Текст книги "Рерайтер 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Каталкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

* * *

В апреле 1976 года, Джон Опель из IBM опять собрал на совещание всех тех, от кого зависело создание малых машин:

– И так, больше года назад мы собирались здесь, чтобы определиться с созданием мини ЭВМ, как у нас дела обстоят с этим. Начнём с памяти. Господин Ивон, слушаем вас.

– С памятью дела обстоят не в самом выгодном свете, мы за год сумели выйти на память с пятью мегагерцами доступа, и то условно, но размеры памяти не впечатляют, четыре килобайта на кристалле, всего на планку входит четыре кристалла.

– И это на фоне того, что у коммунистов получается по шестнадцать и восемь кристаллов на планке? – Заметил Джон.

– Да, по шестнадцать, – пожимает плечами Костье, – и отрыв от нас у них не уменьшается, а увеличивается. Даже если мы сумеем запихать вдвое больше памяти на кристалл и увеличим количество их на планке, один чёрт мы их не догоним.

– А цена?

– О цене пока говорить рано, – поморщился Ивон, – планки не пошли в серию, поэтому цена у них сегодня совсем другая. Можем выйти на сто долларов за планку.

– В Советах сегодня цена за мегабайт памяти составляет около пятисот долларов, – сделал на это замечание Опель, и то информация с прошлого года, сегодня она наверняка дешевле.

– А что я могу здесь сделать, – развёл руки француз, – производство не моя стезя, тут надо производственников трясти, может быть они за счёт издержек что-нибудь сообразят. Хотя… нет не сообразят, уж слишком велики у них издержки на изготовлении, требуется серьёзная перестройка всей индустрии.

– Как это, что можете сделать? – Задохнулся от возмущения Опель. – Естественно наладить выпуск такой же памяти, какая производиться в Советах.

На это Ивон только развёл руки и заметил, что с памятью в IBM еще не так плохо, как в других компаниях.

Другие компании, другие компании, – ворчал на это Опель, – в советах компании не чета нашим, гонят себе память во всё больших количествах и на цены не смотрят. Хотя, наверное потому и не смотрят, что рынок под себя подмяли.

Немного погоревав по упущенным возможностям, Опель переместил свой взгляд на диски.

– А что диски, – сморщился Хелминский, – пока наладили выпуск двадцати мегабайтных, на очереди сорок мегабайт и скорость сопоставимая, отстаём практически в два раза по плотности записи. Если всё на производстве нормально пойдёт, то догоним мы русских. Правда, тут стоимость дисковых накопителей у нас на порядок больше, но это пока диски в серию не пошли.

– Хоть одна приятная новость, – тяжело вздохнул Джон, – правда тут одна проблемка вырисовывается.

– Какая?

– Русские заявили, что с середины лета начинают выпуск трёхсот двадцати мегабитные диски, – вдруг ошарашил всех вице-президент.

– Ерунда, – на это заявил Хелмский, – для этого у них нет базы. Вряд ли они смогут освоить такую большую плотность записи.

– А, всё таки? – Спросил Опель у своего оппонента.

– Если только они четыре блина друг над дружкой поставят. Так и мы можем тоже воткнуть… хотя нет не можем, критически упадёт скорость вращения и мы тогда не получим никакой записи.

– Почему это упадёт скорость? – Спросил вице-президент.

– Потому, что на стольких блинах мы ещё не пытались получить синхронизированное вращение, там очень трудно избавиться от биения дисков, – заявил Хелмский, – поэтому трудно достичь такой скорости вращения. К тому же это не избавит от цены, она будет тем больше, чем будет больше блинов.

– То есть, ты хочешь сказать, что цена на диск будет значительно выше.

– Она уже выше на порядок, – сделал заявление начальник лаборатории, – а будет ещё больше.

– Вот дерьмо, – на это ругнулся Опель, – то есть нам русских в этом отношении не догнать?

