Текст книги "Степан Кольчугин. Книга первая"
Автор книги: Василий Гроссман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
«Отдал?» – спросит запальщик.
«Ясно, отдал, прямо в личные руки».
– Ты подожди здесь, – сказал Кузьма и подвинул Степке табурет.
Мальчик сел за стол, и десятки глаз смотрели на него. Степка сидел насупившись, сжав губы, стараясь придать лицу серьезное, важное выражение, а в голову ему упорно лезли ребячьи мысли: про мать, про Павла, про Алешку, которого бабушка не пустила на улицу. Вдруг он неожиданно вспомнил ненужный ему больше адрес: Садовая, дом Иванова.
После говорил Кузьма:
– Товарищи, по всей России поднялся народ. Бастуют дороги, рудники, заводы. Рабочий класс решил достигнуть своей свободы. Дело, товарищи, идет на прямое восстание. На Ясиноватой дружина разоружила роту солдат. Вот я в руках держу письмо. Человек пишет: в Юзовке дружина вооружилась пиками, револьверами, есть у них динамитные бомбы, ждут они сигнала. И сигнал им уже даден. В Авдеевке токари пушку сделали из паровозной оси. Всюду рабочий класс имеет свое вооружение – в Чаплине, в Демурино, в Просяной, в Раздорах, в Авдеевке, в Гришине, в Никитовке.
Кузьма говорил негромко, обыкновенным голосом, и, может быть, от этого еще замечательней и сильней звучали его слова.
– Вот ездил я по деревням и говорил с крестьянами. И вот уже крестьяне прислали нам сегодня для забастовщиков пятьдесят пудов хлеба, восемь пудов сала, пять пудов колбасы хорошей, свиной, пять бочек керченской сельди.
– Товарищи! – вдруг крикнул Кузьма. – В Горловке стоят войска – три роты и эскадрон драгун. Согласится Лоэст или не согласится, а с войсками надо кончать, иначе они с нами покончат. Помните, на митинге – на нем пять тысяч человек, как один, сказали: «Поддержим наших передовых бойцов за свободу всего народа… Или ляжем костьми, или выйдем победителями».
Степка смотрел на него. Неужели этот грязный и сильный человек прибивал жестяные полоски к ящику с камнями? Неужели это он пел песни и шутил с мальчиками, ходил в гости к тете Нюше? Неужели это Кузьма-квартирант?
XIX
Степка ночевал в комнате Кузьмы.
– Теперь тебе придется на несколько дней В Горловке остаться, – сказал Кузьма, – поезда в вашу сторону не ходят.
– Ну и что ж, останусь, – сказал Степка и спросил: – И Звонков скоро приедет?
– Должен скоро, – сказал Кузьма и вдруг улыбнулся. – Видишь, как повернулось: раньше я у тебя был квартирантом, а теперь ты у меня квартируешь.
Кузьма постелил на полу полушубок и велел Степке ложиться спать. Спать было холодно: комната выходила в сени, а дверь то и дело открывалась – до утра к Кузьме приходили люди.
Сквозь сон Степка слышал их голоса. Утром, когда он проснулся, Кузьмы уже не было. Степка хотел сходить к Алешке, но его окликнула какая-то старуха,
– Иди чай пить, – сказала она.
Степка снова вошел в дом.
Когда мальчик допивал второй стакан, в сенях послышался шум и мужские голоса.
– Пришел, – сказала старуха и вздохнула.
Вместе с Кузьмой пришли еще каких-то двое: один – в железнодорожной фуражке, другой – маленький, очень широкоплечий. Они сели за стол.
– Пошли к директору? – спросил маленький и усмехнулся.
– Пошли, – сердито сказал Кузьма. – А какой в этом толк, если дело через директора пошло… Ты чай пил? – вдруг спросил Кузьма у Степки.
– Пил.
– Ругается твоя мать, верно?
– Ну и пусть.
– Такой уж ты храбрый, – сказал Кузьма. – Я ее сам боялся. Как посмотрит – страшно…
Потом он сказал маленькому человеку:
– Вот послать. А, Мостовой?
– Чего ж, можно, раз он матери не боится.
– Пойдешь в драгунскую казарму? – спросил Кузьма.
– Пойду, – сказал Степка.
– Ну вот, слушай, тебе Мостовой все расскажет.
