Текст книги "Степан Кольчугин. Книга первая"
Автор книги: Василий Гроссман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
II
Наступила пасха. На три праздничных дня завод останавливался почти целиком. Стояли не только подсобные цехи, но и основные: мелкосортный прокат, рельсопрокатный, плитопрокатный, частично останавливались мартеновские, не работал котельный. Продолжали работать только доменный (задутая домна работала беспрерывно, пока не становилась на капитальный ремонт), воздуходувки и электрическая станция.
Не работала и Заводская шахта. Существовал неизвестно кем установленный хороший обычай: на пасху поднимали из шахты лошадей, и они три дня паслись, праздновали воскресение Христа. Потом их снова опускали на год под землю.
В страстную субботу Степка пошел с матерью в церковь. В темноте к городу шли рабочие, бабы, дети. Степкина мать держала в руке белый узелок, в нем лежал десяток крашеных яиц. Мать глядела на шагавших рядом баб и вздыхала: бабы несли большие узлы с высокими куличами. Возле церкви, на вымощенной плитами площади, стояла огромная толпа. Люди сгрудились вокруг церкви, пробиться внутрь было нельзя. Мать подняла Степку на руки, и он увидел через открытые высокие двери священника в расшитой золотом одежде. Мать шепотом сказала:
– Тяжелый ты какой, – и опустила его на землю.
Она крестилась, слушала торжественное пение и плакала. Эта теплая весенняя ночь, тихое пение, мягкий протяжный голос священника – все говорило о красивой, радостной жизни, жизни, которой она никогда не жила и не будет жить. За спиной гудел завод, иногда его голос заглушал негромкое пение, и тогда ей хотелось протиснуться поближе к священнику, зайти в церковь, спрятаться от страшной, навалившейся на нее тяжести. Но куда там! Народ стоял стеной, и на вершок нельзя было приблизиться к свечам, к освещенному алтарю. А пение было таким красивым, оно звало к смирению и покою. Плачьте, бабы, как будто говорило оно, плачьте, отойдет от сердца. Рядом стояла веселая озорная Нюшка и тоже плакала.
Степка задрал голову и смотрел на звезды. Вот сорвать бы такую звезду и положить ее в ящик с камнями.
Когда на заводе лили шлак, небо становилось серым, звезды бледнели, исчезали и со всех сторон на стоявшую вокруг церкви толпу напирали, точно рассерженные, деревья и дома.
Степка завалился на спину и потерял равновесие. Кто-то ударил его по затылку и громким обычным голосом произнес:
– Не балуйся, огарок.
Несколько человек оглянулись и рассмеялись. Степке стало стыдно, он плаксиво сказал:
– Пойдем, мама, ну их.
Потом он начал думать о квартиранте. Кузьма обещал повести Степку в шахту, показать, как рубают уголь. Хороший человек, что и говорить. Даже мать, которая со всеми людьми сурова, смеется, когда Кузьма начинает шутить и рассказывать.
А народ все подваливал. Люди шли с дальних рудников семьями – впереди отец, освещая путь шахтерской лампочкой, а за ним мать и ребятишки. Хорошо, должно быть, идти степной тропинкой прохладной весенней ночью и, помахивая настоящей шахтерской лампой, освещать себе дорогу…
На первый день праздника разговляться начали с утра. В заводской больнице готовились к пасхе, как в военных госпиталях к сражению: вносили дополнительные койки, приглашали из города врачей и сестер милосердия.
Казаки ездили по улицам, ведущим из города к поселку, на всех углах стояло по два городовых.
Степка с утра ходил по соседям. Всюду на столах стояли куличи, тарелки с мелко нарезанным мясом, блюдо со свиным заливным. Степка сразу же наелся так, что тяжело было дышать.
Он зашел к Афанасию Кузьмичу. Алешка, боясь помять новый клетчатый костюмчик, ел стоя. Степка пощупал материю и спросил:
– Сколько отдали?
– Рубь, – ответил Алешка и отстранил Степкину руку.
