![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zapiski-soldata-258804.jpg)
Текст книги "Записки солдата"
Автор книги: Іван Багмут
Жанры:
Военная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц)
Иван Багмут
Записки солдата
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
Авторизованный перевод с украинского
![](i_001.jpg)
Москва • Советский писатель • 1985
Художник Владимир Фатехов
© Состав, оформление. Издательство «Советский писатель», 1985 г.
Жизнеописание счастливого человека
Он только что закончился, этот разговор, – я дочитал последнюю книгу Ивана Багмута. Перечитывая все его произведения, я, казалось, говорил с автором, спрашивал, радовался, огорчался, удивлялся ответам, думал над ними…
Это был разговор-странствие по тем далям времени, которые открывали мне повести и рассказы писателя.
В сборник «Записки солдата» вошли рассказы, действие которых происходит на фронте или поблизости него, и едва ли не самое лучшее произведение Ивана Багмута о Великой Отечественной войне – повесть «Записки солдата». Они свидетельствуют о том, что автора сборника интересовала прежде всего не проблематика военной стратегии и тактики, не внешне эффектные батальные сцены, а те перемены в психологии человека, которые приносит война, фронт. Но и они не самое главное в творчестве И. Багмута.
А что же? Какой же вопрос писатель считал основным? На первый взгляд вопрос этот слишком прост: «В чем суть счастья?»
«Мороз и темень казались совсем иными, чем когда заступаешь на ночной пост. Согревало ожидание чего-то таинственного и великого.
В отдельном помещении мы сдали старшине документы, надели белые комбинезоны. Трое из второго отделения уже стояли во всем белом, как праведники с картины Страшного суда, с той лишь разницей, что в руках они держали не пальмовые ветви, а автоматы.
Мы прошли по улице быстрым шагом. Встречные бойцы уступали нам дорогу, и в тоне, каким они говорили: „О, разведка!“ – слышалось уважение…
На околице села кто-то из ребят попросил напиться у красноармейца, который стоял в воротах. Тот бросился к колодцу и принес котелок воды – предупредительность, вчера еще совершенно невозможная.
– Счастливо вам, ребята!
Нас никто не подгонял, но мы шли очень быстро. Я не думал о будущей опасности, чувствовал лишь праздничный подъем: через несколько часов я приступлю к выполнению самого священного долга – защите Родины от фашистов…»
Счастливым себя чувствует боец-разведчик, герой «Записок солдата», отправляясь выполнять смертельно опасное боевое задание.
«Записки солдата» – это репортаж, это хроника фронтовой жизни рядового пешей полковой разведки, человека, глубоко преданного своей Отчизне, это рассказ о тяжелых кровавых дорогах войны, это жизнеописание воина. И вместе с тем, а точнее – прежде всего, это история по-настоящему счастливого человека…
Счастливого? Солдат, который каждую минуту рискует жизнью, спит на ходу, чуть не падает от усталости, способен в таких условиях чувствовать себя счастливым?
Да, способен.
«Записки солдата» – произведение глубоко автобиографическое, написал его и в самом деле рядовой полковой разведки Иван Багмут, писатель, который не только сочинениями своими служил и служит Отчизне, но и с оружием в руках освобождал от фашистов ее села и города.
В тяжелых боях на Харьковском направлении был тяжело ранен не только герой «Записок солдата», но и их автор…
Уже самим названием писатель декларирует: речь пойдет об одном из тех миллионов, которые грудью встретили фашистскую лавину, победили врага, повергли его в прах.
В повести Багмута воссоздана не парадная, а будничная сторона грандиозной битвы. Но, изображая тяжкий ратный труд, показывая, как нелегко в каждом бою доставалась победа, писатель сосредоточивает внимание прежде всего на величии души того обыкновенного солдата, который был главным действующим лицом войны. Солдат этот у Багмута – образ, выписанный до тончайших, сложнейших психологических деталей.