– Чего же рассказывать? Ты вот так сделай. Возьми ведро и иди щепки собирать. Подойди к казарме, попроси дяденек, чтоб тебя пустили, – они дровами топят; а вот это добро и подкинешь там – во дворе, в сарае, в конюшне, где сможешь. Понял? – И он вынул из кармана пачку бумаг.
– Понял, – сказал Степка.
– А чего рот открыл? Сомневаешься?
– Где же я ведро возьму?
– Ведро тебе дадим, это будь уверен.
– Ведро ведром, – сказал железнодорожник, – а как с паровозами быть? Машинисты ждут в депо.
Он, видно, обиделся, что Кузьма так долго разговаривает со Степкой.
Вскоре, громыхая ведром, Степка шел по улице в сторону казарм. Вот так же, гремя ведром, он шел за Марфой по улицам рабочего поселка.
Возле каждого дома стояли люди. Они громко разговаривали, перекликались через улицу.
Степка пошел мимо отвалов породы; они тянулись черной длинной стеной, замыкая поселок.
Он подошел к последнему домику. Резкий, холодный ветер дул из степи. Прямо перед ним на пустыре стояли длинные приземистые казармы. Кругом было пусто и тихо. Степка пошел по дороге, то и дело оглядываясь назад, в сторону поселка. Лицо его горело от ветра, слезы щекотали уголки глаз, дрожь проходила по телу.
Степка подошел к казармам. У ворот, возле будки с окошечком, стоял солдат в длинной шинели с винтовкой и шашкой. Голова его была обмотана башлыком, и он походил на торговку, у которой Степка покупал хлеб. И так же, как у торговки, на носу у него блестела веселая прозрачная капля. А сабля в черных ножнах с медными нашлепками была такая же, как у деда на динамитном складе.
По дороге Степка все представлял себе, как драгуны, завидя его, закричат: «Бей его! Коли! Стреляй!»
Но часовой спокойно смотрел на мальчика, не замахивался и не орал. Он переступил с ноги на ногу и спросил сиплым, простуженным голосом:
– Тебе чего, мальчик?
– Дяденька, – сказал Степка, – можно у вас щепок набрать?
– Пройди к сараю, кругом обойдешь, – сказал часовой.
Степка прошел мимо конюшни; оттуда сладко пахло теплом. Заглянул в полуоткрытые ворота – все стойла были пусты. Потом, поднявшись на цыпочки, он посмотрел в окно казармы. Десятки кроватей, покрытых одеялами, стояли ровными рядами. Должно быть, казарму жарко натопили – на стеклах не было ледяных узоров. В казарме тоже было пусто, только возле печки сидел на корточках солдат и, растопырив пальцы, протягивал руки к огню. На стене против окна висел большой царский портрет в черной раме. Степка разглядывал румяные щеки, синие глаза, русую бородку и пунцовые губы царя. Вдруг мальчику показалось, что царь смотрит прямо на него.
Степка быстро пригнул голову и побежал к дровяному сараю. Он набрал ведро колючих легких щепок, потом, вдруг задохнувшись от волнения, вытащил из-под пазухи пачку бумаг и сунул на низенькую полку, где лежали топоры. Остальные бумаги он раскидал возле конюшни и, согнувшись, чтобы царь не увидел его из окна, побежал вдоль казармы. Он побежал мимо второй конюшни. Оттуда раздавалось ржание лошадей и сердитый мужской голос:
– Прымысь, тоби кажуть, прымысь!
Он бежал в сторону города, боясь оглянуться. Ветер свистел в ушах, а Степке казалось, что это улюлюкают драгуны. Чем быстрей он бежал, тем больший страх охватывал его. Казалось, вот-вот чья-то рука схватит его за воротник. Задыхаясь, с вытаращенными глазами, он подбежал к первому домику и оглянулся. Все было пусто и тихо. Тогда, полный веселья и гордости, гремя ведром и приплясывая от холода, он пошел в город.
Не успел Степка подойти к дому Кузьмы, как со стороны завода послышались крики, свист, раздалось несколько выстрелов.
– Драгуны! – закричал шедший впереди человек и, взмахнув руками, бросился к калитке.
Во всю ширь улицы мчались, размахивая саблями, конники. Степка юркнул во двор. Вслед за ним вбежали двое рабочих и, запыхавшись, остановились у забора.
– Чего там, в конторе? – спросил один.
– Кузнецова взять хотели, директор войска вызвал, – сказал второй.