– С существующими методами записи не догнать, – подтвердил ему начальник лаборатории, – только если мы что-нибудь другое изобретём, но это маловероятно.

– Здесь тоже всё понятно, – с горечью сделал заключение Джон, – мы в записи на диски тоже отстаём от русских. И как это долго будет продолжаться?

– Пока не придумаем чего-нибудь новенькое, – пожал плечами Хелмский.

С процессорами всё оказалось ещё печальней.

– На выходе шестнадцати разрядный процессор 8086, – начал докладывать Роберт Нойс, – правда, мы ему сделали двадцати адресную шину, чтобы было как память адресовать, но на этом всё. Тридцать две тысячи транзисторов, и частоту работы подняли до десяти мегагерц.

– Десять мегагерц? – Спросил Опель. – Но у русских эта частота доходит до двадцати, а в 16−2 до тридцати мегагерц.

– А кто её мерял? – Тут же влез со своим вопросом Эндрю Гроув. – Может быть, она только на бумаге существует.

– Нет не на бумаге, – покачал головой Джон, – скорость работы процессора замеряли в Европе, это нам позволено хитрить, а русских ничего не пройдёт просто так, с рук у них не сходит. Так всё-таки, каким образом Комми выдали такую частоту работы.

– А не знаю, – тут же тряхнул головой Нойс, – такое впечатление, что они нащупали такую форму транзисторов, которые им позволяют достичь требуемой частоты работы. Мы смотрели их кристаллы, и непонятно за счёт чего у них это произошло, есть ли там другие легирующие добавки. Но это только предположение, мы не смогли их обнаружить при помощи масс детектора.

– Хорошо, это понятно, но почему при меньшем количестве транзисторов они получили лучший результат, – продолжал давить Опель.

– Вот это и непонятно, – скривился Нойс, – мы сделали все команды по минимуму, каким образом они при этом достигли лучшего результата непонятно, причём инструкций у них больше.

– Может всё дело в том, что они применили какие-нибудь урезанные инструкции, – предположил Гроув.

– Нет там у них урезанных инструкций, все заявленное работает в полной мере, – тут же огрызнулся Нойс, – они сумели запихнуть свои команды в одни и те же ячейки процессора, но потом каким-то образом умудрились их разделить.

– Бред какой-то, – тут же выдохнул Роберт, – хотя за счёт увеличения процессора это сделать возможно.

– Но в 16−2 у них уже стоит полноценный процессор, у которого больше ста тысяч элементов, – начал предъявлять свои претензии вице-президент, – чего они туда понапихали?

– А. – Отмахнулся Роберт. – Они впихнули в него сопроцессор, и улучшили систему команд.

– Не получается, – набычился Опель, если бы они просто впихнули туда сопроцессор, то размер чипа тогда бы получился меньше шестидесяти тысяч элементов, а он у них за сто.

– Я же говорю, что они улучшили систему команд, – продолжал Нойс гнуть своё, – ну и кое чего из того, что раньше у них не получалось, расширили.

– И много у них не получалось? – Задал вопрос Джон, продолжая сверлить Роберта. – Насколько мне известно, у русских не было ограничений на процессор, или они о нём не заявляли. Откуда у вас взялись такие данные.

На этот вопрос инженер решил промолчать, ибо никаких оснований так говорить у него не было, и действительно, что там придумали русские, осталось для него загадкой, хотя смотрел он на шлифованный кристалл 16−2 в оба глаза. Так-то понятно, что они расширили КЭШ, что было видно по регулярным структурам, может быть увеличили количество регистров, и это тоже было заметно, но вот куда девались лишние двадцать мегабайт, не нашёл, как сквозь землю провалились. И ведь функционально процессор выполнял те же самые команды, хотя некоторые вчетверо быстрее, короче непонятно, что куда и откуда. И да, размер процессора, он был вдвое больше, как в Советах умудрились сделать такой большой кристалл, совсем непонятно. Хотя чего здесь странного, если сделали малый кристалл, то сделать большой тоже не долго. Он скривился, большой кристалл подразумевает большие элементы, поэтому мегагерцы упадут, а они и так ради этой частоты прыгнули выше головы.