Багмут – признанный мастер тонкой лепки характера. Это ощутимо и в «Записках…». Автор довольно часто обращается к внутреннему монологу, но основное раскрытие характера совершается не в нем и не в диалогах, а почти всегда в скупых психологически точных характеристиках.
Иван Багмут принадлежит к тем авторам, в чьих произведениях в центре внимания всегда один персонаж. В «Записках…» внимание автора сосредоточено на сильном, волевом человеке.
Образ главного героя «Записок…», как и каждый по-настоящему глубокий образ, и психологически, и по содержанию своему многогранен, разносторонен.
Герой почти все время углублен в свои мысли и чувства. Но это не делает его человеком замкнутым, отстраненным от товарищей по оружию. Наоборот, вдумываясь, анализируя виденное, он чем дальше, тем больше ощущает себя неотъемлемой частью единого, могучего целого – коллектива. Это нисколько не мешает ему ежеминутно ощущать величие той борьбы, в которой он участвует, не приглушает, не гасит романтического подъема, полноты счастья творить подвиг, которым он живет, которым живут все его боевые побратимы.
Наконец, мы видим его среди таких же рядовых, как и он сам. Недаром говорится: «Народ хочет видеть своего героя не над собой, а в строю своих передовиков».
Итак, в центре «Записок солдата» – образ рядового фронтовика. Глубоко индивидуализированный, он в то же время образ-обобщение, образ-символ.
Критика не раз уже отмечала, что Багмут тяготеет к воссозданию ситуаций подчеркнуто будничных. Это в самом деле так. Но обусловлено это не какой-то особой влюбленностью в серые тона, а тем, что эта будничность подчеркивает героику, какой наполнены и «Записки солдата» и другие произведения Багмута о войне.
Подчеркнутая будничность ощутима у Багмута не только в ситуациях, в действиях персонажей, но и в языке его прозы.
Ему присущ особый интерес к лексике, к фразеологии родного языка. За строками прозы этого литератора ощутима вдумчивая и кропотливая работа над эпитетом, над ритмом фразы. Характерно: архаизм у Багмута никогда не бывает инкрустацией, украшением ради украшения.
Язык произведения Багмута аскетично прост. Иногда он кажется даже суховатым. Но это только кажется, ибо он – сложен, ярок, до предела полон тревог и страстей.
Подчеркнутая обычность слышна у Багмута и в зарисовках военных буден.
«Полк вошел в село под вечер. Длинная колонна, остановясь на улице, медленно таяла. Скрывались во дворах сани с имуществом, кухни, специальные подразделения и отдельные лица – связные, старшины, командиры, но костяк колонны – пехота – оставался на месте. Бойцы топтались на скрипучем снегу и с надеждой поглядывали на ряды хат, где из труб порой приветливо вился дымок, который будил в памяти далекие картины и, кажется, невероятно далекие времена. День догорал, и на стеклах окон пылали алые отблески, как будто в хатах жарко топились печи.
И от этого на улице казалось еще холоднее и еще сильнее тянуло к теплу и уюту».
Как видим, природа у Багмута – не декорация, на фоне которой движутся герои произведения. Она – действенная сила, действующее лицо, собеседник, а точнее – главный партнер того центрального героя, который ведет повествование.
Считается, что чувство юмора – одна из важнейших черт украинского национального характера. Юмором пронизано почти все творчество Ивана Багмута. В «Записках солдата» нет-нет да и зазвенит сатирическая или юмористическая интонация. Но есть у Багмута большое прозаическое произведение, где уже не отдельные эпизоды – все, от первой до последней страницы, посвящено его величеству смеху.
У этой повести не очень обычное название: «Приключения черного кота Лапченко, описанные им самим».
С первых же фраз автор вводит читателя в развеселый мир выдумки, фантастических и в то же время реальных приключений. Наблюдательный, любознательный Лапченко, живя в разных семьях – дирижера, писателя, ученого, – имеет возможность, как он сам пишет, «быть свидетелем таких моментов в жизни человека, которые скрыты от общества», наблюдать за тем, «что делают люди, когда их никто не видит». И, переполненный впечатлениями от этой очень странной для него жизни, кот берется за перо, становится автором книги.
