Текст книги "КГБ в 1991 году"

Автор книги: Василий Сойма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

– Михаил Сергеевич, – сказал окрыленный Полозков, – ваши последние выступления вселили уверенность в партийных коллективах… Теперь, Михаил Сергеевич, вы прочно срослись с консерваторами…

Правда, Пихоя, не скрывавший своих симпатий к Ельцину, назвал слова Полозкова о сращивании Горбачева с консерваторами сомнительным комплиментом.

Перетягивание каната продолжалось. С переменным успехом. С обменом обвинениями. С неприязнью, перераставшей в открытую вражду.

9 марта Ельцин выступил в Доме кино. Речь длилась 25 минут, восторженные сторонники подсчитали, что она прерывалась бурными овациями 20 раз.

Какие вопросы поднимал, к чему призывал? Главная тема – угроза коммунистического реванша. Призывал своих сторонников переходить в наступление, объявить войну руководству страны, «которое ведет нас в болото».

– Пришло время создавать на базе «ДемРоссии» мощную политическую партию, – ставил он первоочередную задачу. – Мы видим, как на глазах организовывается КПСС. Мы должны понять: они идут организованным фронтом.

Заявил, что март и в целом весь 1991 год будет решающим:

– Или демократию задушат, или мы, демократы, не только выживем, но и обязательно победим в этом году.

В наэлектризованный зал летели его тяжеловесные, как кирпичи, слова:

– Нас обвиняют в развале Союза. Кто развалил Союз, кто оттолкнул семь республик? Демократы? Российский парламент? Его руководство? Российское правительство? Семь республик из Союза вытолкнул президент со своей политикой.

И с нажимом, с натиском:

– Нам не нужен Союз в таком виде, в котором существует сейчас. Нам не нужен такой центр – огромный, бюрократический. Нам не нужны министерства, нам не нужна вся эта бюрократическая крупная машина, которая жестко все диктует сверху вниз уже семьдесят с лишним лет. Мы должны от этого избавиться…

Уличил Горбачева во лжи:

– Сегодня напечатан проект Союзного договора. В очередной раз, выступая на сессии Верховного Совета Союза, президент обманул, когда сказал, что на девять десятых это все согласовано. Со стороны России руководитель рабочей группы Хасбулатов не подписал. Горбачев обманывает народ и демократию…

В зале возгласы негодования.

– Вы понимаете, – прикидывался оратор наивным простачком из уральской глубинки, – мы по своей искренности, может, это громко сказано, считали, что политика нравственна. Ничего там нравственного нет. У них политика безнравственная, она грязная, эта политика! И, может быть, кое в чем нам тоже пора, как шахтерам, засучить рукава и уже кулаки поднимать.

Изложил свою позицию:

– Я за то, чтобы президента избирали всенародно. Это я говорил и перед выборами. Но я за то, чтобы тогда вся структура власти была таким же образом подкреплена народом. То есть тогда бы все председатели Советов избирались всенародно.

И в заключение:

– Во-первых, тогда туда предателей не пропустят, народ их видит насквозь. Во-вторых, это будет сильная исполнительная и законодательная власть на местах. Мы будем знать, через кого действовать.

В стане Горбачева не обратить внимания на такие возмутительные пассажи не могли. Кто-то даже вспомнил слова Екатерины II об авторе книги «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищеве: «Да он бунтовщик хуже Пугачева!».

Прокомментировать поручили председателю Верховного Совета СССР А.И. Лукьянову. Анатолий Иванович слыл более образованным и начитанным, нежели его однокурсник по университету Горбачев. Вечером того же дня Лукьянов появился в новостной телепрограмме «Время». Сказал, что выступление Ельцина в Доме кино направлено на конфронтацию, на возбуждение народа против законно избранных органов власти.

10 марта в Москве состоялся многочисленный митинг «в поддержку Ельцина, шахтеров, суверенитета России».

Истины ради следует отметить, что тогда Горбачев санкционировал два важных решения. На совещании 10 марта он дал резко отрицательную оценку телевидению. «Наполнить эфир нашими точками зрения», – потребовал он. «Выиграть референдум и российский Съезд» – вот главная задача.

С целью жесткого контролирования телевидения 14 марта парторганизация Гостелерадио СССР была преобразована в Московскую партийную организацию Всесоюзной телерадиовещательной компании на правах райкома КПСС.