– Понятно, – протянул Опель и задумался.

Так-то понятно, что производство малых машин застопорилось не начавшись, проклятые Комми обложили их со всех сторон. Но если ничего не делать, то ничего и не получится, поэтому надо выпускать то, что есть, и пока действуют запретительные меры на ввоз продукции из СССР можно продать и свои машины. Пусть цена на них будет устанавливаться комитетом, и не будет соответствовать рынку, но кто сказал, что на раннем этапе конкуренции она должна соответствовать. И так решено, мы выпустим свои ЭВМ малой серией, посмотрим, что получится.

Естественно он не стал озвучивать свое решение, и продолжал требовать от лабораторий хотя бы повторить то, что выпускается в России, так и ушли они с совещания опустив головы, и ожидая гнева начальства, думая над тем, что их привело к сокрушительному провалу. А Джон не стал терять времени и поднял трубку телефона:

– Стивен, – выдохнул он в трубку, – собирай весь инженерный состав на совещание. Мы должны обсудить выпуск новой модели персонального компьютера IBM7200… Знаю, что он ещё сырой, и под него нет процессора, но пока мы собираем, процессоры и диски будут, так же как и память… Что значит корпус не проработан, тащи сюда Корвина, он знает что с ним делать.

Через два часа у Опеля собралось совещание производственников, и они решали каким будет персональный компьютер из IBM.

– Нет, это будет слишком мелкий экран, – гнул свою линию Корвин, – нам такой не пойдёт, нужен такой же размер как у советских компьютеров.

– Но у Советов он огромный, – попытался урезонить его один из советчиков.

– Вот и хорошо, что огромный, сделаем его немного поменьше и обязательно цветной, на семь цветов.

– Семь цветов это очень мало, – встрял другой оппонент.

– Нормально, если не сильно привередничать, – отозвался Корвин, а вот с разрешением пикселя надо что-то делать, может быть сделать 480×320.

– Непонятно, зачем делать такой большой экран, если большие пикселы лезут тебе в глаза. – Заявил снова тот же спорщик.

– Действительно, – на секунду задумался Корвин, – пиксели в этом случае будут действительно лезть в глаза. Тогда делаем разрешение экрана 640×480.

– Но у русских 720×540 и то они собираются менять их 800×600.

– Тут проблема в цене, – скривился Корвин, – чем больше точек на экране, тем дороже память, которая идёт на управление монитором.

– Хорошо, это понятно, – отмахнулся от внешнего вида Опель, – а что с внутренним содержанием?

– С этим не всё так хорошо, – вздохнул Стивен, – насколько я понимаю, планки у нас не получаются больше шестнадцати килобайт? Поэтому у нас всего сто двадцать два килобайта.

– Можно расширить материнку на четыре планки памяти. – Тут же раздался голос.

– А толку? – Отбил подачу Стивен. – Лучше подождать, когда лаборатория сможет производить тридцати двух килобайтные микросхемы, чем превращать материнку в склад памяти.

Все закачали головами, выражая согласие, и как это не претило Джону, он был вынужден согласиться.

– С диском всё в порядке, – продолжил тот, – у нас диск на двадцать мегабайт, поэтому тут ничего изобретать не надо, ждем сорока мегабайтных. Остаются только дисководы на 1.4 мегабайта и порты, ну здесь я не вижу особых проблем.

– Если так, – глянул в получившуюся картинку нового компьютера, которую кто-то прорисовал на листе бумаги, тогда заканчиваем наш разговор. Конечно, будут ещё небольшие доработки, но насколько я понял от внешнего вида мы никуда не уйдём?

