Текст книги "КГБ в 1991 году"

Автор книги: Василий Сойма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

Одни сутки генерала Шебаршина

Леонид Васильевич Шебаршин – единственный за всю историю Лубянки ее глава, продержавшийся в этой должности только одни сутки. В своем дневнике он подробно описал, как это происходило. Запись от 22 августа.

«В девять ноль-ноль звонок. Женский голос.

– Вас просят быть в приемной Михаила Сергеевича в двенадцать часов.

– А где это? (Дурацкий, но искренний вопрос.)

Разъясняют».

Дальше Шебаршин пишет, что он поехал на Лубянку, чтобы быть поближе к Кремлю. А там Грушко срочно собрал коллегию.

«Коллективно посыпаем голову пеплом, – передает Шебар-шин царившую там атмосферу, – принимаем заявление коллегии с осуждением заговора…

…Коллегия расходится, захожу к Грушко, докладываю о вызове в приемную президента. Грушко говорит, что утром Михаил Сергеевич позвонил ему из машины и сказал, чтобы мы все работали спокойно (примерно так). И Грушко спокоен, хотя глаза у него запали и лицо потемнело».

В приемной Горбачева полно народу. Шебаршин перечисляет их имена: Силаев, председатель Верховного суда Смоленцев, Баранников, глава МИД СССР Бессмертных, начальник Генштаба Моисеев, председатель Комитета конституционного надзора СССР Алексеев, Примаков, пресс-секретарь Горбачева Игнатенко, Бакатин.

«Вошел президент. Здороваясь, я представился, и он сразу же позвал меня в соседний пустующий зал заседаний.

Разговор очень короткий. “Чего добивался Крючков? Какие указания давались комитету? Знал ли Грушко?” Отвечаю как на духу. Коротко рассказываю о совещании 19-го. “Вот подлец. Я больше всех ему верил, ему и Язову. Вы же это знаете”. Согласно киваю.

– А кто у вас начальник пограничников?

– Калиниченко Илья Яковлевич.

– Как они меня окружили, стерегли. Был приказ стрелять, если кто-то попытается пройти через окружение.

Пытаюсь сказать словечко в защиту Ильи, человека, на мой взгляд, не способного на злодейство. Ведь уже известно, что пограничникам на месте отдавал приказы кто-то из службы охраны».

Горбачев сказал, чтобы Шебаршин написал справку о своих действиях 19–21 августа.

– Пусть такие же справки подготовят и другие зампреды комитета, – добавил президент.

Он произвел на Шебаршина хорошее впечатление. Выглядел великолепно. Оживлен, энергичен, глаза ясные, никаких признаков усталости. Так близко Шебаршин видел его второй раз. Первый был в 1989 году, когда Крючков представил его Горбачеву перед назначением на должность. Тогда он был несколько сумрачен и сух.

«Президент распорядился, чтобы я созвал заместителей председателя КГБ и объявил им, что на меня временно возлагаются обязанности руководителя комитета». Аудиенция длилась от трех до пяти минут. Выходя из комнаты, увидел дружелюбные, даже ласковые улыбки, символические рукопожатия из дальних углов. «На всякий случай», – отмечает Шебаршин в дневнике.

«Собираю заместителей председателя, объявляю указание президента. И здесь сразу же засияли сдержанно-радостные улыбки, по меньшей мере, одна запомнилась отчетливо – открытое лицо ГФ. Титова, который ни в каких событиях участия не принимал, так как был в отпуске». Ему и поручили возглавить комитетскую комиссию по расследованию действий руководства 19–21 августа.

В пятнадцать часов – звонок Горбачева:

– Я подписал указ о вашем назначении временно исполняющим обязанности председателя КГБ. Работайте».