У Афанасия Кузьмича были гости: младший сын с женой приехал с Петровского завода, пришел земляк, работавший на генераторе.
На Афанасии Кузьмиче была новая красная рубаха в белых крапинках, подпоясанная черным плетеным шнурком. Играя кистями пояса, он сидел, откинувшись на спинку стула, и поглядывал на гостей. Густая белая бородка его была подстрижена, толстый нос поблескивал.
Это был тот самый Афанасий Кузьмич, которого Степка видел каждый день грязным, сгорбившимся, с серым, запачканным маслом лицом.
«Точно царь или директор», – удивленно думал Степка.
– Наши побьют японца, – говорил Николай, сын Афанасия Кузьмича, – потому… Побьют, одним словом, – сказал он, – наш один казак может из пяти японцев бубны выбить.
Земляк сказал сдавленным голосом:
– На войне не кулаками дерутся, а у японцев пушки американские.
– И пусть американские, – сказал Афанасий Кузьмич, – наша сила – народ, мы силой возьмем. Верно, Николай?
Николай рассмеялся и сказал:
– Нашего брата не берут, кто по шахтам или на заводе работает. Если нас начнут брать, государствия сразу станет.
Все рассмеялись. Потом Афанасий Кузьмич сказал:
– Рассуждая, одним словом, наша работа тоже вроде войны. – Он указал на внука: – Где Григорий? Вот остался сирота. А этого отец где? – спросил он, указывая на Степку. – Сожгли человека в мартеновском цеху.
– Глянь-ка, глянь! – крикнул Николай жене и потянулся к окну.
– Это Степин квартирант, – сказал Алешка.
Николай захохотал.
– Это знаменитый квартирант. Этого квартиранта у нас полиция по всем рудникам ищет.
И, наклонившись к отцу, он шепотом начал что-то рассказывать. Афанасий Кузьмич, вдруг рассердившись, сказал ребятам:
– А ну, молодцы, сходите на двор погулять!
– Он разбойник, верно? – тихо спросил Алешка.
– Молчи только, – ответил Степка.
В это время к дому подошел Кузьма. Он увидел Степку и крикнул:
– Ты где же был? Лошадей из шахты должны качать, ночью подъемник испортился, только отремонтировали.
– И я пойду, – сказал Алешка, схватив Степку за руку.
Кузьма повел их к Заводской шахте самой короткой дорогой, и через несколько минут они уже подходили к надшахтному зданию.
Дети нерешительно вошли под огромный железный навес. Мягкая черная пыль покрывала землю. Все было черно под навесом, и только в тех местах, где железная крыша проржавела, проглядывало, точно ситцевые заплаты на старом тряпье, голубое весеннее небо. Мальчики подошли к стволу шахты. Там, обшитый мокрыми грязными камнями, темнел огромный колодец. Рядом стояли люди и молча смотрели, как медленно, подрагивая, ползет из колодца стальной канат.
– Качают? – спросил Кузьма у коротконогого бородача с огромной головой и толстым туловищем.
– Качают, – хрипло ответил бородач. – Пусть их анафема на тот свет качает! Лошадям, видишь, на пасху отдыхать, а я, значит, хуже лошади – мне пасхи нет…
Красные глаза его слезились, и пахло от него погребом. Алешка крепко держался за Степку. Ему казалось, что Кузьма привел их в разбойничью шайку. А Степка, наклонившись, зачерпнул горстку пыли и высыпал ее в пустую спичечную коробку, – он никогда не видел такой нежной черноты.
– Эй, машинист, тиша! – крикнул кто-то.
Из колодца появилась лошадиная голова, два огромных безумных глаза. Лошадь повисла над головами людей, она точно сидела, опутанная цепями и веревками. Хохочущие люди тянулись к лошади, и вскоре она лежала на земле и дрожала, словно сгоняя с себя оводов. Рабочие столпились вокруг нее, гладили ее морду, хлопали по крупу. Степка тоже погладил теплый, вспотевший от страха бок. Но особенно развеселился Кузьма: сев на землю, он обхватил лошадь за шею, хохоча, тряс головой и кричал:
– Эй ты, милая моя, Христос воскрес! – и поцеловал ее в нежную пушистую кожу между ноздрями.