Не раз и не два задумывается читатель над теми местами, где автор словно бы в шутку говорит о серьезных и порой не таких уж веселых вещах.
Вот, например, как остро и точно реагирует Лапченко на болтовню разъевшегося кота-подхалима, который, мечтая «выйти в люди», обдумывает диссертацию на тему «Перевоспитание маменькиных сынков – основная проблема для нашей чудесной молодежи».
«Я вообразил себе этого кота в облике человека – кандидата наук. Представительная фигура в сером коверкотовом макинтоше и фетровой шляпе, солидная походка, присущая лишь директорам предприятий и руководителям учреждений, и самодовольное лицо, от которого так безосновательно несет превосходством, что хочется схватить этого типа за шиворот и повозить носом по полу, как нашкодившую кошку…»
Писатель касается многих вопросов морали и быта и обо всех этих серьезных сложных вещах говорит весело и интересно.
«Я просидел у ковра восемь часов, следя, чтобы мышь не убежала. И после этого меня называют лодырем! И кто называет? Писатель, который давно стал бы ведущим, высиживай он, как я, по восемь часов за своим письменным столом!..»
«Шелудивый, грязный „друг человека“ бежал посреди улицы, озираясь по сторонам, боясь, как бы „друг человек“ не запустил в него камнем…»
«Друг человека! Почему же твой друг так относится к тебе? Почему он своего ребенка нежно зовет котиком, а не щенком?.. Потому, ответил я, что у тебя нет чувства собственного достоинства. Ты подхалим…»
Весело и интересно, живым, точным языком книга учит молодого читателя презирать бездельников, воров, подхалимов, больше всего на свете любить и уважать людей труда.
Творчество Ивана Багмута – это рассказ об одном человеке, человеке сильном, очень цельном и в стремлениях, и в помыслах. О человеке, который просто не умеет, не может постареть. О человеке, чьи дороги, всегда честные и прямые, никогда не шли по ровненькому асфальту. О человеке, которому немало горя довелось испытать на этих дорогах. И все же – и это самое главное! – о человеке, который был по-настоящему счастлив.
«Мы диалектику учили не по Гегелю…» – так мог бы сказать о себе и Иван Багмут. Свое коммунистическое, всей жизнью утвержденное, единое, как душа, мировоззрение он выстрадал.
Писатель начинал как очеркист. Вчитываясь в пожелтевшие от времени страницы взволнованного, очень непосредственного повествования, и сегодня ощущаешь, что́ вдохновляло все эти странствия, раздумия книги Багмута: современная этим книгам действительность, то «сегодня», которым жил писатель. То «сегодня» было фантастичнее самых невероятных фантазий Уэллса. Это было «сегодня» страны, которая впервые в истории всей земной цивилизации начала строить социализм.
Итак, молодого журналиста, путешественника, объездившего, исходившего чуть не весь Советский Союз, автора произведений о Карелии и Биробиджане, о тундре и субтропиках, вдохновляли размышления о своем «сегодня». Это – молодого писателя. А зрелого, опытного, известного литератора, автора многочисленных повестей и рассказов для детей? Действительно ли только мысли о сегодняшнем составляют основу содержания этих произведений? Нет, не только. Эти мысли здесь помножены на мысли о завтра: дети – это всегда будущее.
Проза Багмута так и светится любовью к детям. Это чувство сильного и доброго, доброго суровой родительской добротой, это чувство к таким же в будущем, как он, сильным и добрым людям.
Когда-то, перед самой войной, Аркадий Гайдар сказал: «Пусть потом когда-нибудь люди подумают, что вот жили такие люди, которые, исхитряясь, называли себя детскими писателями. А на самом деле они готовили краснозвездную могучую гвардию».
