Текст книги "Нелюбовный роман (СИ)"

Автор книги: Вера Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

VIII

Лалла вбежала в кабинет Рудены, у неё были испуганные глаза. Через мгновение, ещё до того, как горничная успела объясниться (только окликнула госпожу, и всё), стало понятно, что́ её так взбудоражило – в покои размашистым шагом вошёл государь. Он никогда не утруждал себя извещать о приходе заранее. Он просто приходил, и в этом лучше всего был виден его характер. Он царил в своём дворце полноправно, и если в государстве иногда получалось по-иному, что ж… По крайней мере здесь он был собой в полном смысле этого слова.

– Вон, – бросил он, глядя на Рудену, но она отлично знала, что это касается только прислуги. И прислуга это тоже знала – все служанки потянулись к выходу. Замешкалась только Валада, всерьёз обеспокоенная, но Лалла кинула на неё свирепый взгляд и вытолкнула в коридор. И плотно затворила за собой дверь.

Его величество этого даже и не заметил. Он смотрел на жену, и этот взгляд момент от момента становился всё тяжелее. Он не был обладателем настолько впечатляющей внешности, чтоб без какого-либо труда подчинять своей воле одним лишь своим присутствием. Казалось, иногда ему было трудно даже толком сфокусировать взгляд. Но когда было нужно, он умел смотреть так, что люди бледнели. Сейчас ему это вряд ли было нужно. Просто он был в раздражении. К счастью – в холодном.

– Я уже много раз говорил тебе, что если только посмеешь полезть в политику, я тебя уничтожу.

– Да. Много раз говорил.

– Тогда какого чёрта?.. – В следующий миг государь заставил себя немного успокоиться. Он знал, что на Рудену кричать бесполезно и даже вредно – для самолюбия. – Я хочу понять, с чего ты вдруг решила, будто о твоих попытках интриговать за моей спиной ничего не станет известно? Чего ты добиваешься? О чём я сейчас услышу? О твоём беспокойстве за семью, или замахнёшься выше? Опять заговоришь об интересах государства?

Рудена не удержалась – изогнула губы в усмешке. Она знала, что если подольше помолчать, супруг непременно даст понять, что конкретно его разозлило на этот раз. Главным же было держаться спокойно, бесстрашно. В страхе он видел знак вины и обрушивался безжалостно. Спокойная уверенность виновного сбивала его с толку, и тот уже не казался таким виновным.

– Интересы государства – наша общая боль.

– Это моё государство, чёрт побери! А ты будешь делать только то, что я тебе позволю, в противном случае перестанешь быть герцогиней. Не забывай, кто сделал тебя ею.

– А ещё я хорошо помню, почему ты меня ею сделал. Слишком велик был соблазн наложить руку на всю Азиттию разом. Как ещё ты мог это сделать? Наша выгода обоюдна, мы оба это помним.

– Была ещё твоя сестра.

– Однако её ты не выбрал. Ты ведь помнишь, что повлияло на твой выбор? Хорошо помнишь, да? И помнишь, почему так скоро захотел на мне жениться. Если бы отец успел выдать меня за герцога Никеманы, ты получил бы открытое противодействие знати уже четыре года назад и гораздо более мощную оппозицию. Нынешняя показалась бы тебе шалостью.

Его величество посмотрел на жену с прежним холодным раздражением.

– А ты всё надеешься манипулировать мной.

– Нет. Мне это не нужно, потому что с тобой можно договориться. Это я и предлагаю – поговорить. Я понимаю, Сурийна умеет говорить вовремя и вроде бы убедительно. Но стоит копнуть, и оказывается, что за убедительными словами – никаких убедительных доказательств. Что она пыталась говорить про Ветенегу? Звучало чудовищно. А что оказалось на деле? – Рудена наклонилась и неторопливо вынула из нижнего ящика бюро конверт с письмами. Она всё делала очень медленно – лишние мгновения в её распоряжении не помешают. Она знала мужа – тот не станет перебивать. – Ничего. Ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство. Как я и думала с самого начала. Но письма взяла. При желании из них можно было бы раздуть журналистский скандал, погасить который было бы трудно. Кто угодно из прислуги мог польститься на это. Так что пусть они полежат у меня.

