Текст книги "КГБ в 1991 году"

Автор книги: Василий Сойма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

Находясь в Праге в должности совпосла, утром 22 августа Панкин сказал коллективу посольства, что ему стыдно за ЦК КПСС, который не поддержал своего генсека в трудные минуты. Поэтому он и его жена выходят из рядов КПСС.

А 28 августа в 11.40 по местному времени позвонил Горбачев и предложил срочно прилететь в Москву, стать министром иностранных дел. Пришлось задержать единственный рейсовый самолет «Аэрофлота», который уже готовился подняться в небо.

В тот же день указом Горбачева министром внутренних дел СССР был назначен В.П. Баранников. 29 августа Верховный Совет СССР дал согласие на это назначение. Баранников сменил в этой должности Б.К. Пуго, покончившего жизнь самоубийством.

Первые самоубийства

…Пуго

По официальной версии, утром 22 августа в своей квартире покончил жизнь самоубийством член ГКЧП, министр внутренних дел СССР Б.К. Пуго. Бывший председатель КГБ Латвийской ССР. Сначала выстрелил в жену, потом в себя. Накануне, 22 августа, предполагался его арест.

По версии О.Д. Бакланова, Пуго застрелили:

– Во всяком случае, 50 на 50 процентов это так…

В.Г. Степанков в своей книге «ГКЧП. 73 часа, которые изменили мир» пишет, что он поручил арестовать министра своему первому заместителю Евгению Лисову. «По рассказам Лисова, в спальне на одной из кроватей он увидел навзничь лежавшего Пуго. Руки его были вытянуты вдоль тела, глаза закрыты, рот и правый висок окровавлены. На прикроватной тумбочке лежал пистолет “вальтер”. Возле другой кровати на полу сидела жена Пуго, Валентина Ивановна. Она была вся залита кровью, лицо багровое, опухшее. Впечатление было такое, что она страшно избита. Экспертиза потом показала, что впечатление это было ошибочным.

Валентина Ивановна ко времени появления группы была еще жива и в сознании. Она реагировала на вопросы, но отвечать не могла и все время делала какие-то жутко медленные, непроизвольные движения головой, руками – словно силилась встать.

Очень быстро приехавшие по нашему вызову врачи констатировали смерть Пуго и, оказав срочную помощь Валентине Ивановне, увезли ее в больницу, где она скончалась после операции».

Степанков завершает эту трагическую историю двумя короткими абзацами: «Следствие установило, что утром 22 августа из пистолета “вальтер”, принадлежавшего Борису Карловичу Пуго, были произведены два выстрела. Оба раза стрелял Пуго: сначала в жену, потом в себя. Медицинские эксперты заключили, что после выстрела он еще жил в течение десяти-двадцати минут».

Из предсмертной записки Пуго:

«Совершил совершенно неожиданную для себя ошибку, равноценную преступлению.

Да, это ошибка, а не убеждения. Знаю теперь, что обманулся в людях, которым очень верил. Страшно, если этот всплеск неразумности отразится на судьбах честных, но оказавшихся в очень трудном положении людей.

Единственное оправдание происшедшему могло бы быть в том, что наши люди сплотились бы, чтобы ушла конфронтация. Только так и должно быть.

Милые Вадик, Элинка, Инна, мама, Володя, Гета, Рая, простите меня. Все это ошибка! Жил я честно – всю жизнь…»

Из записки Валентины Ивановны Пуго, супруги Б.К. Пуго: «Дорогие мои! Жить больше не могу. Не судите нас. Позаботьтесь о деде. Мама».

Слово очевидцу, тогдашнему председателю КГБ РСФСР В. Иваненко, который ездил на задержание:

– Позвонил Баранников: «Мы тут со Степанковым решили, что поедем Янаева брать. Ты поезжай к Ерину, он Пуго занимается, мне неудобно – бывший шеф все-таки…»

Баранников был министром, Ерин – его заместителем.

По словам Иваненко, адрес Пуго был не совсем верный.

Сначала проскочили не на тот этаж. После долгих звонков дверь открыл отец жены Пуго, глубокий старик. Ерин зашел первым:

«Ребята, здесь кровью пахнет!»

– Та страшная картина мне до сих пор снится, – признавался в 1993 году Иваненко. – Пуго лежит на кровати, подушка и спортивный костюм на груди залиты кровью. Он выстрелил в рот буквально перед нашим приходом. Еще полчаса легкие работали. У жены в голове пулевые отверстия, торчат куски мозга. Она в бессознательном состоянии сидит на полу, размазывает руками кровь по полу. Через соседку вызвали их лечащего врача, «скорую», которая фактически была не нужна.