На следующий день он согласился с мерами противодействия подстрекательской деятельности западных радиостанций, вещавших на русском языке на СССР. Меры были разработаны в идеологическом и международном отделах ЦК.

Но время было упущено. И пользы от этих запоздалых мер – никакой. Как и от ввода в Москву войск накануне начала работы внеочередного III Съезда народных депутатов России. В знак протеста съезд, открывшийся 28 марта, отказался начать свою работу, депутаты покинули зал заседаний. И союзный центр дрогнул – войска были выведены с улиц столицы.

Вот как описывает В.И. Воротников в своем дневнике второй день работы съезда. «Особенно сильно разгорелись страсти в связи с недавним выступлением заместителя председателя Верховного Совета С.П. Горячевой. Она от имени шести депутатов обратилась с заявлением, в котором выражалось недоверие Ельцину и требование о его отставке.

Многие депутаты из “ДемРоссии” буквально взрывали съезд. На пресловутую “шестерку” обрушились потоки брани, оскорблений. Как они посмели?! Это предатели! Враги! И так далее. Попытки Горячевой, других членов этой группы объяснить, обосновать свои позиции встречались криком, скандированием. Им просто не давали говорить. Эта обстановка меня буквально потрясла! Что я могу и должен делать?»

Провал для Горбачева был полный. «Выиграть» внеочередной III Съезд народных депутатов РСФСР не получилось. Ельцина не удалось ни сместить с поста председателя Верховного Совета РСФСР, чтобы закрыть путь к президентству, ни отклонить саму идею введения в России президентского поста.

Борис Минаев, биограф Ельцина, издавший в 2010 году книгу о нем в серии «ЖЗЛ», заметил: когда говорят о 1991-м, то вспоминают всегда август и декабрь, ГКЧП и Беловежскую Пущу. Но, утверждает он, ключевыми месяцами того года были январь – март. Именно в январе – марте 1991 года, задолго до путча, Ельцин переиграл своих противников. Безусловно, соглашается ельцинский биограф, свою роль сыграло и то, что сам Горбачев всегда был противником любых силовых действий, но при этом раз за разом шел за ситуацией, действовал по воле обстоятельств, не в состоянии был выработать собственный сценарий.

КПСС: новый статус

10 апреля 1991 года Министерство юстиции СССР зарегистрировало КПСС в качестве общественной организации. Могло ли безропотно смириться оскорбленное консервативное крыло ее руководства с новым статусом, приравненным к обществу филателистов, после многих десятилетий в роли «ума, чести и совести эпохи», «руководящей и направляющей силы общества»?

Ответ – в письме А.Н. Яковлева Горбачеву. Дата – 18 апреля. «Все говорит за то, что партия перерождается на сталинистской основе, – предупреждал генсека “архитектор перестройки”. – Это стопроцентная гарантия катастрофы. Насколько я осведомлен, да и диагноз диктует такой прогноз, готовится государственный переворот справа».

Осведомленный «посол беды», как позднее назовет его председатель КГБ Крючков, пугал: «Наступит нечто подобное неофашистскому режиму. До сих пор только общее великое дело, личное доверие и лояльность к вам удерживали меня… Эскалация кампании унижения снимает с меня морально-этические обязательства… Вот почему я буду искать достойные формы борьбы с нарождающимся новым фашизмом».

Яковлевское письмо некоторые историки новейшего времени называют доносом на ту часть партийного руководства, которая намеревалась вернуть партии ее руководящую и направляющую роль.

«Идеолог партии», «архитектор перестройки», «отец гласности», «серый кардинал», «посол беды»… Это все про него – Александра Николаевича Яковлева, члена Политбюро ЦК КПСС в 1987–1990, секретаря ЦК КПСС в 1986–1990 годах.

Это тот самый А.Н. Яковлев, который в августе 1968 года во время политического кризиса в Чехословакии выезжал туда для пропагандистского обеспечения ввода советских войск и создания нового рабоче-крестьянского правительства, а на XXVIII съезде КПСС в июле 1990 года каялся: «Я был в 68-м в Чехословакии, восстанавливал, так сказать, основы социализма, и мне до сих пор очень неловко за эту миссию» (XXVIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. М., 1991. С. 616).

В апреле 1991 года А.Н. Яковлев занимал должность старшего советника президента СССР М.С. Горбачева.

В начале этой книги уже упоминалось о том, что КГБ подозревал Яковлева в связях с иностранными разведками. Думаю, следует рассказать об этом подробнее.

