Текст книги "Матрица бунта"

Автор книги: Валерия Пустовая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Образ холодеющей империалистической России открывает повесть Букши – и завершает роман Крусанова в виде концепции «Рима в снегу» как будущего нашей страны… Что вы, что вы, – заверяет нас Алла Латынина в финале своей статьи о романе «Американская дырка» («Трикстер как спаситель России» // Новый мир // 2006. № 2), – он  не сможет, Рима в снегу не будет: «Слово сказано: трикстер. Автор обозначает родство центрального персонажа не с <…> демиургом, созидателем, но с его комическим двойником и антагонистом. Разрушение – идеальная сфера деятельности трикстера. <…> Но именно в уста трикстера вложена автором и развернутая программа строительства империи. <…> Что же может построить такой герой?  <…> Вкладывая полный оптимизма монолог о целях и задачах строительства “великой континентальной империи” в уста трикстера, профессионального мистификатора и обаятельного убийцы, автор, конечно, намеренно и расчетливо снижает идеологический пафос  его речей. <…> Эта всеобъемлющая ирония и спасает  роман Крусанова».

Чутье критика не обмануло Латынину. Она почувствовала, что роман надо спасать . Спасать его легкий, фантазийный, фривольный дух от грозной перспективы империи, от совсем не склонного к самоиронии Рима в снегу.

Только все гораздо хуже, чем кажется критику. Потому что в том-то и дело, что – построит. Сможет. «И тут рыбки запели», – финальные слова романа подтверждают неизбежность реализации самых немыслимых планов «трикстера», в прошлой жизни многогранного художника Курёхина, а теперь Капитана, владельца фирмы розыгрышей любых масштабов – хоть похотливого доцента проучить, хоть «меркантильную» Америку.

Потому что трикстер был, да весь вышел. В диктатора.

Роман Крусанова воспроизводит кольцо истории, выходя для этого даже на мировую сцену. Автор ловко спекулирует на ожидании русского предложения  как некоего небывалого проекта, способного переломить инерционное вырождение гуманизма и либерализма теперешних лидеров среди мировых идей. «Русский рай» призван дать миру новое дыхание, разрешить противоречия западной идеологии. Герои – Капитан, его помощник и повествователь в романе Евграф Мальчик, девушка Евграфа Оля – никак не исчерпают волнующую тему наказания «меркантильного человечника» (Америки) и построения человечника будущего,  то есть России.

Роман целен и спасению  не подлежит. Спасаться надо нам – от выраженной в нем креативной энергии лжи, от игры в показное перетворение мира.

Ложна сама постановка вопроса о спасении России: предполагается, что во всех бедах мира виновата Америка и построенное ею «постгуманистическое общество». Капитан переводит стрелки с русской истории на США. Недаром главным итогом всей интриги Евграф считает именно появившееся ощущение, что «мы были, а Америки не было».

Но свято место не запустует, и роль Америки на мировой сцене принимает Россия: пусть подавятся все теперь уже нашими, «вечными ценностями русского мира». Капитан, намеревавшийся «поменять местами полюса благоденствия и разорения», выполнил обещание. Полюса поменялись, и мы заступили на вахту жандарма мирового спасения, всемирного демона истины, носителя (на пламенеющей ракете) добра.

Подобным образом понятое мессианство – это колонизаторство. Агрессивное миссионерство это уже вербовка, а художник, конструирующий новую империю-избавительницу не только не художник, но и не трикстер. Шутки кончились.

Взаимообращение революционера и диктатора, намеченное в повести Букши, в романе Крусанова реализуется: Евграф говорит, что он уже давно забросил сравнивать нынешнего Капитана с прежним Курёхиным. Связь между этими двумя ипостасями одной личности утеряна. Теперь Капитан «был бесспорным предводителем, вождем в самом высоком смысле слова»: когда-то став абсолютным воплощением творческого начала, ныне Капитан переродился в оборотня Курёхина – абсолютного вождя, правящего не только подчиненными людьми, но и судьбами всего мира (отсюда и мотив его соревнования с Богом). «Искусство – это <…> полная и абсолютная свобода», – притворяется прежним Капитан. Но в его практике свобода обращена во всевластие, построение «угодной себе реальности» – в замораживание воли людей и мира. Капитан – «запредельщик», идеальный Макиавеллиев государь, апологет чудовищного титанизма, развязывающего руки таким вот воплощениям человеческого всемогущества.