Потом конюх ударил лошадь сапогом, и она поднялась на ноги.
– Ночью бы ее надо выводить, а то может ослепнуть, – говорил один.
– В прошлом году кобылку молодую опускали. Внизу приняли, а она сдохлая – разрыв сердца получился, – рассказывал второй.
Лошадь шла неохотно, упираясь передними ногами в землю, и, дойдя до выхода, остановилась. Потом она с шумом втянула воздух и закричала тонким, пронзительным голосом, рванулась вперед, отбросила конюха, побежала, снова крикнула почти по-человечьи и, повалившись на спину, забилась на земле, поднимая вокруг себя облако угольной пыли. Все стояли молча, жадно следя за каждым ее движением.
Коротконогий мужик, от которого пахло погребом, негромко сказал:
– Всех довела шахта – и людей и скотину.
Днем мать собралась к Степкиному крестному – Андрею Андреевичу. Она надела высокие ботинки, собиралась деловито, точно шла не в гости, а по какому-то важному делу.
Андрей Андреевич, мастер мартеновского цеха, жил в собственном домике по другую сторону завода, где стояли чистые «четырехрублевые» балаганы старших рабочих, домики мастеров и «стеклянные» дома англичан. Внутри было очень красиво: стояло много невиданной мебели, серебряная кровать, шкаф с зеркалом, на стене висела картина в золотой раме. У рамы был отбит угол, и Степку очень удивило, что под золотом виднелась известка, а из нее торчала соломина.
– А, мадам Кольчугина, кума, – сказал Андрей Андреевич, – с праздником, Христос воскресе!
Хозяйка сонно проговорила:
– Должен к нам сегодня прийти обер-мастер Ричард Петрович с женой, обещался. К вам, говорит, на первый день…
Андрей Андреевич подошел к окну и, глядя на дорогу, сказал:
– Что ж, надо угостить гостью.
– Вы уж извините, – сказала хозяйка, – не хочется из-за одного человека беспорядка на столе заводить. – И все перешли в кухню.
Степке стало жалко мать. Она сидела на краешке стула, говорила осипшим голосом, все поглядывая на Андрея Андреевича.
Когда Андрей Андреевич спросил:
– Что, мальчик, скучаешь за папкой? – Степа сердито посмотрел на него и ничего не ответил.
Андрей Андреевич вздохнул.
– Да, судьба играет с человеком.
Но вот на дворе залаяла собака, и хозяева пошли к двери.
Гости зашли на кухню. Андрей Андреевич, увидя, что они в нерешительности смотрят на Кольчугину, не зная, здороваться ли с ней, торопливо сказал:
– Это ничего, ничего, – и махнул в сторону Степки и его матери рукой.
Выйдя на улицу, мать оглянулась и сказала:
– Сволочи, благодетели! И за людей нас с тобой не считают. – Лицо у нее было красное не то от выпитой водки, не то от обиды. Громко, с вызовом, она проговорила: – Мой муж в заводе работал, теперь я работаю, мы рабочие люди, а не холуи.
Когда они вернулись, в доме все были пьяны. Ухали гармошки, люди кричали песни. В одной комнате плакала женщина, в другой ругались, в третьей хохотали, кто-то плясал, и стекло в лампочке дрожало, точно от страха.
Казалось, что сам дом был пьяным великаном.
– Взбесились, проклятые, – повторял Степка материнские слова, проходя под окнами соседей.
Федор Козин ударил отца ножом. Старик выбежал во двор, размазывая кровь по лицу. Сын, спотыкаясь, тяжело волоча ноги, пошел за отцом. Казалось, вот-вот спи схватятся, но, Подойдя к отцу, Федор повалился на землю.
– Простите меня, папаша…
Но больше всего удивил Степку Афанасий Кузьмич. Нарядная рубаха его была запачкана, аккуратная бородка растрепалась.