Вернувшись в «Белый дом», Иваненко пошел докладывать Ельцину. Он уже знал, сидел с недовольным видом, мол, упустили.

– Потом я узнал, что кто-то вместо меня успел доложить: в результате неумелых действий Иваненко Пуго застрелился, – возмущался Иваненко.

Прах Пуго и его супруги, кремированных 26 августа, долго не был захоронен. В некоторых публикациях сообщалось, что родственникам на кладбищах отказывали в захоронении урн. Бывшие сослуживцы отвернулись от своего министра.

Из показаний Вадима Борисовича Пуго, сына Б.К. Пуго: «Утром, перед уходом на работу, я зашел к отцу и увидел, что он что-то пишет, сидя за столом. Судя по всему, это была предсмертная записка. Я спросил у отца, увижу ли его сегодня, он ответил: “Да, вечером увидимся”. В коридоре я встретил мать.

Она была в подавленном состоянии, заплаканная…

…Они очень любили друг друга, и я знаю, что мать не смогла бы жить без отца…»

Из воспоминаний Вадима Пуго, сына Б.К. Пуго, опубликованных в газете «День» в августе 1993 года.

«19 августа, – рассказывал он, – у отца по плану заканчивался отпуск – это было известно давно, и все разговоры, будто его специально вызвали в Москву, просто нелепы! Никто его не вызывал. Перед окончанием отпуска он собирался слетать на один день в Ригу – повидаться со своей матерью и братом. Но моя мать, Валентина Ивановна, его отговорила.

Кроме того, и, может, это было решающим, 17 августа произошла загадочная сцена. Кто-то из украинских знакомых родителей устроил на природе небольшой сабантуйчик. Там было 3–4 человека. И все сильно отравились, хотя у каждого было по десять человек охраны. И, тем не менее, слегли. Никто не знал, что и подумать! Мать не могла встать с постели. И они не поехали в Ригу. В результате мать отца и брат приехали в Москву.

Когда они вернулись 18 августа, в воскресенье, в Москву, я встретил их у самолета. Они сошли с трапа – загорелые, радостные. “Поехали на дачу?” – “Поехали!” И все, с охраной, поехали на дачу. Мы в машине сзади: я, жена, дочка, мать и отец, а спереди – охрана.

Отец повернулся ко мне и говорит: “Послезавтра подписание Союзного договора… Какую роль нам Мишель устроит, не знаю”. Все это было сказано в таком доброжелательном, шутливом тоне. Я знал отца – обыгрывать тут глубокий смысл не приходилось.

Приехали на дачу. Занесли чемоданы. Распаковали. Сели ужинать. Я говорю: “Давай, что ли, по рюмке?” И тут телефонный звонок. Звонил Крючков. Отец потом сказал мне: “В Карабахе началась война – двинули танки! Надо быть на работе”.

Я говорю: "Стол накрыт!” А он: “Нет. Все!” – у нас всегда жестко было. “Так по рюмке – и все!” Выпили, и он говорит:

“Все! Вечером увидимся!” И уехал. Больше я его в этот день не видел. Увидел я его только в день перед смертью, потому что он из этих трех дней две ночи ночевал на работе. Обстановка была, сами знаете, какая – то ли полное бездействие, то ли наоборот…»

Из показаний Инны – невестки Б.К. Пуго, жены его сына Вадима:

«В воскресенье, 18 августа, мы прилетели в Москву и сразу поехали на госдачу в поселке “Усово”, куда прибыли около 16 часов. Пуго собирался оставшиеся у него свободные дни провести на даче вместе с приехавшими родственниками.

Однако примерно через десять минут после нашего приезда зазвонил один из телефонов закрытой связи. Я в шутку предложила подойти к телефону и сказать, что Борис Карлович еще не приехал, т. к. мы собирались пообедать и я не хотела, чтобы он уезжал от нас. Он улыбнулся и подошел к телефону.

Я ушла на кухню и не слышала разговор, но через некоторое время он сообщил мне, что обедать не будет, т. к. его срочно вызывают в связи с начавшейся в НКО гражданской войной. Впоследствии мне мой муж сказал, что звонил будто бы Крючков.