Это же можно сказать и о Багмуте. Его произведения для детей направлены на воспитание именно такой гвардии. И рассказ «Кусок пирога» дорог нам прежде всего не филигранной писательской манерой, которая, сколько ни перечитывай, поражает новой и новой силой. И не тем точным языком, прелесть которого не перестает изумлять. Рассказ прежде всего дорог нам как произведение, силой и глубиной утверждающее в детских душах гордость своим Красным знаменем, своим Октябрем.
Рассказ Ивана Багмута «Кусок пирога» принадлежит к драгоценнейшим созданиям советской литературы, которая воспитывала и воспитывает «могучую краснозвездную гвардию».
Карл Маркс на вопрос: «Ваше представление о счастье?» – ответил: «Борьба».
Счастье, великое счастье знать, что каждый твой шаг в этой борьбе – на пользу твоей партии и народа. Именно этим счастьем и был счастлив писатель Иван Багмут.
В повести «Жизнеописание послушного молодого человека» Иван, главный герой этого произведения, узнает, что брат его Хома с оружием в руках боролся за установление Советской власти. Он спросил: «Это в самом деле так?»
«Хома утвердительно кивнул. Иван смотрел на него восторженными глазами. Счастливый!»
Все творчество автора сборника «Записки солдата» – жизнеописание счастливого человека.
Юрий Герасименко
ПОВЕСТИ
Записки солдата
1– Кто хочет в разведку? – крикнул офицер, вынув записную книжку.
«Вот то, что мне нужно», – мелькнула мысль, и я назвал свою фамилию.
Через полчаса я уже сидел в землянке отдельного взвода пешей полковой разведки и разговаривал с дневальным. К вечеру взвод вернулся с учений, и теплая землянка наполнилась гомоном. Мне понравились мои будущие товарищи. Они почти все были молоды, доброжелательны, веселы, и главное – в каждом ощущалась самостоятельность и уверенность.
Лейтенант, командир взвода, подозвал меня. Я с завистью смотрел, как сидит на нем пилотка. Она была сдвинута набекрень и держалась у самого уха каким-то чудом. Так может держаться она, не падая наземь, лишь у младших лейтенантов и лейтенантов, только что закончивших военное училище.
– Старик, – обратился он ко мне, – вы вообще представляете себе, что такое разведка?
«Старик, – подумал я. – Какой же я старик? Мне всего-то сорок!»
– Вам здесь чаще, чем в других взводах, придется рисковать жизнью и делать то, что обычному бойцу делать не приходится. Разведчик стреляет редко, лишь в исключительных ситуациях. Чувствуете ли вы себя способным заколоть гитлеровца? Не убить, а заколоть?
Я поглядел на его лицо с нежной, как у ребенка, кожей, но с уверенными, озорными глазами и представил себе, как этот мальчик вел себя дома, когда приносил из школы плохую отметку. Скорее всего старался держаться равнодушным, даже бравировал, а на сердце скребли кошки. Одним словом, это был мальчик из хорошей семьи, порядочный и отлично воспитанный.
Я ответил, что убийство собаки, например, никому не доставляет удовольствия, но бешеную собаку должен убить каждый, кто ее встретит, независимо от того, каким способом это сделать.
– Верно, старик! – тоном учителя, услышавшего от ненадежного ученика правильный ответ на сложный вопрос, сказал лейтенант. – Но это не все. Иногда разведчик по неделям ничего не делает, а бывает и так, что вы, обессиленный маршем, должны сразу же, не отдохнув, выходить в разведку. Разведчику, в ожидании удобного момента, приходится иногда пролежать на снегу и день, и сутки. Хватит ли у вас терпения и выдержки? Хорошо ли вы знаете себя?
Мне хотелось спросить лейтенанта: сколько раз в жизни он брился?
– Имейте в виду, – прибавил командир, – что пролежать в снегу сутки куда труднее, чем идти в атаку на пулеметы. За это, правда, не дают орденов, но… Вообще, верьте мне. Был на фронте и знаю.