– Разве мы можем гулять? – крикнул Афанасий Кузьмич. – Мы не можем гулять!
Степке стало тоскливо, и он пошёл в комнату.
Мать сидела у закрытого окна и, опершись локтями на подоконник, смотрела на двор. Потом она повернула к Степке лицо, и столько в нем было усталости, равнодушия, что казалось, от этого лица и глаз стало в комнате темно и холодно.
Утром, когда Степка еще спал, зашла тетя Нюша.
– Ольга, – сказала она, – пропади они с их праздниками! Пойдем в лес, яичек возьмем, пирога… На весь день.
Мать посмотрела на нее и вдруг сказала:
– Ей-богу, пойдем. Вставай, Степка.
Степка торопливо одевался, совал в карманы важные и нужные вещи: лезвие ножа, кожаный ремешок, тяжелый чугунный шарик.
Вскоре они уже шли по улице. Поселок отсыпался после вчерашнего пьянства. Даже завод молчал в это тихое утро. Они миновали мучные лабазы, обогнули завод и вышли на дорогу.
За девять лет своей жизни Степка ни разу не был в лесу. Он шел то впереди женщин, то далеко отставал от них, ковыряя ножом землю, собирал камешки.
Из черной влажной земли торчали свернутые зеленые листья, на толстых ножках росли голубые и белые цветы.
– Сте-е-пка! – кричала издали мать.
Навстречу ехала крестьянская телега. Молодой парень лежал на сене, подперев скулы ладонями. Он был такого большого роста, что ноги у него свешивались за телегу и болтались во все стороны при толчках.
– Эй, бабы, – зевая, проговорил он, – давайте христосоваться.
– Иди, иди, милый, похристосуемся, – сказала мать и погрозила ему кулаком. Степка никогда не слышал, чтобы она смеялась так громко и весело.
В лесу Степка совсем ошалел. Собственно, это был не лес, а большая роща. Росли тут молодые невысокие дубки, осины, клен. Деревья уже покрылись маленькими чистыми листьями, одни лишь дубы стояли в прошлогодних порванных лохмотьях. Земля, нагретая солнцем, была теплой, пахло прелыми листьями. И отовсюду, как и в степи, упрямо лезла, подымая темную корку листьев, молодая яркая трава. Черный муравей вползал на травинку, и она раскачивалась, как клен во дворе, когда на него залез пьяный черноусый поляк, с которым гуляла тетя Нюша.
Женщины распустили платки, вытирали потные, красные лица.
– Вот он, божий свет, – сказала тетя Нюша.
Мать ничего не ответила, она только оглядывалась и дышала шумно и глубоко.
Тетя Нюша легла, закрыла глаза, подбросила ворох сухих листьев, и они упали ей на лицо.
– Э-э-х, бабы, вот где жизнь! – весело закричала она.
– Ох, подружка моя! – сказала мать и, навалившись на Нюшу, покатила ее по земле. Потом, опьянев от весеннего воздуха, они лежали тихо, греясь на солнце, и уснули.
Какие-то птицы, вертя хвостами, раскачивали ветки и насмешливо поглядывали на Степку. Синий жук медленно брел, проваливаясь в ямки. На стволах деревьев Степка нашел длинных жуков в красных казачьих мундирах. Жуки сидели неподвижно, раздраженно шевелили громадными усищами. А сверху светило и грело солнце, земля была мягкой, чуть влажной.
Мальчик в заплатанной курточке, в больших ботинках, весь перепачканный, похожий на ежа, в листьях и иглах, ползал по этой земле – смотрел, трогал, нюхал; лицо у него было худое, бледное, и на этом лице возбужденно горели (может быть, это и было самым чудесным в весеннем лесу) два ясных серых глаза.
Мать и тетя Нюша, проснувшись, пели песни. Потом они вместе ходили по лесу. Степкины карманы отвисли от собранных редкостей, и ему приходилось придерживать сползавшие с ног штаны.
Обратная дорога была скучной. Мать и тетя Нюша молчали. Степка устал, несколько раз падал, и мать сказала ему с раздражением:
– Ты что ходишь, как слепой, на руках тебя нести, что ли?