Это назначение многие связывали тогда с тем немаловажным обстоятельством, что Шебаршин не участвовал в действиях ГКЧП. Более того, Крючков даже не посвятил его, в отличие от других своих заместителей, в план готовившейся акции. Почему? Непонятно еще и потому, что Крючков давал ему блестящую оценку: вел себя мужественно в острых ситуациях, не терялся, отличался здравомыслием и интеллектом. Уже тот факт, что Крючков, став председателем КГБ, назначил именно его вместо себя начальником разведки, тоже о многом говорит. Кстати, Шебаршин был первым и единственным профессиональным разведчиком из всех 14 человек, занимавших эту должность в истории советского КГБ.

11 октября 1991 года в интервью газете «Известия» Шебар-шин пытался ответить на этот сложный вопрос. «Об этом можно только догадываться, – сказал он. – Я думаю, по каким-то признакам я не внушал ему доверия. У меня возникали, а в последнее время довольно часто, расхождения с нашим бывшим председателем по оценке ситуации в Советском Союзе, по оценке роли и перспектив КПСС. Наверное, все это Крючков учитывал. Мне кажется, что некоторые мои выступления на совещаниях руководства КГБ не соответствовали концепциям Крючкова. Возможно, этим объясняется, что я не был осведомлен».

Утром 23 августа Шебаршин перебрался в теперь уже бывший кабинет Крючкова. Вчера он понял, что без председательского пульта прямой связи в огромном комплексе зданий обойтись невозможно. Поручил зампреду В.Ф. Лебедеву вылететь в Вильнюс, где сложилась угрожающая обстановка. Отдал распоряжение освободить из Лефортовского следственного изолятора активистку «Демсоюза» Валерию Новодворскую. Толпа требовала выпустить.

На 10.30 назначил совещание руководящего состава. Главный вопрос: как жить дальше? Сразу же пришли к согласию, что надо департизироваться. «Ни одного голоса против, и секретарь парткома Н.И. Назаров – за. Тут же готовится приказ по КГБ – конец партийной организации». В скобках Шебаршин пометил: «“Органы КГБ – это вооруженный отряд партии”, – долбили мы десятками лет, пытались последние три-четыре года делать вид, что и лозунга такого не было, а теперь распрощались с некогда руководящей и организующей силой нашего общества».

Совещание продолжалось. Говорили о необходимости структурной реорганизации, о защите дел и агентуры, об обременительности войск КГБ, вредности резкого сокращения штатов. Между тем не прекращала поступать информация о том, что в городе опечатывают райкомы КПСС и райотделы КГБ, а милиции по-прежнему не видно.

Наконец подошли к наиболее болезненной теме: ответственности руководства КГБ за события 19–21 августа. Решили создать комиссию.

Шебаршин в своих дневниковых записях заключает в скобки большой абзац: «Быка за рога, а точнее, присутствующих за горло берет заместитель председателя КГБ СССР В.А. Поделякин. Напористо, с чувством огромной внутренней убежденности он говорит, что совещание уходит в сторону от самого главного вопроса – о кадрах. Надо вывести из состава коллегии тех, кто активно участвовал в деятельности ГКЧП. Известно, что первый заместитель председателя Г.Е. Агеев давал указание шифроорганам не пропускать телеграммы КГБ РСФСР. Возразить нечего, Агеев не только это указание давал. Да и многие другие чувствуют, что виноваты не виноваты, а отвечать придется. В нашем государстве распространена презумпция, что рыло в пуху у каждого».

Пересказав суть дискуссии, Шебаршин заметил: «Поделякин внес в нее тревожную персональную нотку, проявил открытую принципиальность революционных времен. Пахнуло холодком, как из подвальной двери».

Решили выступить с заявлением, в котором коллегия КГБ отмежевывалась от действий своих руководителей и осуждала их соучастие в путче.

Получив информацию снаружи, что обстановка накаляется и горячие головы не отказались от сумасбродной идеи штурмовать КГБ, решили разойтись. Личный состав получил приказ покинуть здание, опечатав сейфы и двери, остаться на местах лишь начальникам подразделений и заместителям; искать поддержки у московских властей и милиции, оперативную картотеку вывезти на временное хранение за город.

И тут звонок Горбачева:

– Появитесь у меня через полчаса!..

Шебаршин прибыл в Кремль в 14 часов. В приемной сидели Моисеев, Силаев и Бакатин.