– Дело не только в словах Сурийны.

– Но они стали спусковым механизмом. Она не привела ни одного доказательства, я права? Их и не может быть. Откуда. Но ты пришёл угрожать, и я хочу понять, что именно тебя заставило.

– Ты будешь отрицать, что пытаешься вмешиваться в политику?

– Я буду отрицать, что всего лишь пытаюсь. Я не могу не вмешиваться. Мне нужно управлять герцогством, а это оказывает влияние на политику империи.

– Ты стремишься распространять своё влияние и дальше, не лги. Решение о торговом эмбарго в отношении Агер-Аванда – твоя идея. Об этом мне рассказала не Сурийна, а мой секретарь.

– Но, полагаю, не господин Магнер, а кто-то из его младших помощников, которые не в курсе решений своего начальства. Я наложила это эмбарго по его просьбе.

– Почему он решал вопрос не со мной, а с тобой?

– Побойся бога, супруг мой. Обращаться с подобными ерундовыми вопросами к государю императору? Это было бы свидетельством профессиональной непригодности государственного секретаря. Каждый должен заниматься своим делом. Он обратился ко мне, я передала поручение своим людям. Я не сомневаюсь, что все действия госсекретаря согласованы с тобой, не считаю нужным каждый раз это проверять.

Она видела, что его уверенность пошатнулась. Он помрачнел, но не зло, а устало. Теперь следовало принять вид смиренный и примиряющий. Обстоятельства вынудили её спорить с самым могущественным человеком в государстве и самым могущественным в её жизни, и забывать об этом не следовало. И дело было даже не в той власти, которую он имел над ней. Разве не ради утверждения этой власти действовала она сама? Конечно, не только ради неё, но и с этой целью тоже. Так что не стоило самой же подвергать его власть сомнению, тем более пытаться нанести ей удар.

И неважно, правильные ли это правила игры или нет – их нужно соблюдать. Иначе зачем вообще нужен этот смертельный риск?

– Больше ничего не было?

– Свои действия я согласовывала с госсекретарём. Мзду за распределение государственных контрактов не брала, поскольку никогда их не распределяла. Кажется, Сурийна говорила именно о них? До меня дошли кое-какие сплетни. А ведь правду легко выяснить. Тендерами на контракты у меня занимаются твои люди.

– А на балу с Немрадом ты разговаривала об эмбарго или о тендерах?

– О магии. Мы спорили.

– С каких это пор он интересуется магией? И с каких пор ею заинтересовалась ты?

– Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, он интересуется всем, что имеет хоть какое-то значение в масштабах государства. А я…

– А ты, моя дорогая, всё ещё не поняла, что герцогиня Азиттийская мне нужна в качестве жены только до тех пор, пока Азиттия не ведёт самостоятельной политики. Как только это изменится, для меня не будет иметь значения, являешься ли ты моей женой, и будут ли у тебя на тот момент дети. Ты закончишь свои дни в строгом заключении без связей с внешним миром и должна это понимать.

– Я это прекрасно поняла. Ты мне достаточно часто об этом напоминаешь. Я усвоила урок.

– Хорошо. Тогда что происходит? Пойми, я предупреждаю, пока твои поползновения скромны. Но в тот момент, когда ты сделаешь первый же серьёзный шаг, не согласованный со мной, я вынужден буду с тобой расправиться. Мне кажется, ты всё ещё питаешь надежду на особое отношение или на то, что твоё участие не будет замечено. Пойми уже, что это невозможно. Сейчас я только могу прямо приказать тебе больше не вступать ни в какие политические игры. Занимайся сугубо женскими и семейными делами.

Глаза Рудены вспыхнули, но она опустила их, чтоб не выдать себя.