И голос у нее был всегдашний, сиплый немного. А когда послышались песни, заглушенные звуками гармошки, холодок прошел в груди и животе у Степки.
По улицам ходили пьяные, пьяные сидели и лежали вдоль заборов, некоторые кричали что-то, другие лежали, точно убитые, раскинув руки.
Степка ощупал карманы, провел рукой по картузу, убедился, что вырытые им с корнем растения не потерялись. Их нужно было посадить в ущелье за домом.
Они вошли в комнату. Степка посмотрел на тряпки, лежащие на неубранной кровати, на темную плоскую икону в углу и сказал:
– Мама, пойдем завтра в лес!
– Что, не нравится дома? – спросила, усмехаясь, мать.
Степка, враждебно глядя на нее, думал:
«Вот уйду в лес, построю дом и буду жить. Заведу злую собаку, больше той, что у Андрея Андреевича. Мать возьму, все-таки жалко. И Алешку-сироту, его отца ведь тоже убило. Дом вместе с Алешкой построим. Буду ходить с Кузьмой на дорогу грабить».
Мать сонным голосом говорила:
– В нашей жизни главное – привычка. Отец наш позапрошлый год поехал на побывку в Мелитополь, вернулся и дня три как чумовой ходил. А потом опять привык. Не бойся, Степочка, и ты привыкнешь.
Утром мать стояла над ним и долго смотрела: он спал, прижимая к груди камни, куски коры. Она попробовала разжать ему пальцы, но не смогла. Степка начал говорить что-то быстро, плачущим голосом.
Пасха прошла. Снова полным ходом запыхтел завод, задымил, потянулись к нему люди. Они шли с тяжелыми головами, опухшими лицами. В первый день после пасхи особенно много было на заводе несчастных случаев, он словно мстил людям за трехдневный праздник.
III
Видно, Кузьму интересовали Степкины камни. Он набил по углам ящика, в котором лежали камни, блестящие железные полоски. Часто он рассказывал смешные вещи. Степка прямо давился от смеха, слушая его. Мать обычно сидела за столом, сложив руки на груди, и тоже слушала разговоры Кузьмы.
Иногда квартирант не ночевал дома, и на следующий день Степка, волнуясь, спрашивал его:
– Ты где был?
Ему казалось, что Кузьма расскажет про свою разбойничью жизнь. Но Кузьма, смеясь, отвечал:
– У меня товарищей много на Ларинской стороне – гулял с ними всю ночь.
– Как гулял? – допрашивал Степка.
– Как гуляют, – отвечал Кузьма, – водку пьют, в карты играют…
– Врешь, – сердито говорил Степка, – ты на пасху водки не пил.
Однажды Кузьма пропал на целых трое суток, и Степка решил, что квартирант уже больше не вернется.
Тетя Нюша заводила к ним в эти вечера по нескольку раз и, оглядев все углы, начинала петь.
А когда Кузьма вернулся, Степка не успел рта открыть, как пришла тетя Нюша и сердито задала все Степкины вопросы:
– Ты где был?
– Гулял с товарищами на Ларинке.
– Врешь ты, – сказала тетя Нюша и заплакала.
– Врет он, тетя, ей-богу, врет, – сказал Степка.
– Слышь, Нюшка, – сказал Кузьма, – я ведь тебя не спрашиваю, как ты там гуляешь.
– Ты меня хлебом не кормишь, – ответила тетя Нюша и сразу перестала плакать. Потом она совсем сердито спросила: – Ты мне скажи, к кому ты ходишь?
– Знаешь, Нюшка, – добродушно сказал Кузьма, – иди ты к черту, пока я тебе глупостей не наговорил.
– Нет, ты скажи, куда ходишь? – так же сердито, как Нюша, спросил Степка.
Мать усмехнулась.
– Вы что от него хотите? Живет человек, как хочет.
– Верно, Ольга Ивановна, – сказал Кузьма. – Чего они человека мучают?