Я улыбнулся – неужели он думает, что у меня недостанет терпения, если рядом со мной будет лежать он, еще юноша?
– Я понимаю вас, – продолжал лейтенант, – всем хочется побывать в самом пекле. Я, когда впервые шел на фронт, тоже так думал. Запомните, в разведке вы не увидите настоящего боя. От разведки в значительной мере зависит успех операции, но в решающей схватке вы не участвуете. Ваша работа – до боя. От этого ваша деятельность порою покажется вам незначительной и бесполезной, ведь результатами ее пользуются другие подразделения, и как они реализуют ваши данные – вы не увидите.
Мне хотелось погладить лейтенанта по голове и сказать: «Ты хороший мальчик. Позже, когда мы познакомимся поближе, я напишу твоим родителям, что они могут гордиться тобой».
– И еще одно: случается иногда возвращаться из разведки с пустыми руками. Вы должны честно признаться, что ничего не могли добыть. Хватит ли у вас силы и твердости сказать правду, какой бы она ни была? Подумайте обо всем. И если вас что-либо смущает, говорите сразу.
Заверив командира, что приложу все силы, чтобы он не пожалел, оставив меня в своем взводе, я повернулся к старшине, которого сейчас интересовал прежде всего как обладатель арматурной книжки и записанного в ней военного имущества.
Покончив со всеми формальностями, я снова подошел к лейтенанту. Завязалась беседа. Я узнал, кто он и откуда.
Командиру нашему было восемнадцать лет, он закончил десять классов. Отца повесили немцы, мать погибла во время воздушного налета, самого его на фронте ранило. И хотя я был старше более чем в два раза, я понял, что у этого мальчика достаточно оснований разговаривать со мною именно так, как он разговаривал. Но прошло еще немало времени, пока я убедился, насколько справедливы были его слова о войне и разведке.
На следующий день я уже чувствовал себя разведчиком, учился ползать по-пластунски, ходить по компасу, разбирал и собирал оружие.
Потянулись недели боевой подготовки.
После суточного наряда по гарнизону наш отдельный взвод пешей полковой разведки вернулся из города. Все очень устали – кроме двадцатичетырехчасового непрерывного патрулирования пришлось отшагать еще пятнадцать километров от города до расположения полка, – но не успели мы прилечь, как получили приказ грузиться в вагоны. Дивизия, закончив формирование, отправлялась на фронт.
На фронт!
Мелочью показалось, что мы не отдохнем сегодня после наряда. Ощущение, что скоро, через несколько дней, я перешагну за грань обычного, волновало и заставляло то вдруг задуматься и некстати замолчать, то неожиданно улыбнуться своим мыслям. Вот и наступил долгожданный момент. Я еду на фронт! – хотелось крикнуть во весь голос, но я только крепче сжал винтовку и впервые ощутил, что это – оружие, а не предмет для обучения, разборки, сборки, чистки и ношения на плече.
Произошло это 27 ноября 1942 года.
Четыре километра до полустанка – расстояние небольшое, но наш старшина сумел омрачить и этот короткий переход. У него нашлись какие-то не сданные своевременно полушубки, лыжи, валенки, ведра и т. д., которые выдавили из нас не одну каплю пота, не вызвав в ответ законной сотни ругательств лишь потому, что все мы были в приподнятом настроении.
Наш старшина! Он умел причинить тебе неприятность, даже ничего не предпринимая для этого. Перед самой отправкой на фронт проводились полковые учения. Разведка была приписана к кухне третьего батальона. Во время учений третий батальон оказался нашим «противником», но старшина даже не подумал поставить нас на довольствие в другое подразделение. «Противник», уклоняясь от боя, отходил все дальше и дальше, и мы двое суток не могли догнать его кухню, которая «отступала» в авангарде батальона. Нам было очень досадно, чтобы не сказать более…
Если вы получаете обувь, которая хоть на полсантиметра короче вашей ступни, это не укрепляет дружеского отношения к старшине, причем неприязнь возрастает прямо пропорционально боли в пальцах.