– Хорошо. Я безусловно подчинюсь. Но тогда позволь мне закрыть один вопрос, раз уж так получается, и больше к нему не возвращаться. Вот документы, свидетельствующие о том, что в политику очень активно стремится глава Университета, Высокий магистр Совета. Возможно, эта информация покажется тебе более важной, чем моё скромное участие в работе правительства.

– В работе правительства? – Его величество принял бумаги и, просматривая их, уточнил. – Ты так это называешь?.. А эти документы как к тебе попали? Сами собой, без усилий с твоей стороны, без попытки поучаствовать в интригах?

– Их мне принёс мой кузен. Он, если ты слышал, не так давно принял на себя обязанности азиттийского магистра, сменив предыдущего. Видимо, тогда он и получил доступ к документам.

– Да, я об этом слышал. Но он тебя ненавидит. С чего вдруг решил действовать через тебя?

– Возможно, слышал, что иногда я напрямую общаюсь с госсекретарём. А он – нет.

– Так ты об этом говорила с Немрадом на балу?

– Не совсем. Я уточняла, собирается ли он этим заниматься.

– И?

– Он не дал ясного ответа. Полагаю, он сейчас слишком занят. Я собиралась подождать и за это время, возможно, получить от своего кузена ещё что-то. Но раз запрет был наложен, отдаю всё сейчас.

Император шагнул к ней, и она почувствовала, что от него пахнет кожей и обычным парфюмом – тонко-тонко. Перед глазами была мягкая ткань лёгкого мундира, который он иногда носил во дворце, и виден был воротник рубашки. Чаще всего его величество одевался просто, мог и перед придворными появиться в джемпере или толстовке. Если он в мундире, значит, скорее всего, пришёл с заседания Малого совета. Значит, не сразу от Сурийны… Впрочем, он мог заглянуть к ней сразу после Совета. Бог его знает.

– Ты пытаешься показать себя мягкой и безупречной и думаешь, что я поверю. Но я знаю, что ты давно бы отхватила свой кусок, если бы тебя не сдерживали.

– Как именно сдерживали? И кто именно? – Она подняла глаза и посмотрела на него прямо, отчасти даже с вызовом. – Ты? У тебя нет на это времени и сил. Кроме меня хватает намного более опасных вельмож.

– Женскому правлению, моя дорогая, положен конец раз и навсегда. Я заключил в Камень собственную мать, которая решила пойти по стопам свекрови. Помнишь? Политика – игры насмерть.

– Да, разумеется. Как вообще все взаимоотношения в императорской семье. Можно не сделать ровным счётом ничего дурного и потерять голову или свободу, потому что так сложатся обстоятельства. Но со мной ты ничего подобного не сделаешь. Я могу сказать, почему.

– Просвети.

– Потому что я всегда на твоей стороне. Я всегда буду стоять за твою династию и поддержу любое твоё решение – и по обстоятельствам, и по убеждениям. И ты это знаешь. Я это многократно доказывала и ещё докажу. У тебя не так много союзников, чтоб отталкивать даже слабейших из них, а я не слабая. Ты хочешь вывести с поля одного из ключевых игроков своей партии? Твоё право. Твоё дело. Но, боюсь, ты пожалеешь об этом.

– Нет, не пожалею. Женщины не способны остановиться, когда начинают чувствовать реальную власть. Они не способны остаться в рамках разумного.

– Почти никто этого не может. Но когда человек стоит на твоей стороне…

– Хватит. Я верю в искренность твоих намерений. Но чтоб потом мне не пришлось тебя карать, я вынужден тебя ограничить. В политику тебе дороги нет, повторяю, занимайся своими женскими делами и не лезь в мужские игры.

– Хорошо. Тогда, обращаясь к делам семейным, хочу заметить, что тебе, увы, придётся казнить Сурийну. Ничего не имею против неё как твоей любовницы, но она пыталась отравить мою кузину Араму, а поскольку Арама в положении, это уже вполне государственное преступление.

– У таких утверждений должны быть серьёзные доказательства, – нахмурился государь.

– Конечно. А их тебе ещё не доставили? Значит, доставят. Я говорю от себя потому, что всему случившемуся свидетельницей была моя служанка.

– Что она делала при Араме?