И вдруг, повернувшись к Степке, сказал:
– Ваше благородие, что я такое видел только… Крепильщик у нас один, старичок тагильский с Урала… Камень у него есть… белый камень, как слеза, просвечивается, а на солнце огнем горит. Я, как посмотрел, подумал: вот бы Степану этот камень…
– Кузьма… – замирающим голосом сказал Степка.
– Ладно, ладно, уж добуду тебе его, – сказал Кузьма и рассмеялся.
Весь вечер Степка был возбужден. Он сидел перед домом и рассказывал соседским детям о том, что видел в лесу на пасху. Даже Мишка Пахарь подошел послушать.
Все, что Степка знал о медведях, разбойниках, ежах, – все это он собрал вместе и выложил в своем рассказе. Слушатели были потрясены. Только Верка, ездившая в прошлом году в деревню, сказала:
– Врет он. У нас какой большой лес, и ничего такого не было.
– Брешет, поганый, – подтвердил Мишка Пахарь.
Степка сердито посмотрел на них.
– Собака брешет, – сказал он.
– И ты брешешь, – спокойно сказал Мишка Пахарь.
– Он сам хуже собаки, – добавила Верка.
– Молчи ты, – сказал Алешка. Он во всем подпевал Степке.
Верка пожевала губами и вдруг плюнула на Алешку.
Алешка вытер рукавом лицо, зевнул, показывая этим, что гнаться за Веркой ниже его достоинства, и погрозил ей кулаком.
– Ладно, приди только, я из тебя печень выйму.
Верка стояла уже у дверей своей квартиры и смеялась.
– Сироты, глазуновские дети, тьфу на вас!
В это время из-за дома вышел Пашка Бутов, сын Степана Степановича, владельца дома. Он послушал немного и начал красться к Верке, поносившей мальчишек.
– Верка! – крикнул Мишка Пахарь, но Пашка уже ухватил ее за шею.
Верка начала притоптывать и орать, а Степка и Алешка побежали изо всех сил через двор к ней. Мишка Пахарь кинулся вслед за ними спасать сестру. У Мишки Пахаря была особенность: слабый и худенький, он лез в драку, совершенно не раздумывая о силах противника.
– Пусти ее! – сказал он.
Завязалась драка. Степка налетел на Мишку Пахаря так неожиданно, что Мишка упал на землю.
А Пашка, которому было все равно кого бить, лупил одновременно Алешку и Верку. Тетя Нюша стояла в окне и смеялась.
– Молодец, Степа, молодец!
Тогда открылось второе окно, и Пахариха, Мишкина мать, закричала:
– Это ты Степку учишь моих детей калечить?
И она кинулась вниз по лестнице во двор. А вслед ей бежала Степкина мать…
Через полчаса мальчики снова сидели на ступеньках, и Степка рассказывал им о чудесном камне. Неуверенно, оглядываясь, подошла Верка. Степка оглядел ее рассеянными глазами и, похлопав рукой по ступеньке, подвинулся, освобождая место. Верка вздохнула и села рядом с Алешкой.
– Если только правда, – сказал Пашка, – я его куплю.
– Не продам я, – ответил Степка.
– Не продаст он, хоть сорок рублей дай, – подтвердил Алешка.
– Зачем ему продавать? – сказала Верка.
Утром мать не пошла на работу: ее перевели в ночную смену. Она заставила Степку чистить картошку. Нож был большой, а картошки маленькие; Степка скоблил их и думал про вчерашний разговор с Пашкой: неужели Пашка откупит камень у Кузьмы? Наверно, с таким ножиком Кузьма ходит разбойничать. Эх! Дело с картошкой подвигалось плохо.
Мать громыхала около печи и сердито бормотала:
– Рабочим антрацит дают. Заставить бы их антрацитом топить, самим небось жирный уголек подвозят.
Потом она подошла к Степке.
– Ты что, барчук, до завтрева думаешь картошку чистить? – спросила она, заглянув в миску, и забрала у Степки нож. Картофелины так и запрыгали, как белые скользкие лягушки.