Кроме того, старшина дает наряды вне очереди. За курение в землянке, за грязный котелок, за ржавчину на винтовке, за незавязанные наушники и за прочее…
Собственно говоря, наш старшина неплохой парень. Он был из моряков, знал массу анекдотов и забавных историй, мог с закрытыми глазами разобрать и собрать ручной пулемет, дать солдату хороший совет, и, если бы он меньше спал, из него, возможно, вышел бы исключительный старшина. Но из-за любви поспать он многое терял в наших глазах, ибо никогда своевременно не получал положенное и своевременно не сдавал лишнее.
Впрочем, лично мои взаимоотношения с ним складывались довольно благополучно. Основывались они прежде всего на моем образовании, совершенно достаточном, чтобы составить строёвку, отчет, проверить, правильно ли выданы продукты, и на том, что я вынимал изо рта самокрутку только в тех случаях, когда курение возбранялось уставом. Старшина, во-первых, не любил ни писать, ни считать и использовал меня в качестве писаря, а во-вторых, поскольку со спичками было туго, он в любой момент мог прикурить от моей негасимой цигарки. Все это он компенсировал благосклонностью, что, в общем, немаловажно…
Поезд шел на юг. На больших станциях мы получали газеты, читали сводки Информбюро и сообщения «В последний час» о нашем наступлении под Сталинградом. Когда эшелон, миновав Москву, пошел дальше на юг, надежда попасть под Сталинград превратилась почти в уверенность.
Поезд двигался медленно, долго стоял на станциях, и всех это нервировало. Поскорей хотелось попасть туда, где в этот час решалась судьба Родины. Оставалась одна узловая станция. Свернет эшелон на восток – все в порядке: мы будем под Сталинградом.
Вечером в вагон заглянул связной штаба с приказом выделить одного разведчика в распоряжение командира полка.
– Зачем?
Этого связной не знал. Решили послать самого грамотного, и выбор пал на меня. Я явился к начальнику штаба и отрапортовал:
– Красноармеец отдельного взвода пешей полковой разведки Н-ского полка по вашему приказанию прибыл!
Выяснилось, что в штабе нужен просто дневальный. Я напилил дров, принес ужин работникам штаба, кому-то почистил селедку и уселся у печки, ожидая приказаний.
Среди ночи на одной из станций, когда все, кроме меня, спали, в вагон постучал незнакомый офицер – как потом выяснилось, уполномоченный Воронежского фронта – и сообщил, что через несколько часов мы прибудем к месту назначения.
Со Сталинградом не вышло…
Во втором часу ночи поезд остановился на небольшой станции. В морозном воздухе слышалась далекая канонада, и мне казалось, что если уж не сегодня, то завтра мы будем на фронте. Обязательно.
Полк выстроился за станцией. То ли мы кого-то ждали, то ли не было приказа трогаться, но мы простояли несколько часов. Правда, пока задержка не вызвала у солдат недовольства: стоим – значит, надо стоять!
Кстати, воспользовавшись задержкой, наш старшина проявил инициативу – сложил лишние вещи на подводу, чтобы облегчить марш.
На рассвете наш взвод двинулся, за ним потянулись другие подразделения. Приятно было шагать по ровной степи после лесов и перелесков севера.
На поворотах был виден весь наш полк. Каждый батальон занимал не менее километра. Батальон! Каким маленьким казался он мне, когда я читал в газетах о боях, потерях, пленных… Теперь я видел батальон живых людей, они шагали по четыре в ряд и растянулись на целый километр дороги.
Сорокакилометровый переход был нелегок, к месту назначения мы подошли только в полночь и остановились в большом селе в пятидесяти километрах от Воронежа. Сюда не долетала пушечная канонада, и возбуждение, вызванное близостью фронта, спало.
Утром мы узнали, что простоим здесь неизвестно сколько времени. Снова потянулись армейские будни. Мы ходили в поле на учения, бегали на лыжах, разбирали и собирали ППШ, винтовки, проводили учебные тревоги и вновь разбирали и собирали ППШ, винтовки, чистили их.