– Отбил народ… Кто чем… пиками… гайками… леворверами. Не знаю, живой ли остался, рубанули его сильно…
В это время показались первые всадники. Офицер в круглой шапочке скакал на рыжей лошади. Громадные вороные кони тяжело и шумно ступали, разбрасывая комья снега, пар вырывался у них из ноздрей.
Степка, припав к забору, смотрел на мчавшихся драгун. Быстрые движения лошадей и всадников слились в один огромный поток. И вдруг все исчезло. Улица стала пустой и неподвижной.
– Видел? – спросил стоявший рядом со Степкой рабочий.
– Видел, – ответил второй и, покачав головой, сплюнул.
Степка вошел в дом. Старуха, возившаяся у плиты, сказала шепотом:
– Ушел он на станцию, – и кивнула на дверь.
Степка заметил, что старуха никогда не называла Кузьму по имени.
Степка разделся и подошел к плите. Ему сразу вспомнилась прошлогодняя торговля семечками – пальцы рук и ног совсем задеревенели.
– Ты ему как – брат или племянник? – сказала старуха. – Народ за ним прибежал, кричат, торопят, а он – нет, свернул цигарку, а потом стал на кухне. «Ивановна, говорит, мальчишка придет, ты его обедом накорми».
После обеда, когда уже начало темнеть, пришел Алешка и позвал Степку на станцию встречать дружинников. Во дворе их ждал соседский мальчик; на ногах его были коньки.
– Настоящие, – сказал Алешка, гордясь своим новым приятелем.
До самой станции этот мальчик шел сзади и спотыкался – дорога была разбита подковами драгунских лошадей. Степка и Алешка то и дело завистливо оглядывались на него. На станции было много народу, и мальчики потеряли друг друга.
Люди стояли на путях и смотрели в степь. Степка тоже поглядел туда. Блестели рельсы, освещенные станционными фонарями, дальше высились темные ряды вагонов, за ними поднималось здание водокачки, а потом все сливалось в синем полумраке необъятной, покрытой снегом земли.
– Идет, идет! – крикнул кто-то.
– Где?
– Верно, идет!
Волнение охватило стоявших. Все зашумели.
– С путей, с путей сходите! – закричал железнодорожник, пробегая по перрону.
Где-то очень далеко показались неясные желтые пятна паровозных фонарей. Вдруг сделалось так тихо, что можно было слышать нарастающий шум приближавшегося поезда.
Вставай, поднимайся, рабочий народ! —
затянул человек, стоявший рядом со Степкой, и запнулся. Но тотчас второй поддержал:
Вставай на борьбу, люд голодный!..
И песню сразу подхватили многие десятки голосов.
Никогда Степка не слыхал такого дружного пения. Пели рабочие, шахтеры, железнодорожники, пели старики и женщины. Казалось, пел весь огромный рабочий народ – здесь, на платформе, и там, в широкой темной степи.
А желтые глаза блестели уже совсем близко. Было видно, как светящийся дым, клубясь, рвался из трубы. Через несколько секунд, обдав стоявших своим теплом и запахом, паровоз прошел по рельсам.
Степка успел заметить красный флаг, бившийся над широкой грудью паровоза; лысый механик кричал что-то и размахивал картузом.
И мальчик сам сорвал картуз и заорал пронзительным голосом. А вокруг него люди размахивали шапками, кричали и пели. Из вагонов начали выскакивать дружинники – усатые, бородатые, бритые, в картузах и в ушанках, в полушубках и пальто, молодые и старые. В руках они держали солдатские винтовки, охотничьи ружья, железные пики…
Вдруг Степка заметил Афанасия Кузьмича. Он стоял вытянувшись, прямой как столб, держа в обеих руках свою шапку. Седые волосы его блестели, освещенные светом большого фонаря, а из глаз по темным щекам лились слезы.
– Дедушка, Афанасий Кузьмич, зачем вы?.. – спросил Степка.
Старик продолжал плакать и бормотать:
– Все… все… Поднялись всем народом.
И не успели приехавшие дружинники выйти из вагонов, несколько голосов закричало:
– Идет, идет!.. Второй подходит!..
В этот вечер в Горловку прибыло восемь боевых дружин.
Ночью Степка не страдал от холода. В маленькой комнате Кузьмы ночевали двадцать человек. Степка спал, наслаждаясь теплом, зажатый между горячими телами лежавших на полу людей, положив голову на чье-то широкое, твердое плечо.