Первым публично объявил об этом председатель КГБ Крючков. «Начиная с 1989 года, – читаем в его книге "Личное дело”, – в Комитет госбезопасности стала поступать крайне тревожная информация, указывавшая на связи Яковлева с американскими спецслужбами. Впервые подобные сведения были получены еще в 1960 году. Тогда Яковлев с группой советских стажеров, в числе которых был и небезызвестный ныне О. Калугин, в течение одного года стажировался в США в Колумбийском университете».

Крючков далее пишет о том, как Яковлев пошел на несанкционированный контакт с американцами. Затем о периоде, когда Яковлев работал советским послом в Канаде и о мнении канадцев насчет перспективности продолжения с ним тесных контактов.

После 1989 года, отмечает Крючков, он доложил эту информацию лично Горбачеву, которая произвела на генсека тягостное впечатление. К тому времени он уже прочно связал свою судьбу с Яковлевым, а тут вдруг такой материал…

«В 1990 году, – продолжает Крючков, – Комитет госбезопасности как по линии разведки, так и по линии контрразведки получил из нескольких разных (причем оценивавшихся как надежные) источников крайне настораживающую информацию в отношении Яковлева. Смысл донесений сводился к тому, что, по оценкам спецслужб, Яковлев занимает выгодные для Запада позиции, надежно противостоит “консервативным” силам в Советском Союзе и что на него можно твердо рассчитывать в любой ситуации».

Дальше – больше. Крючков пишет, что одному американскому представителю было поручено провести с Яковлевым соответствующую беседу и прямо заявить, что от него ждут большего: «Профессионалы хорошо знают, что такого рода указания даются тем, кто уже дал согласие работать на спецслужбы, но затем в силу каких-то причин либо уклоняется от выполнения заданий, либо не проявляет должной активности. Именно поэтому информация была расценена нами как весьма серьезная, тем более, что она хорошо укладывалась в линию поведения Яковлева, соответствовала его практическим делам».

Крючков самостоятельно предпринимать какие-либо меры проверочного характера не мог – поскольку речь шла о члене Политбюро, секретаре ЦК. И доложил обо всем Горбачеву. Тот, по словам Крючкова, был в полном смятении. Потом у него вырвалось: «Неужели это Колумбийский университет, неужели это старое?!»

Крючков предложил провести контрольную проверку. И что услышал в ответ? «Михаил Сергеевич, как всегда в таких случаях, начал искать не решение возникшей проблемы, а думать, как уйти от нее». И процитировал слова Горбачева: «Возможно, с тех пор Яковлев вообще ничего для них не делал, сам видишь, они недовольны его работой, поэтому и хотят, чтобы он ее активизировал».

И посоветовал Крючкову самому поговорить напрямую с Яковлевым. Что тот и сделал. «Вид у Яковлева был неважнецкий, он был явно растерян и ничего не мог выдавить из себя в ответ, только тяжело вздыхал», – вспоминал Крючков.

По его словам, он доложил об этом разговоре Горбачеву. Но в ответ – никакой реакции. Спустя некоторое время, когда Крючков спросил, что все-таки делать, Горбачев сказал, чтобы поговорил еще раз. Крючков поручение выполнил, но ничего вразумительного не услышал. Доложил Горбачеву, но он тоже промолчал. На том все и закончилось.

Но имело продолжение после ареста Крючкова в августе 1991 года и замены руководящего состава КГБ. В его мемуарах есть такие строки: «Не знаю, были ли в процессе этого разгрома уничтожены материалы на Яковлева…»

После освобождения из-под стражи Крючков 13 февраля 1993 года опубликовал в газете «Советская Россия» статью «Посол беды» о Яковлеве. Публикация вызвала большой резонанс, и группа депутатов обратилась в Генеральную прокуратуру России с запросом по поводу изложенных фактов. Вот что написал Крючков в своих мемуарах о результатах проверки: «…были получены какие-то сведения о том, что в Комитете госбезопасности находились материалы о несанкционированных контактах Яковлева с американцами во время пребывания его на стажировке в Колумбийском университете в 1959 году. Далее в Комитет госбезопасности также поступали материалы, которые давали повод судить о недозволенных действиях Яковлева, но все это не нашло подтверждения, и потому прокуратура эту проверку прекратила».