– Я ей приказала. Арама плохо себя чувствовала – это было заметно даже на балу. А Валада – отличная массажистка, она может при необходимости снять спазм. Я велела ей быть при Араме на случай, если понадобится. Но Валада слишком ответственная, поняла меня чересчур буквально и бодрствовала всю ночь под дверьми покоев, буквально не спуская с них глаз. Она всё видела и немедленно сообщила всем, кому полагалось. А потом и мне. Отравленные тарталетки сразу передала начальнице ночной охраны.

– Сурийна утверждает, что это попытка Есении.

– Какая-то чушь. Есения распространяла слухи о том, что этот ребёнок незаконный. Зачем ей травить его вместе с матерью сейчас, пока даже неясно, разгорится ли скандал, пока ничего не прояснилось? Это нелогично.

– Серьёзно? Она так говорила?

– Мне она выражала подозрение. Я не обратила внимания, а сейчас вот вспоминаю. Нет, сомнительно, чтоб Есения могла иметь отношение к покушению. Ей это пока не нужно. Уверена, расследование это докажет.

Государь взял Рудену за подбородок.

– А может быть, ты просто ревнуешь, моя дорогая?

– Тогда, может быть, мне стоило бы начать с той же Арамы или Чары? – ответила Рудена, твёрдо глядя мужу в глаза. – Но если бы ты решил почаще меня посещать с другой целью, чем сегодня, не имела бы ничего против. Или вам, ваше величество, на герцогиню Азиттийскую уже не хватает сил?

Он ударил её по лицу, но не сильно, скорее чувствительно. Бросил бумаги на ковёр и толкнул жену в грудь, опрокинул на постель. Это не было игрой, раздражение и злость были настоящими. Но Рудена и теперь не дрогнула.

– Ты надеешься добиться моего внимания таким глупым способом?

– Чем я хуже Сурийны, – ответила она наобум, но уверенно, будто наверняка знала что-то, и увидела, как изменилось его лицо. Значит, случайно попала в точку. Бывает. И не так уж это и трудно. Теперь логично ожидать, что муж решит, будто его любовница разоткровенничалась с его жёнами об их близких взаимоотношениях, а уязвить его больнее было трудно.

– И с чего ты это взяла? – спросил он совсем другим тоном, чем прежде.

– А как ты думаешь?

И тогда он прижал её и впился губами в губы. Платье на груди просто разорвал, и можно было лишь дивиться силе его рук – крепкий шёлк расползся, словно хлопковая кисея, хрустнули бусины отделки. Муж был напорист и даже груб, но в этой грубости была искренность, а она ощущалась как глоток свежего воздуха в затхлой комнатушке. В императорской семье никто никогда не был друг с другом совершенно откровенен, поэтому моменты, когда хоть чуть-чуть приоткрывалась душа, и пусть в злой вспышке, но показывала себя такой, какая она есть, вызывали в другой душе неизбежный отклик. Если, конечно, душа тоже была открыта навстречу.

В том, что император внезапно почувствовал к Рудене, совсем не было любви, но страсть была настоящей, самой искренней и острой, как кончик стилета. И она ощущала не удовольствие и даже не удовлетворение, что привлекла наконец его внимание к себе вполне женскими методами, далёкими от политики. Она чувствовала возбуждение. Оказывается, очень будоражит эмоциональное внимание мужа, завоёванное вскоре после того, как пофлиртовала с другим мужчиной.

И потому Рудена задышала прерывисто и страстно. Ей нетрудно было продемонстрировать наслаждение, и она даже не задумалась о том, ощутила ли его на самом деле. Их взаимная любовная разрядка стала достойным завершением поединка, и именно это подняло женщину по ступеням физиологического экстаза к экстазу эмоциональному и отчасти даже интеллектуальному. Так что если бы она захотела откровенно и прямолинейно поделиться с кем-нибудь рассказом о том, что случилось, она просто сказала бы, что такого секса у них с мужем не было уже давно. Или даже никогда. Можно ведь немного преувеличить.