– Нет, не уйдём, – снова возник Корвин, – именно такой компьютер и будет представлен публике. Что касается памяти, то насколько я понял, новый процессор позволит адресовать до одного мегабайта? Вот в этом плане и нужно рыть, нам нужна память в мегабайт, остальное вторично.

– Да, вторично, – пробормотал вице-президент, – и как нам её ещё сотворить?

– Это уже не моё дело, – расслышал бурчание президента Корвин, – но согласитесь, что память на сто двадцать восемь килобайт, при возможности расширения до мегабайта – нонсенс.

На это Опель ничего не ответил, он просто задумался, а как же будет память в тридцати двух разрядных машинах.

* * *

– Да что, они, ваши машинки могут, – возмущался какой-то кандидат в поезде. Не знаю, каких наук, он вроде бы говорит обо всём и ни о чём, – вот, к примеру, БЭСМ-6 это сила, до неё этим машинкам никогда не добраться. Памяти она может адресовать чёртову пропасть, а быстродействие процессора, это же сказка.

– А сказка это сколько в мегагерцах, – замечаю я, пытаясь укусить курочку.

– Не знаю, – подпихивает он своими руками очки, которые постоянно стремятся свалиться у него с носа, – наверное много, думаю около десяти мегагерц.

– Десять мегагерц, это для наших машинок вчерашний день, сегодня мы уже к тридцати подходим, – делаю я заявление, – хотя конечно, там не те мегагерцы, которые в БЭСМ существуют, но тоже ничего себе. Да и хочу сказать, что в наших машинках памяти уже мегабайт.

– Мегабайт это сколько, – сразу теряет свою прыть кандидат.

– Мегабайт это много, – заявляю я, – в килобайте 1024 байта, а в мегабайте 1024 килобайта.

Товарищ на минутку замирает, видимо в уме пытается перевести килослова в мегабайты, а потом вдруг встряхивается, ну совсем как собака:

– Так это всего лишь пятьсот килослов.

– Не всего лишь, – выставляю я косточку от курицы, – а целых пятьсот килослов. Где ещё, на какой машине у нас стоит пятьсот килослов, и кто их может использовать на полную катушку?

– Ну, так-то да, – вынужден согласиться товарищ, но все равно, может ваша машина запускать процедуры о обработки массивов по методу Коши?

– Это что ещё за метод такой? – Спрашиваю я, замерев с курочкой в руке.

– Ну, это функциональное уравнение Коши, – тут же поправляется кандидат.

– А уравнение, – тяну я, не поддаваясь панике, – естественно, может, это даже без разговоров. И вообще, должен вам напомнить, что алгоритмы решения задач определяются программой, а не возможностью технического состояния компьютеров.

Чёрт, выбил он меня из равновесия этим своим Коши, что это за алгоритм и с чем его едят, а то тут сижу, размышляю, а на самом деле там конь не валялся. Хотя нет, не бывает таких задач, которые не может решить наш компьютер, раз человек может, значит и компьютер тоже.

– А ведь еще сейчас делается и «Эльбрус», – заявляет он мне.

О это уже интересно, я слышал, что какой то товарищ взялся за проектирование «Эльбруса», но пока не преуспел в этом начинании. Вроде как будет у него там двадцать мегагерц, и двадцати четырёх битная физическая память. Много это? Много, до шестнадцати мегабайт может адресовать. Ну и процессор сорока восьми разрядный, что даёт машине не малое преимущество, по сравнению с нашими машинами. Но тут надо сказать так, пока толстый сохнет худой сдохнет. Тут ведь в чём проблема, толстый это наши "Эврики 16−2, ну а худой естественно Эльбрус. Когда его сделают неизвестно, а тут вот они наши машинки, в каждом углу стоят. Поэтому, когда Эльбрус на оперативный простор выйдет, мы уже тридцати двух битную Эврику 32 замутим, и будет она у нас на сорока мегагерцах работать, а там и до шестидесяти дорастём.