Первым вызвали Моисеева. Через полминуты вышел:

– Я больше не заместитель министра обороны и не начальник Генерального штаба.

Пригласили Шебаршина. В комнате, где раньше заседало Политбюро, – Горбачев, Ельцин, главы республик. Горбачев:

– Я назначаю председателем КГБ товарища Бакатина. Отправляйтесь сейчас в комитет и представьте его.

По словам Шебаршина, он испытал такое облегчение, что начал улыбаться:

– Большое спасибо! Сегодня ночью буду спать спокойно.

Горбачев:

– Ну, спать спокойно еще рано.

В дневнике снова скобки, и в них запись: «Пропускаю это мимо ушей и лишь потом начинаю улавливать в этом зловещий оттенок».

В 15 часов Бакатин прибыл на Лубянку. По правую руку усадил Шебаршина. Сделал жест в его сторону:

– Вот и первый заместитель у нас есть..

О себе:

– Я человек не военный. Вот даже воротничок как-то не так застегнут.

И далее:

– Вы, наверное, знаете, что час назад состоялось решение президента СССР и Госсовета о моем назначении председателем КГБ. Кто-нибудь – против? Молчание. Тогда будем считать, что я приступил к своим обязанностям.

«Я попросил собравшихся не поддаваться панике, – вспоминал Бакатин свои первые минуты в председательском кресле на Лубянке, – продолжать работать и вместе с тем провести служебное расследование относительно участия конкретных лиц и подразделений в событиях начала этой недели, не устраивая при этом тотальной чистки. Ответственность должны понести только первые руководители, которые принимали непосредственное участие в подготовке и проведении путча».

О чем говорил еще в своем первом выступлении после назначения на должность председателя КГБ СССР (тезисы по записям Л.В. Шебаршина):

Разведка – это святая святых, на это никто не посягает. Не политизировать, не пугать граждан.

Не нужны общие рассуждения о мохнатой руке империализма. Идеологическая война нас не касается.

Полная департизация. Переход от партийно-государственной к государственной системе. Партий не должно быть ни в одном учреждении. Никаких парткомов.

Самостоятельность отдельных ведомств: погранвойска. Должны профессионалы заниматься своими делами.

Нам обещана защита, чтобы мы могли спокойно реорганизоваться.

Автономность и координация.

Борьбу с коррупцией надо взять на себя, видимо.

М.б., служба антикоррупции?

Войска КГБ: расследование на уровне руководящего состава.

Нужна концепция работы КГБ на республики – информацию каждому президенту.

Уйдет Литва, только лучше будет.

Не втягиваться не в свои дела.

Давать информацию без идеологии.

Наладить инфо для всех президентов.

Заканчивая совещание, сообщил, что в самое ближайшее время встретится с каждым членом коллеги отдельно. Это было последнее заседание коллегии КГБ СССР.

25 августа, в воскресенье, Шебаршин подал Бакатину рапорт. В нем говорилось: «19–21 августа с.г. я оказался не в состоянии дать правильную оценку действий Крючкова и других участников заговора и не сумел правильно ориентировать личный состав Первого главного управления – людей честных, дисциплинированных, преданных Родине…» И далее: «Прошу освободить меня… и уволить…»

Однако его рапорт Бакатин оставил без внимания. Генерал-лейтенант Шебаршин, глубочайший интеллектуал, руководивший внешней разведкой СССР, кроме английского языка, знал еще урду, фарси, хинди, писал остроумные философские сентенции, был полным антиподом сугубому «вну-треннику» Бакатину. Они не могли работать в одной команде, слишком разными были. Впечатления от первых разговоров с новым начальником Шебаршин изложил так: «Абсолютно компетентен даже в тех вопросах, в которых имеет приблизительное представление, абсолютно категоричен, привычно груб».

Впрочем, истины ради, следует отметить, что Бакатин самокритично признавал: да, у него скверный характер. В интервью «Литературной газете» он объяснял, откуда это у него: «Конечно, от обкома у меня осталась нетерпимость к другой точке зрения, неумение выслушать. Ну а грубость – это от стройки».

