мальчик! – объявил он громко. Севель даже не поняла сначала, к чему это он, о чём это он. – Мальчик.

Все в родильном боксе молча воззрились на роженицу, а потом ещё и из коридора сунулись – и санитарки, и даже две пациентки, пока ещё, видно, не слишком страдающие от схваток. Врач держал младенца умело и осторожно, и тут-то стало заметно, что малыш слегка шевелится – дёрнул ручкой, ножкой. Одна из медсестёр метнулась, подхватила новорожденного в тёплое полотенце, и все, словно рыбки к прикормке, схлынули к столику, занялись ребёнком. С роженицей осталась лишь акушерка. Теперь она ласково улыбалась и даже заворковала:

– Ну-ну, потерпи. Сейчас всё закончу, посмотрю… Так, всё в порядке. Ничего, ты придёшь в себя. Счастливица. Надо же – мальчика родила. Мне бы тоже твоей удачи хоть немного… А ну-ка, девочки, брысь в коридор! Вот когда мамочку вывезем из родзала, тогда и трогайте. А отсюда марш, нечего на малыша дышать!

– Да, к малышу сейчас вызовем неонатолога, – сказал врач. – У нас его нет. Что там с ней? Всё хорошо? Тогда вывозите.

Севель переложили на каталку и вывезли в коридор, где её сразу окружили пациентки и санитарки – каждая норовила коснуться её, а лучше всего подержать за руку или взять в пальцы прядь волос. Это было старое поверье – обязательно коснуться женщины, которая сумела родить мальчика, тогда и собственные шансы на счастье вырастут. Севель безучастно позволяла себя трогать. Всё происходило словно бы не с ней, не в этом мире и вообще не всерьёз. Изнеможение было такое, что если б кто-нибудь сейчас попытался ей объяснить, что через минуту придёт смерть, она только отвернулась бы – мол, давайте поскорее, сил никаких нет.

Её продержали в коридоре подольше, чем остальных: каждая из врачей-женщин посчитала нужным подойти, проверить, всё ли у неё в порядке – и, конечно, прикоснуться к роженице. Потом наконец её отвезли в палату и позволили уснуть. И только утром, с пробуждением, Севель вспомнила, что произошло вчера, и что родила она не дочь, как ожидала, а сына.

С трудом сползла с постели, придерживая рубашку, которую ей дали, побрела в коридор, а потом и к посту. Сидевшая там медсестра посмотрела сонно, но лишь в первый момент.

– Чего тебе ещё? А, ну-ка… Это ты родила мальчика? Тебе ещё рано вставать, иди ложись.

– Я хочу посмотреть на моего сына.

– Сейчас ещё рано, а позже тебе принесут его. Покормить.

– Я просто хочу посмотреть на сына.

Женщина смягчилась, лицо её сложилось в десятки морщин, и она повела Севель по коридору, показывая, чтоб та потише себя вела. В детском отделении вдоль стенки стояло много крохотных кроваток, больше похожих на прямоугольные тазики, и в каждом лежал младенец. Мальчик – как оказалось, единственный на всё отделение – спал в отдельном боксе, куда Севель пустили только после того, как она помыла руки. Малыш был крохотный, его, как и положено, завернули в ярко-синие с красным одёжки, такие нарядные, что глаз радовался. Он спал, крепко стиснув кулачки, каждый из которых был не больше, чем лапка котёнка.

– Вот, он здоров, но слишком устал. Ему требуется отдых, а потом – хорошее молоко. Идём, я дам тебе выпить лактонастой, чтоб утром тебе было чем кормить его. И иди, ложись. Тебе нужно много спать и как следует есть полезную пищу, чтоб мальчику хватало еды, и у него не болел живот. Поняла?

Севель подчинилась, конечно, без возражений выпила всё, что ей дали, и отправилась в постель. Она боялась, что ребёнка ей не принесут, однако его принесли, помогли приложить к груди и принялись растолковывать, что можно делать, а что нельзя, как мальчика держать, на что обращать внимание и когда звать врача. Сын был так мал, что молодая мать смотрела на него с ужасом – разве эта кроха сможет выжить? Как такое вообще возможно! Он же такой беспомощный и слабый, кажется, даже дыхание – непосильный труд для него.

А чуть позже Севель позвал к себе врач. В своём кабинете он с очень серьёзным видом открыл папку, достал чистый лист, взял ручку и строго посмотрел на молодую женщину, как на школьницу, которая пытается скрыть от взрослых что-то важное.

– Как тебя зовут?

– Севель.

– Как праздник Большого воскресенья?

– Да. Я родилась в этот день, и меня так назвали.

– Второго имени нет?

– Нет.

– Ты выросла в приюте?

– Да, в местном.