Сам Кузьма не ночевал дома, он всю ночь провел на станции.
Проснувшись утром, дружинники занялись своими делами.
– Эх, мало я взял табачку, – сказал один, щупая свой кисет.
Второй, наворачивая на ногу портянку, говорил соседу:
– Сказала мне баба – возьми валенки. Нет, не взял, а теперь вижу: надо бы взять; мерзнут ноги – и все.
– Какой же ты дружинник в валенках? Это один смех.
– А сам в валенках.
– Ладно уж. Хлеб у тебя, что ли?
– Слышь, мальчик, – сказал парень, жалевший о табаке, – тут кипяточком нельзя разжиться?
– Что ты, – сказал черноволосый человек, спавший ночью рядом со Степкой. – На такую ораву где ты кипятку напасешь? Это на станцию идти, там для нас баки греют.
Белоголовый парень с толстыми губами и опухшими узкими глазами сказал петушиным голосом:
– У меня простуда, мне дохтур не велел из дому выходить.
Все рассмеялись.
– А ты расскажи, что тебе доктор еще сказал? – сразу спросили два голоса.
Но белоголовый парень не успел ответить. Дверь распахнулась, и в комнату вошли Кузьма и высокий человек в новом желтом полушубке.
– Товарищи, – сказал человек в полушубке, – штаб вынес решение наступать на казармы, чтобы выбить из Горловки войско.
На мгновение в комнате сделалось тихо.
– Ну что ж, затем и приехали, – сказал черноволосый, и все зашумели, начали одеваться.
– А Звонков здесь? – спросил Степка у Кузьмы.
– Нету. Гришенские приехали, а юзовским казаки путь разобрали.
Кузьма взял Степку за плечо и сказал:
– Где отвалы – знаешь? Проводишь?
Кузьма пожал руку человеку в желтом полушубке и сказал:
– Что ж, шагайте!
Он улыбнулся Степке и добавил:
– Мальчишку обратно прогоните!
Лицо Кузьмы было совсем серое, худое, щеки покрыты черной щетиной. Веселый парень спросил:
– Это он и есть Каченка?
– Он, – кивнул полушубок.
– Скажи ты! – сказал веселый.
Они шли вниз по улице, Степка шагал рядом с начальником отряда. Дети и женщины глядели на них, и Степка лишь об одном жалел: не было у него ружья или пики, – ведь люди могли думать, что это не дружинник шагает, а просто так, привязался любопытный мальчишка.
Начальник отряда огляделся и сказал:
– Вот в этот двор свернем.
– Да нет, дальше нужно, – сказал Степка.
Но дружинники не послушали его, а пошли вслед за начальником.
Они прошли через двор и вышли на пустырь. Прямо перед ними высились отвалы породы,
Степка видел, как большой отряд входил на шахтный двор; люди быстро бежали к надшахтному зданию, держа в руках ружья. Дружинники молча начали карабкаться по склону глеевой горы; куски породы, скрежеща, катились вниз.
– Порода вроде нашей, – негромко сказал молодой парень.
Чем выше они взбирались, тем сильней дул ветер. Степке вспомнилось, как он лез с Алешкой на глеевую гору Заводской шахты. Там на вершине стоял Кузьма и пьяным веселым голосом кричал песни.
Горловские отвалы были гораздо ниже юзовских, и дружина вскоре добралась к гребню. Рассыпавшись цепью, люди залегли между камней.
Степка лег на холодные камни и оглянулся.
Темное, суровое утро стояло над землей. Облака затянули небо. Плоская степь, покрытая грязным, серым снегом, сливалась вдали с небом, таким же серым и тяжелым, как земля. Во многих местах были видны черные плешины, обнажившиеся из-под снега. Вокруг казарм суетились люди с винтовками, из конюшен выводили лошадей.
– Смотри, не стрелять без приказа, – сказал человек в полушубке.
Так в молчании прошло несколько минут. Только порывистый ветер свистел в ушах. Ветер пробивался в штаны, под рубашку, обжигая тело. Степка начал дрожать, а сердце билось, как колокол: бам, бам, И от этих колокольных ударов стало шуметь в висках.