Степка побежал во двор. До гудка было еще много времени, и он решил пойти к заводу, чтобы встретить Кузьму у самой проходной.
– Постой, постой, – крикнула из окна мать, – по воду сходи!
Степку охватила злость: мать мешала ему с утра; и, желая ей чем-нибудь надосадить, он сказал:
– В лавке с тебя смеются, что ты с тетей Нюшей за квартиранта дерешься.
– А пускай их смеются, – равнодушно сказала мать.
По дороге к колодцу Степка встретил Мишку Пахаря. Мишка показал ему тарантула, сидевшего в банке. Когда тарантулу бросали муху, он высоко подпрыгивал, хватал ее и подминал под себя. Степке было страшно подносить палец к стеклу: казалось, паук вот-вот ухватит его своими рыжими лапами. А Мишка Пахарь, который ничего не боялся, всовывал руку в банку, щелкал паука по спине.
Степка смотрел с восторгом на Мишку, и тот, опьяненный своим бесстрашием, спросил:
– Хочешь, я его в рот возьму?
Степка принес воду. Мать сердито сказала:
– Ты куда это пропал? Вот подожди, выгоню тебя на улицу, будешь в собачьей будке спать.
Степка представил себе, как будет лежать со старым, седым Тузиком, положив голову на лапы; пройдет прохожий, и они начнут лаять. Степка тявкнул по-собачьи. Мать удивленно посмотрела на него и хлопнула его ладонью по затылку.
– Получайте, Степан Артемьич, – сказала она.
Когда Кузьма пришел с работы, Степка кинулся к нему и спросил:
– Камень принес?
– Камень? – переспросил Кузьма. – Принес.
Он долго рылся в кармане, и когда нетерпение Степки дошло до предела, Кузьма вытащил руку и показал Степке кукиш.
– Вот он, – сказал Кузьма.
– Нет, вправду? – спросил Степка и побледнел.
Степка запомнил свое унижение и не шел на мировую. Видно, и Кузьме было нелегко: в первый вечер он нарочно сел перед Нюшкиным окном и запел песню, желая показать Степке, что ему наплевать на их разлад, пусть Степка дуется на него хоть год.
На следующий день Пашка спросил:
– А камень твой где?
– Есть, – отвечал Степка.
– Не продашь?
– Нет.
– Ну, покажи только, – нежно говорил Пашка, сжимая Степкины пальцы.
– Не хочу, – кривясь от боли, сказал Степка.
– Двугривенный?
– Нет.
– Сорок?
– Не покажу.
Пашка дал Степке пинка, норовя попасть носком ботинка в копчик.
– Ты скажи – нету? Я тебя трогать не буду.
– Есть, – всхлипывая, отвечал Степка. – Вот Алешка видел.
Тогда Пашка схватил Алешку за ухо, и верный Степкин друг жалобно закричал:
– Есть, ей-богу, есть…
– Давай убьем его, – предложил Степка.
Но Алешка испугался и отказался наотрез.
* * *
Вечером, когда мать ушла на работу, произошел страшный случай: повесилась боковская старуха.
Во дворе давно удивлялись, какой Боков неукротимый.
– Старый ведь уже, идол, – говорили о нем.
Он бил жену даже трезвый, бил молча, стиснув зубы, точно не ей, а ему было больно. Бокиха убегала прятаться к соседям, а муж ходил по квартирам искать ее. Он открывал дверь и, вытягивая жилистую шею, оглядывал комнату.
Рассказывали, что Боков двадцать лет работал в шлаковой камере, под печами, где ни один рабочий не выдерживал больше месяца.
– У него кровь в сердце от жары запеклась, – говорили рабочие.
Степка побежал вместе со всеми смотреть на удавленницу. Старуха лежала на полу, лицо ее было прикрыто платком. Вывороченные ладони костистых рук, покрытые желтыми толстыми мозолями, были протянуты вперед. Покойница точно показывала, что она немало поработала в своей жизни.
Старика не было, он еще не пришел с завода. Вдруг во дворе послышались голоса. Люди невольно оглянулись на покойницу, словно ее мог потревожить этот шум.