Как-то наш лейтенант получил приказ передать взвод другому лейтенанту, и это было самое значительное событие в нашей жизни. Новый командир оказался тоже опытным офицером и хорошим товарищем, так что во взводе ничего не изменилось.
26 декабря лейтенант послал меня зачем-то в штаб. Я только вернулся с занятий и успел почистить оружие. Чтобы не делать этого вторично, я попросил разрешения идти без винтовки. Когда я вернулся, командир моего отделения Саша приветствовал меня внеочередным нарядом.
– За что? – удивился я.
Сашу во взводе называли Черным, а не по фамилии. У него были необычно длинные и такие черные ресницы, что глаза казались запыленными, как у машиниста при молотилке. Он поражал и одновременно привлекал нас своим удивительно спокойным характером. Что бы ни случилось, он никогда не терял самообладания, а на вопрос, заданный даже самым взволнованным тоном, сперва отвечал долгим молчанием, сопровождая его вопросительным взглядом, и только потом произносил несколько слов. Иногда, правда, он ограничивался взглядом.
Теперь, в ожидании ответа, я имел достаточно времени, чтобы перебрать в памяти все, что могло вызвать такую суровую кару. Оглядевшись вокруг, я заметил, что моя винтовка слишком уж блестит.
– Оружие надо чистить только после того, когда оно как следует отпотеет в тепле, а иначе винтовка вновь станет мокрой и покроется ржавчиной вторично. Ты знаешь это? – спросил Саша, когда я уже и сам сообразил, в чем дело.
Мне было стыдно, что командир отделения сам почистил мою винтовку, и я сказал об этом.
– Да, почистил, думаю, этого достаточно, чтобы ты впредь не забывал правила, – и он вопросительно посмотрел мне в глаза. – А лейтенант решил, что ты еще лучше запомнишь, если попатрулируешь ночь на морозе, – смеясь добавил Саша.
Утром, отшагав наряд, я только собрался по-настоящему выспаться, как пришел взволнованный лейтенант, приказал проверить вещи, оружие, патроны и сообщил, что сегодня полк выступает на фронт.
Я вспомнил: накануне отъезда с места формирования я не спал ночь, накануне высадки из вагонов тоже не спал, теперь снова не придется спать. Я не из тех, кто верит приметам, но теперь-то мы наверняка больше не будем задерживаться и пойдем туда, где нас ожидает великое дело. Приподнято-тревожное настроение не покидало меня весь день, с новым ощущением я пересчитывал патроны, проверял гранаты, противогаз и выбрасывал из вещевого мешка все лишнее.
Вскоре стало известно, что дивизия будет двигаться вдоль линии фронта на расстоянии двадцати – тридцати километров от передовой и, пройдя двести пятьдесят километров, займет позицию. Перспектива длинного перехода всех охладила. Ведь фронт совсем рядом, в пятидесяти километрах. Неужто нельзя послать нашу дивизию прямо на передовую? Но мы не знали и не могли знать, что конечный пункт нашего назначения станет местом прославленного прорыва вражеской обороны, а мы будем участниками наступления на среднем Дону. Туда и подтягивались сейчас колоссальные резервы.
Оленченко, парень молодой и нетерпеливый, возмущался:
– Неужели нельзя отправить нас поездом?
Вопрос казался мне справедливым, и я поглядел на Сашу: что, мол, он ответит. Но командир отделения, как всегда, лишь окинул Оленченко недоуменным взглядом, словно удивлялся, как можно задавать подобные неуместные вопросы.
От этого взгляда юноша смутился и, значительно снизив тон, спросил:
– Может, не хватает поездов?
Саша молчал.
– А может, бомбежки? Командование, верно, хочет уберечь нас от бомбежек?
Взгляд Саши подобрел.
– Вот видишь, ты же умный человек, – заговорил он наконец. – Запомни: все, что делается сейчас, – делается не зря.