Желая спрятаться от ветра, Степка начал разрывать яму в камнях. Но разрыть смерзшийся сланец было очень трудно. Вдруг мальчик увидел небольшой кусок серебристо-серой породы, с красивым, ярким отпечатком листа. Сперва он решил не трогать его, но потом, оглянувшись и убедившись в том, что никто не смотрит в его сторону, мальчик спрятал камень в карман. Камень так холодил ляжку, точно Степка сунул в карман кусок льда.
– Смотри, без приказа не стрелять, – снова сказал человек в полушубке.
– Чего ж ждать, ноги отнимаются, – сердито сказал дружинник и добавил: – Вот дурак, не взял валенок.
– Гляди, гляди, чего делают, – радостно сказал белоголовый, указывая рукой на солдат, тащивших из сарая толстые поленья дров.
Чернявый отрывисто спросил:
– Может, флаг вывесим?
– Не надо пока, – сказал старший и вдруг, заметив Степку, крикнул: – Мальчик, спускайся вниз.
В это время со стороны покосившихся заборов и маленьких домиков, стоявших под отвалами породы, послышалось негромкое хлопанье ружейных выстрелов.
– Ну, ребята, – закричал человек в полушубке, – пали!
Над самым ухом Степки что-то оглушительно треснуло, потом снова и снова. Сладкий дымок, сразу напомнивший шахту и запальщика, пополз по камням, на мгновение закрыл казарму. Сердце дрогнуло и остановилось, снова бешено забилось. Острое желание скатиться вниз охватило мальчика.
– Хладнокровней, хладнокровней целься, потом стреляй, – раздался голос командира.
Дружинники, вытягивая шеи, всматривались в казармы. Приложив ружья к плечу, прицеливаясь, стреляли, щелкали затворами и снова стреляли. Делали они это деловито, молча, точно исполняли свою обычную работу.
Жалевший о валенках, щупавший кисет, чернявый – все были здесь. И чувство страха прошло так же внезапно, как и появилось.
Один только белоголовый охмелел. Шапка держалась у него на ухе; выстрелив, он ругался и грозил в сторону казармы кулаком.
Сверху хорошо было видно, как драгуны садились на коней, пехотинцы в серых шинелях, лежа за кучами дров, стреляли из винтовок. Звуков выстрелов с их стороны не было слышно, и Степке казалось, что дело у них идет плохо.
Чернявый, лежавший ближе всех к Степке, вынул из-за пазухи красный платок на маленькой палочке и отрывисто крикнул:
– Поставь его повыше там!
Степка на четвереньках полез к самой высокой точке отвалов. Платок, раздуваемый ветром, хлопал его по лицу. Долго провозился Степка, пока ему удалось укрепить тонкую палочку между камней, – она все выскальзывала и ложилась набок.
Потом он встал и оглянулся. Дружины плотным полукольцом охватили казармы. Выстрелы раздавались с эстакад и надшахтного здания, с отвалов и со стороны Садовой улицы. Вдруг послышались далекие крики, и Степка увидел, что к казармам отовсюду бегут дружинники с ружьями, никами и револьверами.
Драгуны, не спеша, длинной, красиво вьющейся лентой уходили в степь; пехота, рассыпавшись, отступала вслед за ними. Солдаты то и дело останавливались и стреляли с колена по наступающим дружинам.
– А-а-а! – перекатывалось со стороны надшахтного здания и эстакад.
– А-а-а-а! – совсем слабо доносилось из-за серых полуповаленных заборов.
– Ррр-р-ра-а! – заорали отвалы, и Степка увидел, как дружинники, перевалив через гребень, покатились вниз.
И чувство силы, то радостное и гордое чувство, испытанное им, когда он дрался с Пашкой, когда, работая в мастерской, он свернул колено жестяной трубы и когда смотрел на суровое, спокойное лицо запальщика Звонкова, охватило его с новой, неведомой глубиной.
– У-ю-й-й, – прожужжала над его головой муха.
– У-ю-й-й, – пропела так близко от него, что он невольно отмахнулся руками.
Возле ноги мальчика щелкнул камень, и легкий дымок пыли, подхваченный ветром, растаял в воздухе.