Первым пострадал от околоточного Степка – он получил удар сапогом по заду.
Было очень душно. Небо со стороны завода розовело, будто начинался рассвет, воздух гудел, иногда раздавались глухие взрывы в копровом цехе. Вернувшиеся с работы сидели на ступеньках, слушали рассказы о происшедшем. Выходило так, что покойницу никто не жалел.
– Поздно надумала, – сказал Афанасий Кузьмич, – ей бы десятком лет раньше.
– Не захотела мучиться, и делу конец, – сказала Пахариха.
Прошел через двор Боков, и бабы зашипели от любопытства, подвинулись ближе. Тетя Нюша, стоявшая возле самого окна, повернулась и испуганно проговорила:
– Ей-богу, плачет, проклятый!
В это время вышел надзиратель и сказал, обращаясь к Кузьме:
– Пойдешь в понятые.
Кузьма хотел отойти в сторону, но надзиратель взял его за рукав и сказал:
– Но, но, в таком деле грешно отказываться.
– Господин надзиратель, – сказал Афанасий Кузьмич, – этот парень с лошадьми приехал, ему в ночь уезжать.
– А, с лошадьми, – сказал надзиратель и отпустил руку Кузьмы. – Тогда ты, старик, пойди.
Афанасий Кузьмич пошел за ним в комнату.
Степка, забыв о своей обиде, сказал Кузьме:
– Ты приходи домой сейчас, мы самовар поставим.
Кузьма молча покачал головой и пошел со двора. Степка жадно глядел ему вслед, но Кузьма ушел, ничего не сказав про лошадей и про разбойничью шайку.
До поздней ночи сидели на дворе жильцы дома. Одни рассказывали, какая страшная смерть приключается с людьми на заводах и в шахтах, в степи и в городах. Другие разговаривали о работе. Пахарь, Мишкин отец, позевывая, дразнил своего квартиранта – глеевщика с Центральной шахты.
– Разве шахтер – рабочий? В деревне землю ковырял, а сюда приехал – снова под землей ковыряешь. Мужик был, мужиком остался.
Детям наскучило заглядывать в окна боковской комнаты, и они затеяли игру. Мишка Пахарь с русской армией налетал на японцев. Степка, выскочив из темноты, схватил его за руку и закричал:
– Я Куропаткина поймал!
Но справиться с «Куропаткиным» было не легко. Он ударил Степку в подбородок. Степка даже присел от боли. А через мгновение чья-то сильная рука ухватила его за ухо. Это был Пашка.
– Ну, сучья лапа, – сказал он, – покажешь камень?
– Не покажу, – сказал Степка.
Он пыхтел и пялил глаза. Все видели, как Пашка унижал его, – и мальчики, и девочки, и взрослые люди.
– Может, ты врал? – спросил Пашка. – Может, у тебя нет камня?
– Есть, – отвечал Степка.
– Есть, ей-богу, – откуда-то сзади сказал Алешка.
Поздним вечером, когда двор опустел и все разошлись по домам, Степка пробрался к флигелю, где жил домовладелец.
В окнах горел свет, но ставней еще не закрывали. Степка видел, как Бутовы, сидя за столом, пили чай. Степан Степанович пил из блюдца, вытирая лысину платком, и поглядывал искоса на жену и сына. Степка размахнулся и бросил кусок антрацита в освещенное окно. Стекло брызнуло, точно вода, в которую угодил булыжник. Мальчик побежал вдоль дома, потом свернул мимо угольных сараев и, быстро поднявшись по лестнице, зашел в комнату. На стене, возле печки, висело белое полотенце. Мальчику вдруг стало жутко, вспомнилось лицо старухи, прикрытое платком. В комнате было тихо и темно, полотенце внимательно смотрело на Степку. Он выбежал в коридор и постучался к тете Нюше.
Тетя Нюша постелила Степке на полу, возле окна. Она ворочалась на кровати, перекладывала подушку.
– Вот и отмучилась Авдотья, – сказала она и вздохнула.