«Позже, – пишет далее Крючков, – из печати мне стало известно, что 13 июня 1993 года Генеральная прокуратура Российской Федерации вынесла постановление о прекращении уголовного дела по фактам, изложенным в показаниях бывшего председателя КГБ В.А. Крючкова в статье “Посол беды” в газете “Советская Россия” от 13 февраля 1993 года о недопустимых с точки зрения безопасности государства контактах Яковлева с представителями западных стран. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления».

С другой формулировкой – «за отсутствием события» – было прекращено дело в связи с заявлением А.Н. Яковлева о том, что КГБ готовил его убийство в автомобильной катастрофе. Такое сенсационное заявление Яковлев сделал во время дачи свидетельских показаний по «делу КПСС» в Конституционном суде.

«О готовящемся покушении его якобы предупредил какой-то генерал, – пишет в своих воспоминаниях Крючков, – после чего Александр Николаевич будто бы бросил мне решительный вызов: “Учти, Крючков, я написал письма, и в случае моей гибели произойдет разоблачение!”»

В то время Крючков находился в «Матросской Тишине» и обратился к Генеральному прокурору с просьбой провести официальное расследование заявления Яковлева. Оно не нашло подтверждения.

СМИ тогда вволю поиздевались над амбициями и упорством обоих. Вроде бы серьезные люди, крупные государственные деятели, а вцепились друг в друга, сводя какие-то свои счеты.

Сегодня к этой истории, занимавшей четверть века назад умы просвещенных демократов и простых обывателей, добавить нечего. За прошедшие два с половиной десятилетия не появилось ни одного, даже самого маленького штришка, который помог бы прояснить картину. Молчат все «тайнописцы» постсоветского времени.

Но хроника тех смутных лет была бы неполной без хотя бы краткого, беспристрастного упоминания об этом эпизоде. Он ведь был, был! И отражает те непростые нравы, когда все были против всех, а те и другие доказывали свою правду.

Между тем приближалось 24 апреля 1991 года – день открытия объединенного пленума ЦК и ЦКК КПСС.

Время было неспокойное. Шахтерские забастовки, угля не хватало, начала останавливаться металлургия. В Москве демократы во главе с Ельциным выводили на улицы сотни тысяч людей и готовились к намеченным на 12 июня президентским выборам. В начале апреля были резко повышены цены, но полки магазинов все равно пустовали. СМИ вышли из-под партийного контроля, счет сдававших партбилеты шел на сотни тысяч. Среди оставшихся в партии росло недовольство Горбачевым – «перестройка превратилась в антикоммунистическую контрреволюцию». Все громче звучали призывы о смене лидера.

Эти настроения сильно проявились на встрече партийных руководителей городов-героев РСФСР, Украины, Белоруссии. Она проходила 16 апреля в Смоленске. Официальным поводом была подготовка к 50-летию начала Великой Отечественной войны. Обеспокоенные положением дел в стране, участники встречи призывали к чрезвычайным мерам спасения Родины.

На обсуждение пленума ЦК КПСС был вынесен вопрос о положении в стране и путях вывода экономики из кризиса. Доклад делал Горбачев. И уже с самого начала работы пленума подтверждались прогнозы, изложенные А.Н. Яковлевым в письме Горбачеву, направленном ему за три дня до пленума.

Такой зубодробительной критики в свой адрес, которая началась на второй день работы пленума, Михаил Сергеевич еще не слышал, хотя уже привык к резкому осуждению проводимого им курса. «Со страной сделали то, что не смогли сделать враги» – было не самым страшным. Звучали формулировки и похлеще. Дело дошло до того, что Горбачев поставил вопрос о своей отставке.

«Партия утратила бдительность, – сказал глава правительства Павлов. – Кабинет министров предлагает немедленно ввести чрезвычайное положение на транспорте, в отраслях топливно-энергетического комплекса, металлургии. При необходимости ЧП должен вводиться и в отдельных регионах страны. Особый режим деятельности должен быть введен и в банковской системе».

На пленуме собирался выступить один из создателей ракетно-ядерного щита СССР, куратор военно-промышленного комплекса, секретарь ЦК КПСС О.Д. Бакланов. После ареста в августе 1991 года во время обыска у него обнаружили текст речи, подготовленной для выступления на том пленуме. Кстати, с пленума он вышел уже не в статусе секретаря ЦК.