Нога начала гореть, точно ее ошпарило кипятком. Не понимая, что происходит, Степка присел и стал оглядываться. Что-то живое поползло в ботинок, штанина прилипла к икре, пальцы рук сделались мокрыми и клейкими. Потом он увидел, как дружинники разбивали прикладами стекла в казармах, а тяжелое, серое небо пошатнулось и грянуло вниз…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Весной 1911 года Степану Кольчугину исполнилось семнадцать лет. Это был рослый большеголовый парень, лицо его потеряло округлость, нос стал шире, а волосы и глаза потемнели; развившиеся надбровные дуги и резко обозначившиеся скулы придавали лицу нахмуренное, даже недоброе выражение. И голос у Степана сделался глухим, немного сиплым. Под коричневой сатиновой рубахой, застегнутой белыми перламутровыми пуговицами, споротыми со старого материнского платья, неторопливо дышала хорошо развитая грудь, а из коротких и узких рукавов выпирали длинные ширококостные руки с большими ладонями.
Он выглядел старше своих лет, и обер-мастер доменного цеха Иван Николаевич Фищенко, принимая Степана чугунщиком третьей печи, подумал, посмотрев на сердитое лицо парня:
«Вот уж поработает, разбойник».
Дома не замечали, что парень растет. Его звали по-прежнему Степкой, а по вечерам мать строго спрашивала:
– Ты где был?
Да и он не замечал изменений, происходящих с людьми, жившими изо дня в день рядом с ним. Он помогал Марфе, учился в школе, играл на трубе в детском оркестре при заводской школе. К шестнадцати годам он курил, пуская дым кольцами, мог выпить стакан водки, играл на базаре в очко, в орел и решку. Но, несмотря на все это, он не приобрел той ранней житейской опытности, при которой люди насмешливо и недоверчиво слушают все, что бы им ни говорили, и уверены, что весь мир есть собрание жуликов. Такая ранняя опытность почти всегда опустошает душу, а человек становится равнодушным, теряет великую способность любить, замыкается в узкий круг ничтожных дел и, сохраняя все внешние признаки человека, в существе своем превращается в циничную, хищную зверюшку, целый день занятую мелкой охотой. Впоследствии Степану Кольчугину встречались такие люди, – были они и среди крестьян и рабочих, но чаще в той среде, где не действовали тяжелые, благородные законы каждодневного труда. И уж конечно, ни он, ни окружавшие его не замечали того медленного движения жизни, шедшей вперед даже в те мрачные и подлые годы, когда после поражения первой революции Россия переживала тяжелые времена нищеты, бесправия и политического произвола.
Вначале домны внушали Степану неприязнь. Неожиданные вспышки газа над колошниками, люди, беззвучно и точно растерянно кричащие в вечном реве воздуха и пара, – все это волновало и вызывало желание отойти от печей. Каждый раз, подходя к домнам, Степан чувствовал, как нудная тяжесть связывает ноги.
Гудок ревел сиплым, низким, потрясающим землю и воздух голосом; толпы людей в сером утреннем тумане прыгали по стальной сети рельсов, по кучам разбитого кирпича и железного скрапа. В полумраке осеннего утра над громадами печей и могучих труб газопроводов колыхалось ленивое, тусклое пламя. В медленном движении тумана, дыма и огня казалось, что кольца аршинных труб тоже движутся и, шипя, обвивают черные груди печей. Люди расходились по кауперам, печам, литейным дворам, исчезали под бетонными сводами бункерной эстакады, расползались меж холмов руды и кокса, карабкались по ржавым лестницам к лохматым головам домен, взбирались на страшные, как эшафоты, колошниковые площадки.
Степан подымался по широким каменным ступеням… Могучий, ровный гул вдруг распадался на множество различных шумов. Степан слышал резкий свист пара и плохо закрытых вентилей, рев дутья, стук ломов рабочих, очищающих канаву от наплывов замерзшего чугуна, сухой вопль металла. Он подымался на последнюю, высокую ступеньку, делал несколько шагов по плитам площадки, и горячее влажное тепло, шедшее от тускло блестевшего под струями воды кожуха домны, обдавало его лицо. Чувство отчужденности, слабости приходило к нему в эти минуты. Он шел к домне, и жар ее напоминал тишину комнаты, заспанные лица матери и Марфы, теплое тело маленького Павла, спавшего с ним рядом на полу. Эти воспоминания были стыдны здесь, перед черной домной. Горновой Мьята кричал:
– Степка, глину к летке тащи!