– Так что у нас с Эльбрусом-то, – спрашиваю у кандидата, чтобы подтолкнуть его в своих размышлениях.

– Так вот, я и говорю, – оживился тот, пытаясь поживиться другой стороной курицы, – этот Эльбрус будет всем машинам машина, там процессор вообще зверь, на шестьдесят четыре разряда.

– Так уж и на шестьдесят четыре? – Выражаю сомнение. – Я слышал, что там будет сорока восьмиразрядная машина.

– Да, первые Эльбрусы такие и есть, – поморщился товарищ, – но зато потом будут делаться на основе в шестьдесят четыре разряда, вы уж мне поверьте.

– Почему не поверю, – сказал я, раскусывая хрящик, – верю, даже больше скажу, завидно, вот так вот скакать от сорока восьми разрядов к шестидесяти четырём, дорогого стоит.

– Да! Там же ещё прилепили векторный вычислитель, – радуется он, – Сам Всеволод Сергеевич Бурцев его лепил, теперь эта машина может на раз сложные вычисления раскусывать.

– Да, у нас всё по-прежнему, – стараюсь я не выдать своё веселье, – запихнули все сложные вычисления в один процессор, теперь неизвестно, сколько времени понадобится, чтобы всё это вычислить.

– Вот, о чём я и говорю,– продолжает он тоже грызть курочку и одновременно говорить, это получается у него неважно, что делать, если полный рот курицы, – я о чём, вообще ваши машинки нужны, тут никто не будет отрицать, что они в хозяйстве не заменимы. Но там где требуются большие вычисления они не никак не подойдут.

– А и ладно, – отмахиваюсь я, – не пойдут, значит не пойдут, ничего тут не сделаешь. Но насчёт памяти и быстродействия им не откажешь, особенно когда с дисками работать надо.

– Это да, – сразу загрустил товарищ, – тут действительно вашим машинкам равных нет. Но тут уж задачи разные, то, что не подойдёт там, будет использоваться здесь.

– Здесь это где, – снова уточняю я.

– Да хотя бы вот здесь, – он обводит рукой вагон, – билеты продавать. Согласись, что задача более чем нужная.

– Хм, возможно, – на самом деле, компьютеров «Эврика 16−2» для этих задач избыточно, тут нужны просто «Эврики», и этого много.

Но в том-то и дело, что сегодня они стоят дешевле всех специализированных терминалов. Да ещё печатные машинки к ним доставили, те которые на иголках, вообще получилось так, что железная дорога полностью работает с Эврикой, и никуда переходить не собирается. Кстати, уже и супермаркеты к Эврике присматриваются, работа на развесовке товара даёт большую выгоду, правда там весы подводят, нет у них точности магазинской, чтобы мгновенно взвешивали. Надо бы еще им подкинуть штрих кодирование, с ним они вообще будут товар на раз – два раскидывать. Но это ещё не скоро, нужно работу супермаркета перестраивать. А это в нашей культуре торговли сделать далеко не просто.

Ладно, тут в поезде встретить товарища, который увлечён большими машинами, дорогого стоит, это же надо с таким жаром доказывать мне, что «БЭСМ-6» лучше «Эврики 16−2». Да уж, другие бы сейчас тихо сидели под веником, а этот…

– Ну и зачем ты его так раззадорил? – Спрашивает у меня жена, когда он вышел освежиться.

– Да понимаешь, – поскрёб я свой затылок, – товарищ видимо имеет отношение к этим большим вычислительным машинам, вот я и подумал, возьму его за амбиции и узнаю от него что-нибудь. Только вот я так и не понял, чего он кандидат, каких наук?

– А тебе не всё равно? – Осаживает меня Алёна, – да пусть он будет хоть сам разработчик этих машин, тебе какая разница.

– Ты права, – вздыхаю я, – нет мне никакой разницы.