– Почему бы тебе всегда не быть такой, – сумрачно сказал император, стягивая с плеч мундир и рубашку, хотя раздеваться было уже поздно, пора было, по идее, одеваться.

– И тебе тоже.

– И не думай, пожалуйста, что я забыл о нашем разговоре или твоём обещании. Я всё помню, и всё по-прежнему в силе.

– Понимаю.

– Вот и умница. – Он наклонился и подобрал бумаги. – Позови сюда служанок. Пусть меня оденут.

– Я сама тебя одену.

– А ты что же – умеешь?

– Твой камердинер заметит отличия, конечно, но ты ведь ходил к жене, чего же страшного. – Она встряхнула мундир и подала его супругу. Рубашку он застегнул сам, только руки ей подал – привести в порядок манжеты. – Сплетен не будет.

– Будут, безусловно будут. Особенно когда я закончу с Сурийной. – Его величество иронично взглянул на жену. – И тогда тебя, разумеется, станут бояться ещё больше. Ведь это ты расправилась с моей любовницей, а меня подчинила своей воле. Так и посчитают.

– И наоборот тоже. О том, что ты на меня разозлился, уже наверняка знает весь дворец. Решат, например, что Сурийна, пытаясь уничтожить меня, заодно уничтожила и себя. Обычное дело. Самое же главное, что теперь о моей гибели как политического союзника узнает Магнер.

– Ничего. Переживёт. – Государь посмотрел на неё холодно. Теперь, когда страсть поутихла, он вернулся к своим прежним мыслям и не собирался показывать супруге больше симпатии, чем это было необходимо. К тому же, она должна помнить, что провинилась – неважно, так ли это на самом деле.

И ушёл. Когда за ним закрылась дверь, Рудена с облегчением сбросила с себя остатки порванного платья. Лалла поспешила принести ей другое, но герцогиня отмахнулась от неё.

– Меня оденет Валада. Лалла, уведи их, я хочу покоя. Валада позовёт вас, если вы понадобитесь… Я подумала о том, что ты сказала. Может быть, ты права. Даже наверняка права. Можно и нужно действовать уже сейчас, иначе завтра может получиться совсем другим, чем нам бы хотелось. И действительно, нужно не плестись нога за ногу, а бежать быстро. Может быть, даже лететь… Муж велел мне заниматься женскими делами? Прекрасно. Благотворительность и управление хозяйством – этим и займусь. С одной стороны разумная благотворительность, а с другой – создание выгодных производств, на которые пойдут работать беднейшие из беднейших – одинокие женщины с детьми и без образования – и работать будут за еду и жильё. Их можно будет обучать без отрыва от работы, а заработки их можно направлять на накопительные счета. Часть средств они, скажем, смогут тратить в магазинах при производствах. Все поверят, что это очень выгодно.

– Вы представляете, какой жестокий контроль за управляющими будет нужен, чтоб они не превратили прекрасную идею в чудовищную потогонку?

– Конечно. Тут всё нужно обдумать. Если брать управляющего под контроль, то такой, чтоб он шагу не мог сделать, чтоб вздохнуть боялся, но потом в итоге получал большую награду за преданность. Уверена, у меня получится всё продумать, но твои советы выслушаю. И не только твои. Ты думай, думай. И вот ещё что… Приведи ко мне эту мастерицу-визажистку. Надо с ней побеседовать предметно… И помни, Валя, вот о чём – один мой неосторожный шаг закончится тем, что я окажусь в Камне. Слышала об этой крепости на острове посреди Бездонного моря?

– Конечно, слышала. Я всё поняла.

– Надеюсь. Потому что твой неосторожный шаг станет моим неосторожным шагом. Я доверяю тебе. Поэтому будь очень осторожна, особенно в том деле, которое я тебе собираюсь поручить.

– Дело, которое касается новых производств? – Валада явно не поспевала за полётом мысли своей госпожи. Но пыталась.

– Нет. Дело касается магии. Я отдала его величеству бумаги, уличающие Высокого магистра в политических интригах, не все из которых направлены на благо правящей династии. А значит, игра начинается.