Он поливал из брандспойта пол, скреб лопатой мусор, носил песок и глину, готовил к пуску плавки канавы и все оглядывался на красные, злые глаза фурм и закрытые жерла чугунных и шлаковых леток. Страшны, непонятны, враждебны были для него домны в первые дни работы на заводе. Люди, работавшие с ним, тоже были враждебны ему. И мастер печи Абрам Ксенофонтович с огромным толстым брюхом, ленивый, хитрый и недобрый, и первый горновой Василий Сергеевич Мьята, высокий краснолицый старик с узкими, всегда прищуренными светлыми глазами, и обер-мастер Фищенко с жестоким худым лицом, и всегда пьяный, вдруг переходящий от тихих рассуждений к злобной брани горновой Сковорода, и рыжеусый хриплоголосый водопроводный мастер Дубогрыз – все эти люди казались ему страшными, как и домны, которыми они управляли.
Чугунщики, с которыми работал Степан, были по большей части молодые парни, всегда злые от тяжелой, горячей работы. Относились они к Степану равнодушно и даже враждебно – в минуты отдыха высмеивали его, во время же работы не помогали и не учили, а иногда кричали грубей и злей старших рабочих и мастеров.
Утром, одеваясь под вой гудка, Степан испытывал чувство тоски и беспокойства. Ему казалось, что должно произойти несчастье: то его обольет расплавленным чугуном, то задавит рудой, то погонят его на колошниковую площадку и он провалится в домну. Проходя мимо черного надшахтного здания, он вспоминал Центральную шахту, тишину и покой выработок, седого старика с динамитного склада, и работа мальчишки-дверового казалась ему легкой и приятной – он даже мечтал о ней.
Только к двум людям у него было хорошее чувство: к чугунщику Емельяну Сапожкову и к старому знакомому, с которым они жили когда-то в одном дворе, Мишке Пахарю; тот уже больше года работал на печи, и Степан очень обрадовался, увидев его. Отработав первую упряжку, Степан, несмотря на большую усталость, пошел провожать Мишку Пахаря – ему хотелось расспросить о работе. Они молча прошли под доменными – шум мешал разговаривать. Степан поглядывал на высокого худого парня с ввалившимися щеками и мутными, воспаленными глазами. Он шел сутулясь, прядь светлых волос, выбившись из-под картуза, прилипла к потному, грязному лбу. И Степан подумал: как это случилось, что волосы у Мишки остались светлыми, а не сделались такими Же темными, как лоб, щеки, длинный, немного горбатый нос?
Степан спросил:
– Ты что, на старой квартире живешь? – но ответа Мишки не услышал: они проходили мимо котельного цеха, звонкий сухой грохот молотов оглушил их.
Мишка, обнажив бледные, бескровные десны, указал рукой на клепальщиков. Вскоре, они вышли через проходную, и оба оглянулись: серое небо – нельзя было понять, облака ли на нем, дым ли – нависло над степью.
У Мишки Пахаря было такое выражение, точно все ему надоело.
– Ну, а Верка где? – допытывался Степан.
– Та где… в заводе, при лаболатории…
Вдруг оживившись, он спросил:
– У тебя денег сейчас нет?
– Нету, откуда у меня. Ты мне скажи, Мишка, как это первый горновой: он – за чугуном, а дутье кто смотрит?
– Ну тебя… – сказал Мишка и присел на землю. Поглядев снизу вверх на Степана, он просительно сказал: – Степка, иди ты один, не люблю я разговору, ей-богу.
– Чего ты?
– Иди, иди, – плачущим голосом сказал Мишка и лег, закрыв ладонью глаза.
Степану сразу стало неловко, он повернулся и пошел к дому.
«Какой собака, – сердито думал он. – Чугунщиком год работает, еще старый товарищ называется».
Он пошел в сторону дома медленной походкой, чувствуя тяжесть в плечах и пояснице. Дома он помылся и сел за стол.
Дед Платон спросил с печки:
– Ну что, поработал? – И, не дожидаясь ответа, сказал: – Ольга в город стирать пошла, а Марфа с утра не возвращалась, все гуляет, обеда не варит. Вот так с Павлом и сидим. И ты, верно, есть хочешь?
Степан нашел на окне кусок хлеба.
– Дай-ка и мне хлебца, – сказал дед Платон.
– Тоже поработал сегодня? – спросил Степан и, переломив хлеб пополам, протянул деду кусок.
– Ты и Павлику оставь, – сказал дед, – он с утра не евши все бегает.
– Сам ему оставь, – сказал Степан, но отломил маленький кусочек и положил на край стола.
– На-ка возьми, – сказал дед.