Чего это вдруг мы оказались в поезде с Алёной, так едем мы с ней в Анапу, курортный городок есть такой, и в нём нам выделили аж целый одноместный номер. Так-то понятно, лето, вода, жара – чего еще надо чтобы встретить летний отдых, но мне это не слишком интересно, я, будучи еще замом Челомея, ездил на море, не понравилось, дети, цветы жизни, везде свой нос суют, везде требуют себе внимание. Сейчас и здесь детей у нас нет, поэтому всё должно быть иначе… наверное.

А Анапа сильно изменилась с того времени, на этот раз на центральном пляже ходят всякие ушлые товарищи и предлагают всякие лакомства. Например, лежим мы ничего не замышляем плохого, государственный переворот не готовим, и тут над ухом как труба иерихонская:

– А! Чучхела! Рахат-лукум! Пастила!

– Да чтобы вас за ноги да об пол, – ворчу я, очнувшись от дрёмы, ну надо же так орать.

Алёна смеётся над этим:

– Вот так тебя и надо будить, а то, только прилег и сразу засопел.

– Это понятно, – кривлюсь я, когда товарищ пытается мне в наглую подсунуть пастилу. Я что никогда её не видел? – Давай сходим куда-нибудь, посмотрим на достопримечательности.

– А на что мне здесь смотреть? – Тут же отзывается жена. – Так мы на пляж пришли, в кустиках сидим, на солнце не жаримся. Вот пройдёт солнышко пол оборота, тогда и уйдём отсюда.

Я оглядел пляж, народу на нём было не очень много, видимо день будет жаркий. Тут, наверное, надо было бы послушать товарищей и рвануть на Джемете, но хорошая мысля приходит опосля, поэтому сегодня сидим здесь. И снова над ухом:

– А! Чучхела! Рахат-лукум! Пастила! Кто будет есть чучхелу у того будут в порядке другие мужские дела.

– Интересно, – тут же выхожу я из дрёмы, – о каких других мужских делах он толкует.

– Наверное, он это про войну толкует, – смеётся Алёна, – какие ещё мужские дела могут быть в порядке у мужика.

Эх, как бы солнышко не парило, а пора в корпус, иначе окажемся на свету и сгорим, а сгореть в Анапе я никому не пожелаю. Посмотрели на недостроенные водные горки, в этом году какая-то частная компания стала строить, да что-то не сложилось у неё, поставили только столбы и на этом всё. Зашли в комнату кривых зеркал… если бы не билетчица, которая выполняла роль гида, когда мы зашли в эту Анапскую обитель скорби, совсем бы грустно. Проехались на лодке по лиману, собрали там всех комаров, и вернулись назад. Да, еще прошлись по аллее, съели по мороженному, и всё, что ещё здесь в Анапе можно посмотреть, на кладбище что ли сходить? А да, есть еще дегустационный погребок, где всякому желающему могут налить лишние сто пятьдесят грамм. Хорошее вино попалось, но как я уже говорил, не люблю я вино, так употребил, от нечего делать. Нет, не доживу я здесь до окончания Анапского сезона, не хватит у меня терпения. Единственная отдушина, которая здесь имеется, это приезжие артисты, так-то они здорово выступают, чувствуется, имеется у них опыт, но не знаменитые они нифига. Так и получается, что фамилии их удаётся с трудом запомнить. Нет чтобы, к примеру" в Анапу заглянули товарищи из нашего ДК, в частности наш знаменитый на весь союз ВИА, но не пускают их на телевидение, там засилье сейчас вполне определённых товарищей, а лбом стену не перешибёшь. Ну и ладно, ещё годик и их тоже пригласят на телевидение, никуда не денутся, будут они еще на экране светиться. Вон уже песни взялись перепевать, но тут нашла коса на камень, не дают нашим знаменитостям их перепевать, вроде бы и отчислениями перед носом, как морковкой машут, а не получается, не дают своего разрешения и всё тут.