Жизнь Шебаршина в разведке закончилась 18 сентября 1991 года. 17-го его пригласили на заседание Государственной комиссии по расследованию деятельности КГБ в период так называемого «путча» 19–21 августа. Хотели услышать, чтобы он сказал слово о своей службе.

И он сказал. В постановление комиссии надо записать: «Рекомендовать руководству КГБ СССР в течение переходного периода воздерживаться от структурных изменений и кадровых перемещений». И еще: в недавние времена разведке приходилось отбиваться от партаппарата, теперь же происходят назначения лишь по принципу личного знакомства, иными словами, по протекции.

Он имел в виду случай с выдвижением протеже нового первого зампреда КГБ. Шебаршина задело, что выдвижение осуществлялось без согласования с ним. «Председатель уже побеседовал и остался беседой доволен. Он – за», – сказали Шебаршину.

18-го, узнав, что тот назначен, Шебаршин с огромным трудом пробился по телефону к Бакатину.

– А где же вы были раньше? Я уже приказ подписал, – ответил Бакатин.

Шебаршин ему в ответ: дальше он работать не может и просит его уволить. Бакатин согласился, и Шебаршин сел за новый рапорт.

В нем он написал: «Мне стало известно, что на должность первого заместителя начальника главного управления назначен N. Решение об этом назначении было принято в обход Первого главного управления и его начальника. Вы лично не сочли возможным поинтересоваться моей позицией в этом вопросе, оценкой профессиональной пригодности тов. N.

В прошлом, как Вам известно, существовала практика назначения должностных лиц, в том числе и в ПГУ КГБ, под нажимом аппарата ЦК КПСС или по протекции. В последние годы ценой больших усилий эту практику удалось прекратить. С горечью убеждаюсь, что она возрождается в еще более грубой и оскорбительной форме – на основе личных связей, без учета деловых интересов. Эта практика, уверен, может погубить любые добрые преобразования.

Судя по тону Вашего разговора со мной по телефону 18 сентября с.г., Вы считаете такую ситуацию вполне нормальной. Для меня она неприемлема».

Шебаршин направил рапорт Бакатину, копии – Горбачеву, Ельцину и Степашину.

«Новой эпохе мы не нужны», – с горечью сделал он запись в своем дневнике.

Бакатин объяснил уход Шебаршина тем, что, будучи умным человеком, захотел уйти. В его интервью газете «Комсомольская правда» есть такие строки: «Но заодно решил проверить, сможет ли мне диктовать. Хотя, наверное, заранее догадывался, что не сможет. И зная, чем это кончится, хотел разыграть маленькую сцену: кто начальник разведки и почему без его ведома ему назначают заместителей. Я не обязательно должен спрашивать, кого и куда назначать. Разведке свойственна корпоративность. Чужих она не любит. Это мне понятно. Но я специально назначил туда человека со стороны. Честного человека. Шебаршин должен это понять, если хотел остаться, а он попробовал сделать маленький демарш… Плохо или хорошо, но я никогда не останавливался перед теми, кто устраивает демарши. “Не могу работать”. Не можешь, не работай. И без обид».

Впрочем, тогда ходили разговоры, что Шебаршин подал в отставку, зная, что она неизбежна и уже готовилась. На прямой вопрос, заданный ему корреспондентом «Комсомольской правды» (2.10.1991), правда ли это, ответил:

– Не знаю. Может, готовилась, а может, и нет. Во всяком случае, я был поставлен в такую ситуацию, в которой, я считаю, сделал единственно правильный выбор. Со мной обошлись недопустимо грубо, даже оскорбительно. Так с начальником разведки поступать нельзя…

Об отставке ему сказали по телефону:

– Бакатин, видимо, не нашел времени, чтобы позвонить и объявить о своем решении. Кто-то из его секретариата сказал, что есть указ об отставке.