Степан взял кусочек, протянутый дедом, и сказал:
– Очень ты добрый.
Он подержал дедов кусок в руке, покачал головой, вздохнул и начал жевать его.
– Как сахар, – сказал он.
– Да, довели до крюку, ни чаю, ни табаку.
– Все Марфа твоя, – сказал Степан. – Раньше Якова ругала, а теперь сама хуже Якова.
– Ты не серчай, пускай ее, скучает очень женщина, – примирительно сказал дед Платон.
Степан вышел во двор. «Может быть, уйти из дому? – думал он. – А то пропаду. Мать все болеет, работает мало. Павлик маленький. Марфа день работает, а неделю пьет. Хорошо еще, что Яков с бабкой уехали, хоть тихо стало, а то кряхтела день и ночь. Вот, что ни заработай, копейки для себя не остается. Хотел картуз новый купить – не смог, пояс кожаный – тоже. И так уж всё время будет. Завтра только второй день работы, до получки далеко…» Ему представилась домна, шум воды, тихие движения жидкого чугуна, идущего из канавы по формовкам.
Какая жара там! Рубаха раскаляется! И Степан то и дело щупал одежду и волосы, оглядывал себя – не начал ли дымиться. Чугун течет медленно, лениво вздуваясь, шлак на нем пузырится. Люди орут, машут руками, Неловкие, в тяжелых сапогах, коробящейся брезентовой одежде. Кажется, что не они подготовили канаву и «балки», обложенные песком, что не они управляют домной, а сам чугун – хозяин на литейном дворе; он идет, неторопливый, уверенный, и все люди униженно забегают перед хозяином, кланяясь, расчищают дорожку: сюда, батюшка, сюда.
Усталость не проходила, трудно было пошевельнуть рукой, мышцы спины и ног ныли. Степан, постояв в нерешительности (нет, куда уж там в город идти), зашел в дом и принялся стелить себе постель. Улегшись, он никак не мог устроиться; потом стало резать глаза, он тер их до слез, и слезы были приятны, от них уменьшалась резь и не так сильно жгло.
«Да, чугун, вот это чугун», – думал Степан и начал мечтать о том, что завтра встанет с гудком, оденется и выйдет из дому. Все пойдут к заводу, а он свернет с дороги в степь. «Эй, ты, куда?» – закричат ему, а он даже не оглянется. Замолкнет шум, небо очистится, степь станет зеленой, а он будет шагать все дальше и дальше… К нему подойдет красивая девушка, и они пойдут вместе. Степан возьмется устраивать ночлег. Они лягут рядом, она его обнимет, зашепчет ласковые слова…
Он уснул и спал не шевелясь, не чувствуя, как Павлик тащил с него одеяло и, хныча, ударял голой пяткой по его согнутой в колене ноге; не слышал, как мать успокаивала шумевшую Марфу, а дед Платон сердито кричал с печки:
– Вы что ж, голодом меня уговорились заморить? Так, что ли, по-вашему выходит? Я тебе сколько раз говорил – вези меня в больницу.
Утром Степан проснулся, чувствуя все ту же большую усталость, она точно в кости вошла. Мать уже поднялась с постели.
– Я вчера уговорилась кольцо продать. Сегодня мяса принесу, щей наварим, жаркое сготовлю… – сказала она.
Он натягивал сапоги, поглядывал на худое лицо матери, думал о городских приятелях, звавших его в Мариуполь. Они рассказывали о море, о легкой, веселой жизни в порту, они даже брались купить ему билет на свои деньги.
Сказать ей? Нет, зачем, с места напишет. Он вышел из дому на дорогу, уверенный, что уже расстался с заводом и что нет ему больше дела до страшной работы у доменных печей. У перекрестка Степан остановился. Великое множество людей шло по дороге, она не вмещала их, и многие, спеша, почти бежали по вытоптанной лаптями и сапогами степи. Степан смотрел на сутулые спины рабочих, на домны, на мерцающие колеса над шахтным копром. Думал ли он о матери, об отце, похороненном по ту сторону заводского вала, вспомнил ли Василия Гомонова, почувствовал ли великую силу, которая влекла его к этим огням и тысячам людей с суровыми серыми лицами, быстро проходивших мимо него? Долго он простоял на перекрестке, и когда в третий раз заревел заводской гудок, Степан пошел по своей дороге, все ускоряя шаги, обгоняя шагавших рядом с ним людей.