– Вы что-то задумали?

– Ну, разумеется. Об этом и говорю. Раньше я думала, что привлеку к этому делу Лаллу, но сейчас мне думается, что она опять выйдет замуж и снова посчитает себя с мужем единым целым, от которого не может быть тайн. Сомневаюсь, что от тебя стоит ожидать того же.

– Нет, госпожа. Даже если буду вынуждена снова сойтись с мужем, у нас с ним уже не будет никакой общей жизни, кроме постели и стола. Я найду, как оберечь от него свои тайны.

– Я предпочла бы, чтоб ты с ним и вовсе не сходилась.

– Я тоже.

– Тогда всё хорошо… Задуманное вряд ли удастся осуществить, но попытаться стоит. Суть в том, что в нынешние времена и дальше держать женщин в стороне от некоторых профессий – просто чушь. Их по-прежнему не пускают в некоторые сферы чисто по традиции. Я говорю, к примеру, о магии. Эта область остаётся сугубо мужским царством.

– Но разве женщинам не дозволяют ею заниматься?

– Женщины в этой области могут быть акушерками и художницами иллюзий. Ещё встречаются помощницы хирургов и ассистентки преподавателей с магическими навыками, но намного реже. Женщин просто не допускают ни к чему более серьёзному, в особенности к исследовательской работе, хотя опыт показывает, что они вполне способны с ней справиться. Пусть не так блестяще, как мужчины, но могут же. А у нас давно уже ощущается недостаток квалифицированных магов во всех областях. Собственно, и среди мужчин талантливых чародеев очень немного. Это и понятно, магия – деликатная сфера. Но женщин в неё не пускают лишь потому, что такова старая традиция. Традицию надо менять, потому что хороших чародеев много не бывает, и неважно, какого они пола. Женщины могли бы работать хоть и сельскими магами в отдалённых провинциях, куда умелые маги-мужчины совершенно не стремятся. И их легко понять.

– Но как вы думаете этого добиться?

– Для того я и начала свою игру, Валечка. Сейчас я передала его величеству все доказательства. Он прикажет провести проверку и убедится, что всё – правда, всё так и есть. Тогда Высокого магистра он снимет, и за его кресло начнётся борьба, потому что официального преемника у нынешнего главы нет. Борьба будет вестись посредством интриг – других способов нет. Мой кузен, конечно, включится в борьбу, и так я буду знать все подробности. Мне нужно, чтоб государь изнемог во всей этой суете, и чтоб, занимаясь борьбой за власть, верхушка Университета доказала свою хоть и временную, но бесполезность. Тогда я предложу ему альтернативу, которая, пусть и временно, поможет его величеству показать Университету, что он не единственный, что всех его представителей есть кем заменить. Государю это будет очень нужно, потому он именно так и сделает. Думаю, одного прецедента будет достаточно.

Валада взглянула на свою госпожу со смесью ужаса и восторга. И то, и другое на её малоподвижном лице звучали, как труба в пустой и гулкой галерее – оглушающее.

– Вы это сможете?

– Время покажет. Подай мне коммуникатор и приведи ту девушку. Если за ней действительно есть активистки-максимистки, мне она пригодится. Мне может понадобиться их помощь.

Устроившись на веранде, Рудена первым делом отправила сообщение кузену, а потом и ещё одному своему знакомому из Совета – ему не было особой веры, да и добрые отношения с герцогиней он поддерживал лишь на всякий случай. Он подумывал открыть свою лабораторию, ему требовались деньги, а дать их решились бы немногие – два затеянных дела он уже провалил и долгов не отдал. При этом он мог добыть кое-какие разрешительные документы, так что теперь Рудена ломала голову над тем, как сформулировать просьбу, чтоб получить желаемое, но не выдать исполнителю своих планов.