Позднее Бакатин объяснял, что столь быстрый уход Шебар-шина не входил в его планы, но и не был трагедией. Шум, который тогда поднялся в прессе, по словам Бакатина, «приближенной к разведчикам», был реакцией на первый демарш старых кадров шефу-непрофессионалу.

Как сложилась жизнь Шебаршина дальше? Был учредителем и президентом АО «Российская национальная служба экономической безопасности», членом совета директоров ОАО «Мотовилихинские заводы».

С возрастом у него обострились проблемы со здоровьем. 29 марта 2012 года он сделал последнюю запись в дневнике:

«17.15 – отказал левый глаз. 19.00 полностью ослеп». Назавтра покончил жизнь самоубийством в своей московской квартире, выстрелив в себя из наградного пистолета. Похоронили его на Троекуровском кладбище в Москве.

Как проходили назначения

23 августа Горбачев своим указом назначил В.В. Бакатина председателем КГБ СССР – министром СССР. 29 августа Верховный Совет СССР дал согласие на это назначение.

В 1992 году вышла его книга «Избавление от КГБ». Там есть фраза о Союзе: «О нем жалеть не стоит». Пробыл в этой должности 107 дней. Отказался от предложенного Горбачевым звания генерал-полковника.

Почему Горбачев и Ельцин остановили свой выбор именно на нем? Он ведь ни одного дня не работал в КГБ. Родился в Кемеровской области, инженер-строитель, затем в партийных органах Кемеровской области, инспектор ЦК КПСС, в 1985 году выдвинут первым секретарем Кировского обкома КПСС.

В 1988 году неожиданно был назначен министром внутренних дел СССР, в 1990-м столь же неожиданно освобожден от этой должности, которую получил председатель ЦКК КПСС, будущий член ГКЧП Б.К. Пуго.

Бакатин после ухода с поста главы МВД с марта 1990 года был членом Президентского совета СССР, с марта 1991 года – членом Совета безопасности СССР. Занимался вопросами внутренней политики.

В июне 1991 года потерпел поражение на выборах президента РСФСР – занял среди кандидатов последнее место, получив 3,42 % голосов. Был приверженцем либеральных тенденций Горбачева, считал свои воззрения «философией здравого смысла». В период 19–21 августа выступил против ГКЧП, летал в составе российской делегации в Форос за Горбачевым.

Когда Бакатина назначали председателем КГБ, сказал:

– Вы направляете меня в такую организацию, которую, на мой взгляд, вообще надо расформировать.

– Так вот мы вам это и поручим, – отозвался Ельцин, который, как и руководители других республик, присутствовал при назначении.

По словам Бакатина, российский президент предложил включить это в указ. И Горбачев на решении о назначении приписал от руки второй пункт, в котором значилось, что Бакатин должен представить предложения по коренной реорганизации КГБ.

Горбачев обратил на него внимание еще в 1989 году. В декабре, накануне открытия II Съезда народных депутатов СССР, проходил пленум ЦК КПСС. Бакатин тогда был членом ЦК КПСС, министром внутренних дел СССР.

Не сомневаясь, что его «затопают», как признавался он впоследствии, тем не менее, решил выступить с предложением по 6-й статье Конституции СССР. Этот эпизод из его партийно-милицейского прошлого стал для него, как сейчас бы сказали, «минутой славы».

– За все, что происходит, всю ответственность продолжает нести КПСС, – сказал он. – Мне кажется, отсюда надо взглянуть на корни борьбы за отмену статьи шестой. Статья сегодня мешает узаконить реально сложившуюся многопартийность. А мы упорно говорим: нет!..

Зал зашумел, загудел. Выступавший замолчал. Горбачев, ведший пленум, попросил Бакатина продолжать:

– Вы же свое мнение высказываете…

– Да, я высказываю свое мнение, – продолжил Бакатин. – И я считаю, что вопросы не в том, что надо отдавать кому-то политическую власть. Политическая партия, которая не стремится к власти, это – нонсенс, нелепость какая-то. Это не партия. Такого не бывает. Но надо все-таки увидеть, что эта статья и борьба ЦК за ее сохранение работают сегодня не на партию, а против партии. Дает лишние очки нашим политическим противникам. И партия должна была (может быть, здесь мы уже опоздали) давно выступить с такой инициативой – не нужна партии шестая статья! Мы потеряли время. Но все равно сегодня должны рассмотреть этот вопрос. Хуже будет, если его рассмотрит съезд.