Борис Карлович вместе с Валентиной Ивановной быстро собрались и уехали, пообещав вернуться около 20 часов. Однако вечером они не вернулись. 19 августа утором мы уехали с дачи в Москву. В то же утро мы все узнали о государственном перевороте и о том, что в состав ГКЧП входит и наш отец…»

Еще из показаний Инны Пуго:

«21 августа около 22 часов Пуго вместе с женой пришел к нам домой. У нас у всех было плохое настроение, но он своим поведением старался нас развлечь и приободрить. Он смеялся, шутил и очень много рассказывал о своей встрече с Питири-мом. Пуго был очень доволен этой встречей. Они разговаривали с Питиримом об иконах, их живописцах, об их создании.

В этот вечер Пуго сказал нам: “…умный у вас папочка, но оказался дураком, купили за пять копеек”. Кроме того, он сказал, что в Риге жить было лучше, и еще посоветовал нам, чтобы мы не совершали ошибок таких, как он, и не доверяли людям.

Валентине Ивановне он сказал: “Валюш, не расстраивайся. Будет у нас другая жизнь, но будем жить”. А она ему ответила: “Ничего мне в мире не надо, только прижаться к тебе”. Днем Валентина Ивановна несколько раз звонила на работу Борису Карловичу и все спрашивала у него, есть ли в доме оружие. Как я поняла, она думала, что его арестуют на работе, и намеревалась в случае, если с ним что-нибудь случится, покончить с собой. Она так ему по телефону и сказала: “Я без тебя жить не буду, не буду ни минуты”.

Мы в тот вечер все думали, что Пуго придут арестовывать ночью, и мой муж пошел к ним ночевать, чтобы быть в трудную минуту рядом с отцом…»

Из интервью В.Б. Пуго редакции приложения «Досье» к газете «Гласность» (№ 8, 2000):

«У меня нет сомнений, что они это сделали сами. Но у меня есть уверенность, что их к этому принудили.

Отец прилетел в Москву вечером 18 августа из Крыма. Он отдыхал в санатории “Южный” рядом с Форосом, где якобы в заточении находился в период чрезвычайного положения Горбачев. Сейчас известно, что он сам себя полностью изолировал, ожидая, как развернутся события. А в 91-м это была страшная тайна.

Сразу по приезде отец выехал по звонку Крючкова. Я его не видел до 21 августа, когда вечером пришел к нему на работу. Стал спрашивать, что происходит. Он мне сказал:

– Пошли домой. Мне здесь сегодня уже делать нечего. Дома ему было несколько звонков. А ночью отключили оперативную связь, ВЧ и еще один специальный телефон, защищенный даже от ядерного воздействия. Утром не работал и городской телефон. Не смогли отключить только телефон внутренней милицейской связи. По этому телефону утром были звонки. Звонили его замы, в том числе Ерин, который стал потом министром внутренних дел, еще несколько людей. Кто из них своими словами подвел его к самоубийству, я сказать не могу. О содержании этих разговоров знают только в оперативно-техническом управлении КГБ, которое наверняка тогда прослушивало его разговоры.

Утром 22 августа я ушел на работу. Трагические события произошли без меня. Все случилось с 8 до 10 утра, когда дома были только отец, мать и дед.

Почему с самого начала возникли сомнения в самоубийстве? Отца нашли мертвым на кровати, а пистолет лежал на тумбочке довольно далеко от него. Засвидетельствовавшая это фотография обошла весь мир. Степанков и его команда выдвигали тогда разные версии, но все они выглядели неправдоподобно. Я тоже не мог найти объяснение. И только потом 89-летний дед, который после происшедшего на год попал в неврологическую больницу, сказал мне, как было дело. Услышав выстрелы, он вошел в комнату. “Очень испугался, взял из руки Бориса пистолет и положил на тумбочку”.

Все следственные действия тогда проводились без меня. Меня просто не пустили в квартиру. Думаю, что сейчас еще можно восстановить множество важных деталей, объясняющих происшествие. По своему историческому масштабу события августа 1991 года можно приравнять к революции или к развалу Римской империи. Надо это сделать».

В конце интервью имеется сноска: «Мы получили от одного из читателей устную информацию о том, что спецслужбы Украины располагают видеозаписью пребывания Горбачева в Форосе в августе 1991 года. Запись свидетельствует, что “изоляции” бывшего президента СССР на самом деле не было: он пользовался связью, свободно передвигался, плавал в море, общался с моряками и пограничниками и вообще со всеми, кем хотел».

…Ахромеев

Утром 24 августа тело бывшего начальника Генштаба, советника президента СССР Горбачева, Маршала Советского Союза С.Ф. Ахромеева нашли в его служебном кабинете в Кремле.

Д.Т. Язова эта весть достигла в «Матросской Тишине». Назвал смерть Ахромеева нелепой и не поверил в нее:

– Степень участия Ахромеева в августовских событиях была символичной. Слишком много здесь загадочного, Сергея Федоровича отличали мужество и кристальная порядочность.