– Понятно. Ты должна будешь обязательно сообщить отцу ребёнка о его рождении. Если назовёшь имя и адрес, мы сообщим и сами.

– Я не знаю его отца.

Выражение его лица на миг стало брезгливым.

– Ты трассовая?

– Нет! Нет, что вы! Я никогда… Я работаю в мастерской Солнцедара, а до того на заводе… Просто так получилось, что совершенно случайно… Поверьте, это было всего один раз, и я ничего такого не делала…

– Ты не знакома с отцом своего сына?

– Я его даже не видела. Он подошёл сзади. Я его, наверное, не смогу узнать.

– Плохо. Что ж… Если ты не вспомнишь отца своего ребёнка, тогда, конечно… Скажи, а рекомендации с места работы ты предоставить сможешь?

– Думаю, мне их дадут, да.

– Хорошо. Ты должна попросить кого-нибудь – кого-нибудь из подруг, например – чтоб тебе принесли характеристику с места работы и хорошо бы рекомендацию от владельца мастерской. Ещё не помешает свидетельство из полицейского участка, что тебя ни за что не привлекали, но это ждёт. А вот без характеристики мы не сможем отдать тебе сына, ты должна это понять. Когда будет характеристика, я помогу тебе написать заявление в социальный отдел. Мальчику должны дать комнату и пособие. Его тебе хватит, чтоб прожить с ним до полутора лет. А потом, когда ты закончишь кормить грудью, мальчику найдут хорошую приёмную семью. – И, увидев её взгляд, напоказ удивился. – А чего ты ждёшь? Что ты можешь дать мальчику? Если я увижу, что ты стараешься и хорошо за ним ухаживаешь, и если характеристика придёт хорошая, то тебе дадут его кормить, но потом мальчику нужно будет мужское воспитание в приличной семье и хорошие условия. Что ты сможешь ему дать, даже если государство взяло бы тебя на содержание до его совершеннолетия? Ничего. Ты должна понять – так будет лучше. А пока иди и готовься – тебе его скоро кормить. Между прочим, если будешь хорошей мамой своему сыну, возможно, семья, которая его усыновит, захочет оставить тебя при нём няней. Поняла? Это будет для тебя самым лучшим выходом – и с сыном будешь видеться, и получишь отличную работу. Иди. Не падай духом. И не тяни с характеристикой!

Это-то вопрос решился быстро. Уже вечером к Севель заглянула приятельница «посмотреть на малышку» и, узнав, что родился мальчик, тут же пообещала, что всё устроит и все бумаги принесёт. В больницу потянулась депутация работниц – приходили сразу по пять-шесть человек, в том числе и те, которые сроду с Севель не общались. Но им, конечно, не давали посмотреть на ребёнка и довольно быстро прогоняли, мол, нечего тут ходить и пачкать пол.

Зато и характеристика, и рекомендация с подписью директора, где говорилось, что Севель – отличная работница и ни в чём плохом не замечена – появились уже через день. Бумаги тут же пропали в папке главного врача, а скоро в больнице появились две социальные работницы. Они провели с Севель обстоятельную беседу, дали подписать кучу документов, снабдили кипой брошюр, толстой книгой по уходу за мальчиками и сообщили, в какую церковь ей надлежит регулярно ходить, если она желает получить хорошую характеристику уже от них – к концу года.

Но разговор с ними скорее успокоил молодую женщину, чем испугал. Она внимательно слушала наставления и уверяла, что будет разумна, старательна и благочестива. Разумеется – а как же иначе! Из больницы ей предстояло прийти в уютную квартирку в доме рядом с парком (подходящих комнат в общежитиях не нашлось, так что предоставили студию), а также получить первое пособие и подъёмные на покупку детского приданого.

Впереди появилась пусть и не очень далёкая, но добрая перспектива. Пусть на полтора года, но ребёнок у неё останется, и она даже сможет полностью посвятить себя материнству. Конечно, шансов на то, что через полтора года сына ей оставят, у неё нет (потому что где она за такой короткий срок найдёт себе мужа?), но разлука, по крайней мере, будет не завтра.

К тому же, дамы из опеки, конечно, правы – малышу будет лучше в обеспеченной и полной семье. Ну что она сможет ему дать, приютская девчонка без семьи, нормальной работы, жилья и денег? А мальчики – это понятно – заслуживают самого лучшего в жизни!

– Какая же ты счастливая! – вздыхала соседка по комнате, которая приходила проведать её каждый день. – Мальчика родила. Теперь у тебя начнётся совсем другая жизнь.

– Ненадолго.

– Ну, это ты зря! Во-первых, мужики обратят внимание – они любят женщин с сыновьями. Потом – может быть, вспомнишь, от кого родила, тогда он, глядишь, и женится.

– Ну, это вряд ли.