«Иллюзорными выглядят сегодня представления о том, – намеревался сказать он, – что военной угрозы извне нашему народу не существует. Нами и так сделаны колоссальные односторонние сокращения Вооруженных Сил, производства вооружения и военной техники, ведения научных и конструкторских работ в области обороны. Достигнутый в 70-е годы с огромным напряжением сил и средств народа военный паритет сегодня разрушен, и мы живем практически под диктовку США, которые стали фактически безраздельным властелином стран и народов, мировым жандармом.

Дальше отступать нельзя. Коварными заблуждениями дилетантов являются навязываемые народу представления о якобы безграничных возможностях военно-промышленного комплекса…

Основным условием антикризисной программы должно быть немедленное приостановление всех республиканских и региональных законов, принятых после 1985 года… восстановление целостности СССР “в границах 1985 года”, создание Комитета национального спасения с чрезвычайными полномочиями, вплоть до введения военного положения в стране.

Чрезвычайные меры могут быть осуществлены лишь чрезвычайной политической властью, которая имеет разветвленную структуру, пронизывающую все слои общества, все сферы народного хозяйства.

Такой властью может быть лишь КПСС, пусть обескровленная, отлученная от рычагов управления, но сохраняющая в себе вертикальные структуры, а значит, способность и возможность управлять на основе железной дисциплины ее членов…» Вадим Андреевич Медведев, в апреле 1991 года занимавший должность старшего советника президента Горбачева, в прошлом член Политбюро и секретарь ЦК, ведавший идеологическими вопросами, утешал Горбачева, что атака на него была не спонтанной, а организованной.

«Началось все с выступления Полозкова, – делится он своими впечатлениями, – а затем критика Горбачева приобрела разнузданный характер. Предел терпению наступил во время речи секретаря Кемеровского обкома партии. Горбачев подал реплику: “Хватит. После вашего выступления я выскажусь по этому вопросу”. Он вышел на трибуну и внешне спокойно произнес буквально несколько фраз, наполненных глубоким внутренним напряжением, смысл которых сводился к тому, что в обстановке такого отношения к Генеральному секретарю он не может дальше выполнять эти функции. Поэтому предлагает прекратить прения и заявляет об отставке.

Зал оказался в состоянии оцепенения. Объявляется перерыв. Стали собираться группами – где-то военные, где-то по республикам и областям.

Минут через десять зашел в комнату президиума. Там собрались члены Политбюро и секретари. Был и Горбачев. Кто-то стал уговаривать генсека отказаться от заявления. Но он стоял на своем, заметив при этом, что и в составе Политбюро нет единой позиции: “В таких условиях работать нельзя, и я настаиваю на том, чтобы заявление об отставке было рассмотрено”.

Большинство высказалось за то, чтобы обсуждение не развертывать, а в отношении голосования мнения разошлись. Генсек заявил: “Я высказал свою позицию, а вы тут решайте", – и удалился. Началось вроде бы официальное заседание Политбюро под руководством Ивашко. Я, естественно, вышел (в это время я не занимал какого-либо поста в партии, а в работе пленума принимал участие как народный депутат от КПСС) и лишь потом узнал, что приняли “соломоново решение” – поставить на голосование вопрос не о самом вотуме доверия генсеку, а о том, обсуждать этот вопрос или снять его.

В кулуарах пленума все бурлило. Более 70 членов ЦК поставили свои подписи под заявлением, составленным Вольским, в котором высказывалось категорическое возражение против отставки генсека. Констатировалось, что ЦК в данном составе не в состоянии руководить партией, и выдвигалось требование о созыве нового съезда партии. Я уверен, что подписей под заявлением оказалось бы значительно больше, если бы все знали о нем.

Заявление не было оглашено на пленуме, поскольку сразу же после окончания перерыва проголосовали предложение Политбюро о снятии вопроса об отставке генсека с обсуждения. Оно было принято подавляющим большинством при 13-ти, по-моему, воздержавшихся. Знакомая ситуация – шумная критика, а при голосовании – в кусты».

«Видимо, они держали совет ночью, – вспоминал позднее Горбачев в своих мемуарах, – и на другой день обойма ораторов, распаляя зал, насела на генсека. Особенно резко, даже грубо выступил Гуренко, заявивший: “Со страной сделали то, что не смогли сделать враги”. Он потребовал “законодательно закрепить за КПСС статус правящей партии”, восстановить прежнюю систему расстановки руководящих кадров, контроль партии над средствами массовой информации. Трудно было поверить, что можно в такой степени быть рабом предрассудков и оторваться от жизни.