Хуже будет.

Однако предложение Бакатина принято не было. Но уже через четыре месяца, в марте 1990 года, пленум ЦК все-таки согласился с отменой 6-й статьи Конституции.

«Партия проиграла», – бесстрастно констатировал в 1999 году Бакатин, тогда член ее высшего коллегиального органа.

Был в его биографии и случай, благодаря которому на министра обратил внимание Ельцин. Речь идет о знаменитом происшествии с Борисом Николаевичем в подмосковном дачном поселке в сентябре 1989 года.

В дневнике члена Политбюро В.И. Воротникова от 28 сентября 1989 года есть такая запись: «Информация Горбачева. В дачном поселке “Успенское” на пост милиции пришел Б.Н. Ельцин, около полуночи, весь мокрый. Согрели его, дали коньяку, вызвали дочь и зятя. Они приехали и увезли его. Б.Н. Ельцин просил не придавать этому факту огласку. Милиция сообщила в МВД. Надо разобраться».

По версии самого Ельцина, он ехал к старому свердловскому другу. «Недалеко от дома отпустил машину. Прошел несколько метров, вдруг сзади появилась другая машина. И… я оказался в реке. Вода была страшно холодная. Судорогой сводило ноги, я еле доплыл до берега, хотя до него несколько метров. От холода меня трясло».

Короче, он добрался до поста охраны и заявил, что это было покушение на его жизнь. Однако уже на другой день позвонил Бакатину и попросил не проводить расследования. Сказал, что отозвал устное заявление.

Поскольку поручение о проведении расследования исходило от Горбачева, Бакатин доложил ему следующее: «В соответствии с Вашим поручением по поводу распространившихся в Москве слухов о якобы имевшей место попытке нападения на депутата Верховного Совета т. Ельцина Б.Н. докладываю.

6 октября заместитель начальника следственного управления ГУВД Мособлисполкома т. Ануфриев А.Т., в производстве которого находится данное уголовное дело, в целях выяснения обстоятельств происшедшего разговаривал с Ельциным Б.Н. по телефону. Тов. Ельцин заявил: “Никакого нападения на меня не было. О том, что случилось, я никогда не заявлял и не сообщал и делать этого не собираюсь. Я и работники милиции не поняли друг друга, когда я вошел в сторожку. Никакого заявления писать не буду, т. к. не вижу в этом логики: не было нападения, следовательно, и нет необходимости письменно излагать то, чего не было на самом деле.

С учетом изложенных обстоятельств уголовное дело подлежит прекращению. Поводом для распространения слухов о якобы имевшем место нападении на т. Ельцина Б.Н. является его заявление, не нашедшее своего подтверждения».

Тем не менее Горбачев решил не скрывать информацию о происшедшем инциденте. О нем Бакатин рассказал на заседании Президиума и на сессии Верховного Совета СССР. Присутствовал и Ельцин.

По словам Бакатина, не найдено подтверждения того, что на Бориса Николаевича было совершено нападение («отпустил машину, шел пешком, его нагнали, надели мешок на голову и сбросили с моста в реку»). Ельцин, которого Горбачев попросил дать объяснение, сказал, что это была шутка: «Это моя частная жизнь. Претензий к МВД у меня нет. Никакого нападения не было. Никаких заявлений я не делал».

Подробностей того, что все-таки там произошло, от Бакатина не дождались. Ни перед выборами Ельцина на президентский пост, когда Бакатин тоже баллотировался в президенты, ни после того, как Ельцин освободил его от должности председателя КГБ.

В августе 1991 года Бакатин отказался входить в состав ГКЧП. Перед первым его заседанием 19 августа в 10 часов утра зашел к Янаеву, чтобы спросить, действительно ли Горбачев болен.