А кузена ей нужно было предупредить, как следует себя вести, если он действительно желает сбросить Высокого магистра. Тут тоже требовалась искусность, чтоб недалёкий и жадный родственник по сообщению сделал вывод, что у него есть все шансы занять высокое кресло, а у кого-нибудь постороннего подобного впечатления не возникло. Более того – сторонний наблюдатель должен был увидеть в тексте нечто совершенно невинное. Но эту задачу она решила её утром, когда дремала в полусне, решая, не пора ли звать слуг, и обдумывала грядущий день. Да и это было легче, всё-таки кузен – родственник, его она знает лучше. Знает, какие крючки ему закинуть, чтоб наверняка клюнул.

Пока ждала ответы, вертела коммуникатор в руке и вдруг из баловства решилась отправить короткое сообщение тому курсанту-гвардейцу, с которым обедала в ресторане. Её репутация безупречна, государю не придёт в голову поручать кому-то её проверить. Но даже если придёт… Да, выкрутиться так, чтоб убить даже малейшие подозрения, будет сложно. Но можно. Риск вполне стоит удовольствия.

«Привет. Должно быть, уже не помнишь меня», – и отложила коммуникатор. Служанка принесла чай, расставила на столике блюдца со сластями. Внезапно пришёл скорый ответ.

«Отнюдь, ещё как помню!»

Рудена удивилась, но и развеселилась.

«Неужели я чем-то примечательна?»

«Конечно! Мне очень нравятся умные женщины. Хотел бы встретиться с тобой ещё раз».

«Ты так быстро отвечаешь – неужели у курсанта есть возможность?»

«Я пока на складе, отдыхаю. Могу и поболтать. Встретимся?»

«Не сегодня. Знаешь, я вся в смятении. Хотела спросить совета. Скажи – если бы ты получил от командира прямой запрет что-то делать, но видел бы, что нарушение этого запрета могло бы спасти множество жизней, а может быть, сохранило бы страну от краха – как бы ты поступил?»

«Что – вся в работе?» – прилетело от собеседника. И чуть погодя: «Нарушил бы. Что делать».

«Ты нарушил бы прямой приказ командира?»

«Конечно. Я же мужчина. На мне ответственность». И через несколько мгновений высветилось следующее сообщение: «А чей приказ-то»?

«Его светлости», – написала Рудена. Ни к чему было сразу пугать его государевым титулом. Масштабы всё равно будут ему понятны.

«Сурьёзно». «Я б нарушил, если дело того стоит». «Ну их в жопы, знатных ублюдков, что они понимают в том, как надо!» «Советую – ты подумай, что бы тебе приказал его величество. Вот так будет правильно. Не потакай вельможам».

Над последним сообщением Рудена задержалась дольше всего. Долго думала, крутя коммуникатор в пальцах, будто не знала, на что решиться. Потом стёрла всё, что получила, едва слышно процедила: «Ну надо же, как ты помог!», однако в ответ отправилось послание с цветистыми благодарностями и невинным кокетством. Разумеется, всё сохранённое в «Отправленных» герцогиня тоже стёрла.

Она не знала, зачем вообще стала советоваться с посторонним человеком. Что она узнала? Что он (как, видимо, большинство обывателей) не уважает и не доверяет представителям высшей знати? Надо же, какая неожиданность! Что верит в мудрость императора? Тоже – вот ведь удивительно! Не на это ли работает вся титаническая машина государственной пропаганды?! Если завтра его величество лишится короны по глупости, из-за внезапно сковавшей его пассивности, из-за вдруг проявившегося неумения справляться с проблемами (хотя всё это – вряд ли, он не таков), или просто потому, что ему не повезёт, на трон взойдёт кто-нибудь из ныне ненавидимых высокородных вельмож. И тогда обыватели станут любить уже его. А какой у них выход…

Отчасти им даже проще. Когда от тебя ничего не зависит, и ты можешь лишь наблюдать, проще верить в справедливость мира, а примеры обратного можно как-нибудь истолковать или чем-нибудь оправдать. Было бы желание (а оно есть). Если ты человек, далёкий от политики, погружённый в свои обычные дела и заботы, интересующийся старинной литературой, архитектурой южного побережья или выращиванием котиков, тебе не составит труда поверить в справедливый мир, в котором ты будешь чувствовать себя вполне уютно. На неудобные факты, в конце концов, можно просто закрывать глаза.