О.Д. Бакланов тоже в эту версию не верил с самого начала.

– Повесился? И мысли такой не допускаю. Ну и что, если нашли его предсмертную записку? Маршал. Прошел войну. И повесился? Причем вешался два раза. Это нормально? Я знаю его жену, знаю его детей, хорошо знал его самого.

Из материалов следствия:

24 августа 1991 года в 21 час 50 мин. в служебном кабинете № 19 «а» в корпусе I Московского Кремля дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего советником Президента СССР.

Труп находился в сидячем положении под подоконником окна кабинета. Спиной труп опирался на деревянную решетку, закрывающую батарею парового отопления. На трупе была надета форменная одежда Маршала Советского Союза. Повреждений на одежде не было. На шее трупа находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля, охватывающая шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеящей лентой типа “Скотч”. Каких-либо телесных повреждений на трупе, помимо связанных с повешением, не обнаружено.

Обстановка в кабинете во время осмотра нарушена не была, следов какой-либо борьбы не найдено. На рабочем столе в кабинете обнаружены шесть записок, написанных от имени Ахромеева. Все записки рукописные.

В первой, от 24 августа, Ахромеев просит передать записки его семье, а также Маршалу Советского Союза С. Соколову. В письме на имя Соколова излагается просьба к нему и генералу армии Лобову помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни. Письмо датировано 23 августа. В письме своей семье Ахромеев сообщает, что принял решение покончить жизнь самоубийством. Письмо написано 23 августа. В безадресной, датированной 24 августа, записке Ахромеев объясняет мотивы самоубийства: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь мне дают право из жизни уйти. Я боролся до конца».

Записка, в которой Ахромеев простит уплатить долг в столовой и к которой подколота денежная купюра в 50 рублей, также от 24 августа.

И последняя записка: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась – порвался тросик. Собираюсь с силами все повторить вновь».

В пластмассовой урне под столом обнаружены куски синтетического шпагата, схожего с материалом петли.

Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы от 25.08.91 г. признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве Ахромеева путем удавления петлей, при исследовании трупа не обнаружено, как не обнаружено каких-либо телесных повреждений, помимо странгуляци-онной борозды. Установлено, что Ахромеев незадолго до смерти алкоголь не принимал. Почерковедческая экспертиза от 13.09.91 г. подтвердила, что все шесть записок, обнаруженных на столе в кабинете, написаны Ахромеевым…

1 сентября 1991 года газета «Московские новости» опубликовала несколько строк российского генпрокурора Степанкова об Ахромееве: «У нас были к нему вопросы. Но пока не сегодня и не завтра, то есть он не самый “горячий” человек, кто был в нашем списке».

Новость о создании ГКЧП застала Ахромеева в отпуске. Он сразу же вылетел в Москву. Поскольку и.о. президента был Янаев, по собственной инициативе явился к нему и спросил, чем может быть полезен.

Впоследствии Янаев на допросе показал, что он попросил Ахромеева подготовить проект его выступления на Президиуме, а затем на сессии Верховного Совета СССР. «Тема ему была задана следующая: обоснование необходимости всех тех мер, которые были приняты ГКЧП. Он принес мне свой проект в таком виде, какой он имеет сейчас, т. е. машинописный текст и правка от руки. Правка эта самого же Ахромеева. Хочу заметить, что в таком виде я не стал бы использовать этот проект для своего выступления…»

В книге В. Степанкова и Е. Лисова «Кремлевский заговор. Версия следствия» приводится начало представленного Ахро-меевым проекта. Конечно же, маршал никогда не был спичрайтером, и это сказалось на качестве текста.

Интерес представляет другое: правки, внесенные самим Ахромеевым. Он вычеркнул первоначально написанные абзацы. В книге приведены три. Вот они. Их должен был произнести Янаев.

«Сейчас все страшно возбуждены – не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить – с ним все в порядке».

«Еще раз подчеркиваю – это мой друг!»

«Задачи, стоящие перед страной, надо решить любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе и, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу».

Когда в ночь на 22 августа 1991 года Горбачев возвратился из Фороса, то потребовал от всех своих помощников и советников подготовить объяснительные записки, чем они занимались в период с 19 по 21 августа.

Ахромеев тоже взял ручку и придвинул к себе несколько чистых листков писчей бумаги. Вывел: «Президенту СССР товарищу М.С. Горбачеву». Далее следовал такой текст.