Экс-генпрокурор России В. Степанков приводит в своих воспоминаниях фрагмент из показаний Бакатина на допросе в качестве свидетеля после ареста членов ГКЧП:

«В разговоре Янаев был очень возбужден, курил, ходил по кабинету. Янаев объяснил, что его привезли ночью, два часа уговаривали и он вынужден был подписать документы. С президентом, какой выразился, “полный трибунал”. Когда спросил, как это понимать, он сказал, что президент в полной прострации, не отдает отчета своим действиям, страшно болен. Я еще раз сказал, что не верю этому, что лучше прекратить это безобразие, что я в этом участвовать не буду. Он просил меня остаться, не уходить. Но я ушел, написал заявление о своем отношении к созданию ГКЧП и передал его в тот же день через секретаря в приемную Янаева».

На заседании Конституционного суда России 12 октября 1992 года, будучи допрошенным в качестве свидетеля по «делу КПСС», сказал, что после августа 1991 года стал председателем КГБ «волею какой-то странной судьбы». Ему было поручено осуществить три задачи в этом ведомстве: дезинтеграцию, децентрализацию и деидеологизацию.

– Вы назвали события августа 1991 года авантюрой… Они не имели оснований на успех или по другой причине? – спросил судья Б.С. Эбзеев.

– Не имели оснований на успех, – ответил Бакатин.

– Вы разделяли или разделяете марксистско-ленинскую идеологию? – задал вопрос профессор В.С. Мартемьянов.

Бакатин:

– Я думаю, что могу не отвечать на этот вопрос.

В тот же день, 23 августа 1991 года, Горбачев, кроме Бакатина, произвел еще несколько назначений.

Рассказывает маршал авиации Е.И. Шапошников, назначенный министром обороны СССР:

– 23 августа меня пригласили в Кремль. К Горбачеву. Вхожу. Там, значит, вся «девятка», «9+1». Горбачев довольно сдержанно приказывает: доложите, что вы делали 19–21 августа. Коротко рассказал. «Мы так и думали, – говорит Горбачев. – Предлагаем вам пост министра обороны».

По словам Шапошникова, это было как снег на голову. В общем, немая сцена. Прошло несколько секунд.

– Горбачев повернулся к «девятке»: «Какое мнение?» Ельцин говорит: «Назначить министром!» Горбачев тут же пригласил Моисеева. Говорит: «Шапошников назначен министром обороны, вы поступаете в его распоряжение, должность начальника Генерального штаба передайте генералу Лобову». Моисеев сказал: «Михаил Сергеевич, я подлостей не совершал…» Но Горбачев тут же прекратил разговор. На другой день Моисеев подал рапорт об увольнении из вооруженных сил. Я подписал этот рапорт на имя президента, и президент его уволил…

В день, когда состоялось назначение, Шапошников получил звание маршала авиации (был генерал-полковником авиации) и вышел из КПСС (был членом ЦК КПСС).

Во время августовских событий Шапошников не поддержал ГКЧП, выступил на стороне Ельцина. Заявлял, что готов направить на Кремль эскадрилью бомбардировщиков, чтобы уничтожить засевших там гэкачепистов.

Начальник Генерального штаба генерал армии Михаил Алексеевич Моисеев тоже, как и Шебаршин, пробыл в должности и.о. министра обороны одни сутки. Тщетно пытался доказать Горбачеву, что не совершил никаких противоправных действий. Наоборот, успокаивал звонивших ему Руцкого, Лубенченко, что никакого штурма не будет.

– Я ведь предлагал Кобецу: мы – выводим войска, вы – разбираете баррикады, – рассказывал он журналистам. – Еще не было решения коллегии министерства, а Калинин и Золотов получили команду убрать с площадей технику. Да ведь и трагическая гибель трех молодых москвичей произошла, когда была блокирована колонна техники, которая шла к месту сосредоточения, чтобы покинуть город. Если бы она не была блокирована, вообще бы не было никакого кровопролития…

Моисеева сняли не только с должности и.о. министра обороны, но и с должности начальника Генштаба – первого заместителя министра обороны. Ее он занимал с 1988 года.