– Пожалуй, ты права. Сама понимаешь, по заводу сразу слух пошёл. Если бы тот мужик помнил, с кем он был, сразу бы объявился. Любой бы охотно признал мальчика, если б только был уверен, что сын от него. Раз не вызвался сейчас, так, наверное, и потом не вспомнит… Ну ничего, не тушуйся. Всё у тебя будет хорошо – вот увидишь!

Верить в это было проще, чем не верить.

Квартирка, куда её привели, на её неизбалованный взгляд была просто поразительно хороша: уютная, красивая, замечательно обставленная и даже, пожалуй, слишком просторная. Ведь до того Севель имела в своём распоряжении хорошо если отдельную кровать и тумбочку, а тут была целая удобная комната, кухонный закуток с плитой и холодильником, стенной шкаф, чересчур большой для её скромных пожитков, и ещё один в прихожей. Кстати, прихожая была достаточно велика, чтоб поставить там коляску, поэтому Севель не понимала, почему обе дамы приговаривали, мол, квартирка маленькая, но женщине с малышом на худой конец хватит.

В последующие дни она с трудом верила, что её нынешняя жизнь – это на самом деле. У неё были деньги, причём довольно много, ей хватило на все покупки для малыша, тем более, что очень многое ей передали от благотворителей. Их даже не пришлось просить – они пришли сами, принесли ей кучу пелёнок и вещиц, назначения которых Севель не знала, притащили ванночку, прикатили коляску – так что её собственные средства остались ей. Она ходила по магазинам, осторожно приценивалась к продуктам и вещам, которые раньше не смела себе позволить, и с каждым днём начинала дышать всё свободнее и свободнее.

Тем более, что перед собой она толкала красно-синюю коляску, в которых катали только мальчиков, и чувствовала на себе полные зависти взгляды. Она вдруг стала особенной, не такой, как все, и это было упоительно. Казалось, жизнь теперь вся к её услугам, и в ней столько радости, что одной душе даже не вместить. Радости очень помогало то, что ребёнок был спокойный, много спал, ел, не причиняя боли, и сам редко на что-то жаловался – больше гулил, чем кричал.

Но Севель не дала себе увлечься этим счастьем. Немного освоившись в новой жизни и отдохнув от прежней – забитой тяжёлым трудом и мыслями о хлебе насущном, о ещё одной монете, которую удастся отложить, и о том, не выкинут ли с работы – она впервые серьёзно задумалась о будущем. Сначала ей пришло в голову, что можно попытаться найти работу. Может быть, если она через полтора года будет иметь хороший доход, то тогда…

Нет, конечно, полная чушь, ведь от заработков муж не появится. Гуляя по улицам с коляской, она начала улыбаться встречным мужчинам, хоть внутри у неё всё содрогалось – эти попытки казались ей опасными. Но мужчины, пресыщенные женским вниманием, не клевали даже на мальчиковую коляску. В смысле, смотрели-то они на коляску, а не на Севель – и только.

А время шло. Малыш перевернулся на животик, потом сел, пополз, начал вставать… Миновала зима, и возмужавшая весна освежила мир ранней слабой зеленью. С каждым днём становилось теплее, теперь с ребёнком можно было гулять дольше. У него был чудный голосок, он лопотал что-то и трогательно обнимал мать за шею, а молодая женщина всё чаще думала о том, что время их разлуки неуклонно приближается. Сын уже не так часто прикладывался к груди, а когда побежит, и вовсе может бросить. И тогда… Тогда понятно, что будет. Она сомневалась, что приёмная семья на самом деле захочет терпеть её при ребёнке. Зачем им это?

Севель всё-таки сделала попытку найти работу, и кое-что даже нашла. Но когда обмолвилась об этом даме из опеки, получила отповедь. Дама напомнила, что если молодая мать станет уделять внимание работе вместо того, чтоб заниматься ребёнком, то малыша могут забрать сразу. Выйдя на улицу после этой пламенной речи, Севель уткнулась носом в плечико ребёнка и расплакалась.

– Ну, в чём дело? – грубовато прозвучало слева, и от испуга молодая женщина притиснулась спиной к стене. Мужчина, который обратился к ней, выглядел очень прилично – в костюме и плаще, накинутом на плечи, с ключами от машины на пальце. Он смотрел на Севель с искренним беспокойством, и слёзы, отступившие было перед испугом, заструились снова. – Почему ты плачешь? У тебя сын, а ты плачешь. Что стряслось, женщина?

– Я… Я просто… Простите, что побеспокоила, просто…

– Ну что «просто-то»? Давай, говори!

– Понимаете, я не хочу расставаться с сыном, вот и… всё.

– Ну, и в чём дело? Похвальное желание… Что – муж с тобой разводится?

– Я не замужем.

– Так. Ну-ка, объясни всё толком. Что отец ребёнка-то? Чем ты ему не угодила?