Докладываю о степени моего участия в преступных действиях так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (Янаев Г.И., Язов Д.Т. и другие). 6 августа с.г. по Вашему разрешению я убыл в очередной отпуск в военный санаторий в г. Сочи, где находился до 19 августа. До отъезда в санаторий и в санатории до утра 19 августа мне ничего не было известно о подготовке заговора. Никто, даже намеком, мне не говорил о его организации и организаторах, то есть в его подготовке и осуществлении я никак не участвовал.

Утром 19 августа, услышав по телевидению документы указанного «Комитета», я самостоятельно принял решение лететь в Москву, куда и прибыл примерно в 4 часа дня на рейсовом самолете. В 6 часов прибыл в Кремль на свое рабочее место. В 8 часов я встретился с Янаевым Г.И. Сказал ему, что согласен с программой, изложенной «Комитетом» в его обращении к народу, и предложил ему начать работу с ним в качестве советника и.о. Президента СССР. Янаев Г.И. согласился с этим, но, сославшись на занятость, определил время следующей встречи примерно в 12 часов 20 августа. Он сказал, что у «Комитета» не организована информация об обстановке, и хорошо если бы я занялся этим. Утром 20 августа я встретился с Баклановым О.Д., который получил такое же поручение. Решили работать по этому вопросу совместно.

В середине дня Бакланов ОД. и я собрали рабочую группу из представителей ведомств и организовали сбор и анализ обстановки. Практически эта группа подготовила два доклада к 9 вечера 20 августа и к утру 21 августа, которые были рассмотрены на заседании «Комитета».

Кроме того, 21 августа я работал над подготовкой доклада Янаеву Г.И. на Президиуме Верховного Совета СССР. Вечером 20 и утром 21 августа я участвовал в заседаниях «Комитета», точнее, в той его части, которая велась в присутствии приглашенных.

Кроме того, 20 августа примерно в 3 часа дня я встречался в Министерстве обороны с Язовым Д.Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется, и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он просил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генерал-полковнику Ачалову В.А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова в течение трех минут только о составе войск и сроках действий. Я никому никаких вопросов не задавал.

Почему я приехал в Москву по своей инициативе – никто из Сочи меня не вызывал, и начал работать в «Комитете»? Ведь я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, еще раз убедился в этом.

Дело в том, что начиная с 1990 года я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ прямо заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее, связанное с этим разбирательство даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, неубедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было.

Мне понятно, что как Маршал Советского Союза, я нарушил военную присягу и совершил воинское преступление. Не меньшее преступление мной совершено и как советником Президента СССР.

Ничего другого, как нести ответственность за содеянное, мне теперь не осталось.

Маршал Советского Союза Ахромеев С.Ф. 22.08.1991 года.

Нельзя не привести и его письмо, адресованное жене, детям и внукам. Оно дает представление о нравственном облике этого мужественного и честного человека.

Дорогая моя Томуся! Дорогие мои дочери Наташа и Таня! Милые и дорогие Оксана, Сергуня и Ленушка.

Дорогой Георгий!

Пришло время нам расстаться. Я убежден, что так для вас будет легче. Придется пережить две-три страшные недели. Но если мне остаться жить – впереди у нас страшные годы. Не осуждайте меня. Первые дни вы со мной не согласитесь, но позже поймете – я прав.

На Отечество и наш народ я не обижаюсь. Горжусь ими. Всю свою жизнь до последнего вздоха служил им честно. Прошу вас простить меня за все. Всегда для меня был главным долг воина и гражданина. Вы были на втором месте. Но в эти тяжкие дни вы мне оказали такую любовь, уважение и преданность, что я понял могучую силу любви семьи. Сегодня я впервые ставлю долг на первое место перед вами. «Мертвые сраму не имут».

Прошу вас мужественно пережить эти дни. Подбадривайте друг друга. Не дайте повода для злорадства недругам. Помогите матери. Она всю свою жизнь без остатка отдала нам с вами.

Прости меня, дорогая Томуся, что тебя не дождался. Остаюсь твоим, Томуся, мужем; вашим, мои дорогие, отцом и дедушкой.

Прощайте. С.Ф. Ахромеев. 23.8.91 г.

Последняя просьба – письмо передать моей семье. Ахромеев. 9-30 24.08.91 г.

Его хоронили дважды. Тихо, скромно, без воинских почестей. А ведь он был еще и Героем Советского Союза. Первый раз – в парадной форме Маршала Советского Союза. А после того, как в ночь на 2 сентября кто-то раскопал захоронение, похитил маршальский мундир и фуражку, перезахоронили повторно – в обычном темном костюме.