Заявлял, что его совесть перед народом чиста. Шифротелеграммы, которые отправлялись в войска, содержали лишь требование сохранить и поддержать порядок, усилить оборону объектов.

В военных кругах тогда ходили слухи о том, что инициатором отстранения Шебаршина и Моисеева был Ельцин. Якобы назвал их в беседе с Горбачевым соучастниками путча. В итоге вроде бы убедил Горбачева, что эти назначения – ошибка, и на следующий день она была исправлена.

Подробности привел сам Ельцин в своей книге «Записки президента». Он позвонил Горбачеву ночью, когда информационные агентства сообщили об этих назначениях и сказал:

– Михаил Сергеевич, что вы делаете? Моисеев – один из организаторов путча. Шебаршин – ближайший человек Крючкова.

Горбачев стал говорить, что, возможно, он не сориентировался, но сейчас уже поздно, во всех газетах опубликован указ, его зачитали по телевидению.

В конце этого телефонного разговора Ельцин сказал:

– Утром буду у вас.

«Утром я приехал к нему, – описал он встречу в книге. – Первое, что я потребовал – сразу же отправить в отставку Моисеева. Горбачев сопротивлялся, но в конце концов был вынужден согласиться, что совершил ошибку. Сказал: “Я подумаю, как это исправить”. “Нет, – говорю, – я не уйду, пока вы при мне этого не сделаете. Приглашайте Моисеева прямо сюда и отправляйте его в отставку”».

И тут разыгралась сцена, которой, наверное, позавидовал бы любой драматург. Как раз в тот день Моисеев дал команду своим сотрудникам уничтожить шифрограммы, подписанные им самим, которые касались путча.

«К счастью, – повествует Ельцин, – один из офицеров, старший лейтенант, которому было дано непосредственное задание уничтожить шифровки, вышел на нашу службу безопасности и сообщил об этом. Мне передали записку с фамилией и номером телефона этого старшего лейтенанта».

Ельцин дал эту записку Горбачеву и сказал:

– Позвоните по этому телефону и просто спросите, чем он занимается в настоящий момент.

«Горбачев в присутствии Моисеева звонит, там отвечают: старший лейтенант такой-то слушает. Горбачев представился и спросил: “Какое указание вы получили сегодня?” – “Я получил указание от Моисеева уничтожить все шифровки, касающиеся августовского путча”. Горбачев повернулся к Моисееву: “Вам еще что-то неясно?”»

Ельцин признался: это он предложил кандидатуру главнокомандующего ВВС Шапошникова на пост министра обороны: «Сколько ни давили на него Язов и его окружение, он не поддался на провокации и сделал все, чтобы военная авиация не принимала участия в перевороте». И кандидатуру Бакатина на пост председателя КГБ предложил тоже Ельцин: «Тем более, перед ним стояла задача разрушить эту страшную систему подавления, которая сохранялась еще со сталинских времен. Это было достаточно неожиданно, но Горбачев согласился».

Когда дошли до МИДа, Ельцин сказал, что Бессмертных выполнял поручения ГКЧП, во все посольства ушли шифровки в поддержку ГКЧП. Ельцин позднее писал, что Козырева тогда сложно было назначать на пост министра иностранных дел Союза, он был к этому не готов. Остановились на фигуре Бориса Панкина, посла в ЧССР. Он был одним из немногих послов, кто в первый же день переворота дал однозначную оценку путчу.

28 августа Горбачев своим указом назначил Б.Д. Панкина министром иностранных дел СССР. Это назначение подлежало утверждению Верховным Советом СССР, но он не утвердил кандидатуру Панкина, и тот фактически исполнял обязанности министра до 19 ноября 1991 года, когда Горбачев своим указом освободил его от этой должности.

Б.Д. Панкин, работая в газете «Комсомольская правда», прошел путь от стажера до главного редактора, затем возглавлял Всесоюзное агентство по охране авторских прав (ВААП), советские дипломатические представительства в Стокгольме и Праге.