Не отстали от него Прокофьев, Гидаспов, Малофеев. Первый секретарь Компартии Белоруссии прямо потребовал от президента ввести чрезвычайное положение. Собственно говоря, к этому вели и другие критики генсека: пусть он либо вводит ЧП, либо уходит. После самого жесткого из таких выступлений – кажется, это был Зайцев из Кузбасса – я взял слово. Сказал: хватит демагогии, ухожу в отставку.

У меня спрашивали, было такое решение принято под влиянием импульса, раздражения и досады, вызванных нападками на генсека, или это был заранее взвешенный, обдуманный “на холодную голову” тактический шаг? Как ни странно, в какой-то мере верно и то и другое. Конечно, не обошлось без эмоций, возникло желание сразу же покончить с этим. А с другой стороны, повлияло и то, что я заранее не исключал такой развязки, был готов к ней. Что ж, подумалось тогда, вероятно, настал “момент истины”, когда надо отбросить колебания и принимать решение».

Что же такого, возмутившего генсека, сказал первый секретарь ЦК Компартии РСФСР Иван Полозков? «Я не могу понять, Михаил Сергеевич, как, взявшись за такое большое, доброе и ответственное дело перестройки, вы могли выпустить штурвал из рук?».

А первый секретарь Кемеровского обкома А. Зайцев, выступление которого вывело из себя генсека? «Михаил Сергеевич, я бы хотел сказать, почему все-таки шахтеры добиваются вашей отставки. Наверное, интересный вопрос. Это, я думаю, у них профессиональное. Когда в шахте авария, то они оперативно, в чрезвычайном режиме, при четкой дисциплине ее ликвидируют, зная, что, если они этого не сделают, – дальше взрыв, катастрофа. И видя, что страна сегодня в аварийном состоянии, а вы мер не принимаете, они требуют другого лидера, который не допустил бы этой катастрофы».

Масла в огонь подлил машинист электровоза из Иркутска Сапачев: «Руководство страны ведет страну на красный свет. Криками исходят пассажиры, а в это время машинист, как глухарь, токует: все хорошо, верной дорогой едем, товарищи. Втайне от народа перевели стрелки, перестроечный поезд пошел не по тому пути, куда были куплены билеты в 1985 году».

Участники пленума шептались: «А кто придет вместо него? Этот кемеровский секретарь?» К тому же многие понимали: снять Горбачева пленум не может. На XXVIII съезде в июле 1990 года он под предлогом демократизации провел изменения в уставе партии, чтобы генсека избирал съезд.

Вот как это изложил Горбачев: «Меня стали уговаривать взять свое заявление обратно. Я отказался и ушел в свой кабинет. В Политбюро продолжались дебаты. Тем временем в зале вокруг Вольского, Лациса, Бакатина, Грачева и ряда других товарищей стали собираться многие члены ЦК, выражавшие категорическое несогласие с нападками на Горбачева, бывшие решительно против его отставки. Таких набралось, кажется, 72 человека. Они составили заявление, в котором речь шла о том, что ЦК в данном составе не в состоянии руководить партией, выдвигалось требование созвать новый съезд КПСС.

Спустя полтора часа Пленум по предложению Политбюро подавляющим большинством голосов (13 – против и 14 воздержавшихся) решил снять с рассмотрения выдвинутое мной предложение об отставке с поста Генерального секретаря ЦК КПСС».

После пленума родилась легенда о «заговоре секретарей» – якобы руководители местных парторганизаций хотели снять Горбачева. Другие считают: заговора не было, просто впервые недовольство Горбачевым вылилось наружу. По некоторым деталям становится ясно, что как раз после этого пленума секретари обкомов начали обсуждать необходимость замены генсека и подбирать ему замену, надеясь осенью 1991 года провести внеочередной съезд партии.

Впрочем, дебаты вокруг вопроса об отставке Горбачева возникали на пленумах Московского городского и Ленинградского областного комитетов КПСС. Их руководители Прокофьев и Гидаспов сами этот вопрос прямо не ставили, но объясняли так: все идет «снизу», отражает настрой рядовых коммунистов, ничего не поделаешь.

Называлось даже имя возможного преемника Горбачева на посту генсека. Им мог стать председатель Верховного Совета СССР А.И. Лукьянов. Однако августовские события 1991 года, приведшие к запрету КПСС, спутали все планы.