Поистине незнание есть благо. Но что делать тем, кто не может его себе позволить? Конкретнее: что делать ей?

Очень кстати постучался гвардеец с посланием от государя. Его величество не приказывал, а просил супругу явиться к нему – уже хороший знак. Герцогиня позвала горничных и велела подготовить её. Раз муж не пришёл к ней сам и не позвал к себе через служанку, а отправил целого гвардейца, значит, к нему надлежало являться в соответствии с протоколом и этикетом, то есть при полном параде. Придворный туалет мог занять и три, и четыре часа, но на этот раз (Лалла к счастью всё понимала без слов и распоряжалась помощницами уверенно и твёрдо) уложились всего в час: сделали и достойную причёску, и лёгкий макияж, и облачили в церемониальное платье. Нести его на себе было нелёгким делом и особым искусством, требовало навыков – метровый шлейф должен был ложиться как надо, не цепляться за мебель на поворотах, длинные рукава драпировались крупными складками, и размахивать ими не следовало, а пальцы под кружевами следовало держать всегда изящно.

В этом пути её сопровождали три придворные дамы из числа дочерей её вассалов, а также Лалла и Валада, но все эти дамы остались за дверями большого императорского кабинета – великолепной залы, где проводились императорские Малые советы. Когда створки дверей замкнулись за её спиной, и герцогиня поплыла вперёд, готовясь изящно обогнуть огромный старинный стол, инкрустированный серебром и костью (за этим монстром когда-то заседали дворяне, служившие ещё прадеду нынешнего государя), она уже вполне успокоилась, достигла того уровня душевного равновесия, когда и смертельный удар выдержишь, не дрогнув лицом, лишь любезно улыбаясь.

Муж ждал её на залитом солнечными лучами возвышении, у парадного кресла (обычно он совещался, сидя внизу, у стола, но и сюда, бывало, восходил, когда совет предстояло проводить в расширенном составе) и был он почти один. Ну, то есть в зале присутствовали кроме двух пажей ещё адъютант, младший секретарь и Немрад Магнер собственной персоной. Возможно, был и ещё кто-то – Рудена не присматривалась. Она опустилась в глубоком реверансе, но супруг не дал ей исполнить балетное па до конца – дал знак подняться.

– Подойди, – велел он. Даже подал ей руку. Подтянул к себе поближе. – Ты ведь понимаешь, что значат бумаги, которые ты мне передала?

– Допускаю, что не вполне.

– Сказал бы, что наигранная скромность тебе не идёт. Ты всё прекрасно понимаешь. Тогда почему не принесла мне первое же письмо, попавшее тебе в руки? Зачем копила их?

– Мне представлялось, что одна такая бумага – это сродни сплетне. Нет смысла беспокоить сплетнями кого-либо, кроме скучающих дам.

– Ты ошибаешься. Даже одного такого сомнения, – он протянул руку, и адъютант поспешил вложить ему в руку листок, – достаточно, чтобы начать расследование. Мне ли объяснять, что такое политические схватки, по каким крупицам иной раз приходится делать выводы. Ладно, допустим. Немрад сказал, что ты сообщила ему о документах, но не отдала их. Почему?

– Я не планировала начинать политическую схватку.

– Но документы собирала.

– Чтоб отдать их вам, супруг мой. – Рудена медленно начинала злиться. А теперь ещё и почувствовала, что не стоит скрывать своё раздражение. Пусть видит то, что есть.

– Ладно. Я не буду спорить. – Он наклонился вперёд, и она снова ощутила аромат его парфюма. Запах кожи почти пропал. – Я не имею к тебе никаких политических вопросов, моя дорогая. И других тоже не имею. Но хочу сообщить, что Сурийна наказана не будет и останется здесь. – Рудена вздрогнула всем телом. – Я не хочу, чтоб ты предпринимала что-либо против неё в связи с этим делом или как-то ещё вмешивалась. Таково моё решение. Ты поняла?