– У него нет отца.

– Как так «нет»? Это почему вдруг? – Взгляд у мужчины исполнился подозрений, и Севель уже привычно принялась уверять, что дело не в её безнравственности, что так получилось, и у неё даже есть характеристики с работы и из церкви, и вот, опека тоже позволяет ей воспитывать малыша. Аргумент подействовал, лицо снова смягчилось, и мужчина, подхватив молодую женщину под локоть, подвёл её к ближайшей скамейке. – Так, значит, отца нет, и он, хоть и знает о рождении мальчика, к тебе не пришёл.

– На производстве все знают.

– Так, ну что ж… Ты действительно не виновата. И это не дело, конечно. Раз тебя сочли достойной выкармливать сына, значит, ты сможешь и дальше за ним ухаживать… Ну-ка, дай взглянуть на мальчишку. Дай подержать. – Он неумело принял мальчика на руки. Тот, хоть и смотрел с недоверием, терпел, потому что привык, что его часто осматривают: врачи, психологи, специалисты, которые должны были решить, достаточно ли бодро и весело выглядит ребёнок, и хорошо ли с ним обращаются, судя по его виду.

Лицо мужчины стало таким умилённым, словно он никогда в жизни малыша в руках не держал, а всегда мечтал. Он со второй попытки усадил мальчика к себе на колено, и, поддерживая его ладонью под спинку, осторожно погладил по голове, по аккуратной полосатой шапочке.

– Ну надо же, какой… Он здоровый? А у меня вот нет сыновей, только семь дочерей. Надо же, кто-то мечтает о сыне, а кто-то даже и не пошевелился, чтоб его признать. Это не дело. Ну-ка, пойдём. У тебя документы с собой?

Севель, ничего не понимая, покорно поднялась, забрала ребёнка и с ним на руках поплелась за незнакомцем через площадь. Лишь в глубине души смутно зашевелилось сомнение – а стоит ли, и не опасно ли? – но привычка слушаться победила. И так они добрались до мэрии, где Севель с трудом успела затащить коляску на лестницу, чтоб угнаться за быстро шагающим мужчиной. Он направился прямиком в комнатку, где молоденькая девушка в нарядном платье регистрировала браки. Сюда шли мужчины, которым ни к чему были пышные церемонии – они желали быстро подписать документы и получить на руки свидетельство.

Здесь незнакомец требовательно обернулся к Севель:

– Давай сюда свой паспорт… Хочу жениться на этой женщине. Подготовьте документы.

– Поздравляю вас с таким решением, – залепетала девушка, а руки её тем временем летали по папкам, что-то вынимали, что-то надписывали. – И позвольте разъяснить вам последствия принятого вами решения…

– У меня уже восемь жён, девушка, я все тонкости знаю, не тратьте времени, давайте сразу заявления. И печатайте копию свидетельства, она живёт отдельно от меня.

Ошеломлённой Севель подали бумагу, которую она даже не прочитала, просто подписала и всё. Возня с документами продлилась ещё полчаса, и в результате оба паспорта были вручены её новоявленному мужу, а сама Севель получила копию свидетельства о браке. Она старательно спрятала его, успокаивая себя мыслью, что уж из этой бумаги точно сможет узнать, как зовут супруга. Потом, когда он уйдёт.

– Скажи-ка мне, где сейчас живёшь, – велел он. – Я пришлю Анику – это моя первая жена. Потом переедешь в другую квартиру, когда она для тебя её подберёт. Будь с ней вежлива. И как следует заботься о сыне. Вот что сейчас должно быть для тебя самым важным. Понятно?

Севель вернулась в квартиру и села у окна, прижимая к себе утомившегося и потому моментально задремавшего малыша. За окном был привычный пейзаж, на столе ждали ломтики кекса, который она испекла утром и пока не убрала, чашка с чаем, на кровати – груда постиранных, но не поглаженных вещей. Всё обыденно и уже привычно, что тут может произойти? Наверное, ей просто причудилось.

Однако вот она, копия свидетельства, при ней. Значит, её мужа зовут Нумерий Гил, вальдариец, судя по второй фамилии. Она теперь может пойти и купить себе одежду замужней женщины, а потом бы ещё хорошо обзавестись соответствующим браслетом. И стоит отнести копию дамам из опеки, вот оно, решение её проблемы. Ребёнка, возможно, всё-таки оставят ей. Почему бы его не оставить, ведь теперь она замужняя женщина. Севель осторожно уложила сына в кроватку и подошла к зеркалу, убрала со лба волосы, прошлась пальцами по щекам, лбу, подбородку. Ничего не изменилось, какой она была, такой и осталась. Только теперь она – замужняя. Теперь для неё открылось большинство дверей, и будет так до тех пор, пока супруг не решит развестись.