Я улыбнулся.
В сумерки три стрелковых и один артиллерийский полк, длинной колонной растянувшись на пятнадцать километров, двинулись на юг.
Утром дивизия остановилась, и нам разрешили отдохнуть до вечера. На нашу беду, декабрьский день значительно короче ночи, к тому же за этот короткий день надо успеть съесть завтрак и обед, почистить оружие, получить и распределить сухари и т. п., так что никто во взводе не спал больше четырех часов.
На следующую ночь во время марша неожиданно передали по подразделениям приказ надеть каски: пройдем в четырех километрах от линии фронта.
Эта весть тотчас наэлектризовала всех. Невольно шаг стал тверже. Я крепче сжал винтовку, ремень которой даже перестал резать плечо. Где-то сзади прозвучал приглушенный окрик:
– Кто там курит?
Щекочущее чувство близости неведомого и великого волновало и настраивало на особый лад. Глухие взрывы, таинственные отблески на черном небе, неожиданно появившиеся красные фонарики трассирующих зенитных снарядов, которые удивительно медленно поднимались вверх и потом постепенно гасли, увеличивали возбуждение и держали в напряжении тело и мозг.
Через два часа разрешили снять каски, но приподнятое настроение не проходило. Я шел, мечтая о близком фронте так, словно результаты войны зависели прежде всего от того, как буду воевать лично я.
Целую неделю полк выходил вечером и останавливался на рассвете. Чтобы компенсировать недостаток дневного отдыха, я приучился спать на ходу, и должен заверить, что так хорошо мне никогда не спалось. Приблизительно в двенадцать ночи я чувствовал, что мои глаза перестают слушаться и становятся неподвижными. Машинально я сдерживал веки, чтобы они не закрывались, и это был самый сладостный момент, после чего все, казалось, проваливалось. Я шел и спал, пока кто-либо из товарищей не толкал меня в бок, укоризненно говоря:
– Да ты спишь, что ли?
Потом все начиналось сначала: глаза переставали слушаться, веки смежались, все проваливалось… До пяти утра я уже успевал «выспаться» и на рассвете мог развлекать тихой беседой своего командира отделения. За весь двухсоткилометровый переход я ни разу не упал, хотя так спал каждую ночь. Только штык от винтовки на всякий случай снимал…
Приноровились спать во время марша и другие бойцы. Как-то двое из ПТР, шедшие в строю последними, заснули, неся на плечах противотанковое ружье. Возможно, никто бы не узнал, что они спят, если бы полк не свернул влево, а те двое не прошли бы еще метров сто по прямой. Неизвестно, сколько бы они еще прошагали, не разбуди их тишина.
Четвертая ночь марша оказалась новогодней. Днем 31 декабря мне совсем не удалось поспать. Старшине надо было сдать отчет, и он попросил составить его. Не скрывая неудовольствия, я принялся за работу и закончил ее, лишь когда прозвучала команда:
– Выходи строиться!
Я занял место в строю и вдруг ощутил неловкость…
Что-то беспокоило меня, но что именно – я не мог понять. Я щупал противогаз, гранаты, вещевой мешок, каску. Все было на месте, и все же чего-то не хватало.
Уже прозвучала команда: «Смирно!» – когда я вдруг понял, что забыл – о ужас! – винтовку!
Не спросив разрешения выйти из строя, я рванулся в дом, где мы дневали, но винтовки там не оказалось. Ни жив ни мертв я вернулся в строй.
– Я где-то забыл винтовку, – пролепетал я, обращаясь к Саше.
Он не бросил на меня своего пытливого взгляда, как обычно, а с минуту молчал, уставясь в землю, и я окончательно убедился, что не просто нарушил дисциплину, а совершил преступление. Потом Саша поднял глаза и сухо сказал:
– А у старшины не твоя?
Я поглядел на старшину и в эту минуту понял, что́ такое настоящее счастье, – на плече у старшины висела моя винтовка.