«Американская дырка» – роман вырождения: вырождения «самой грандиозной авантюры» – в замораживание общественной спонтанности, революции – в деспотию, искусства – в империализм, творца – в диктатора, будущего России – в спекуляцию мессианской идеей о нем.

Оборотень Капитан победил за счет того, что вызвал к жизни дурной цикл русской истории. Но этой же силой цикла его «Рим в снегу» будет – в n -ный уже раз – опрокинут оборотнем Империи, очередной революционной вьюгой со «святым»-«политиком», «трикстером»-диктатором впереди, в снежной россыпи жемчужной . Только понимание этого и «спасает» мрачный, цинично-провиденциальный пафос романа.

Минус-проект: «2008» – «Россия: общий вагон». Минус-проект доводит до предела отчаяние «нулевой» России, но в глубине своей стремится породниться не с «нулем», а «плюсом». Потому что романы катастрофических предвещаний, как и романы надежды, на что-то решаются,  в отличие от произведений, просто следующих нескончаемому циклу русской истории. Но решимость минус-проекта – это отчаянный, непродуманный, совершаемый от удушья бессмыслицы шаг. Крайний способ преодолеть безысходность – избрать последний выход,  который остается у тебя даже в самой предельной нищете. Решиться – и прикончить, чтобы не мучились, или Россию (роман Сергея Доренко «2008», М., «Ad Marginem», 2005), или себя самого (то есть главного героя – в романе Натальи Ключаревой «Россия: общий вагон» (Новый мир. 2006. № 1).

«Это агония. ЭРэФия при смерти! Ну и пусть ее помирает, разваливается, давно пора! Империя на глиняных ногах! Нежизнеспособное чудовище!» – восклицания одного из эпизодических персонажей романа Ключаревой вполне отвечают обличительному духу обоих произведений. Настолько ли близки при этом их представления о шансах России на будущее, мы выясним позже, а пока наберемся сил и посмотрим в нынешнее лицо отечества, благо оба романа-отрицания посвящены самым злободневным, наболевшим, безотлагательным вопросам российского общества.

Несмотря на то, что Сергей Доренко в будущее продвинулся недалеко – точь-в-точь к сроку очередных президентских выборов, – настоящее отринуто им с гораздо большей решительностью, чем даже у Быкова или у Славниковой: собственно, после 2008 года настоящее России уже несущественно. Роман подан как воспоминание о России, которую мы все ж таки потеряли, как предание для археологов; он развернут не вперед, а назад, к той роковой зиме-2008, когда распад страны, катализированный чеченскими террористами и маразмом властей, перешел в необратимую стадию.

Три сюжета-квеста в романе: обессмерти Путина (фантастический план игр с восточной магией, в результате которой Путину является глава ада и вселяет в него страх перед скорой смертью), убей Путина (интрига с Березовским, которого подстрекают на покушение, желая не то подставить, не то на трон возвести, еще не решили), выбери Путина (махинация с грядущими выборами, в результате которой Конституция пойдет псу под хвост, а нынешний президент, верно, – под царский венец, потому что без кого еще, как не без царя-батюшки, отца родного, народ так  боится осиротеть?). Как видите, Доренко сосредоточивает проблемное поле России вокруг одного человека, ее нынешнего главы. Очевидно и то, что все три сюжета объединены мотивом смерти-бессмертия, который метафорически отражает раздумья страны над сменой-бессменностью теперешней власти. В расслабленную голову одного из своих персонажей Доренко вкладывает фантазию о том, как хорошо было бы вывести генетически идеального государя, которого можно даже не рождать, а бесконечным клонированием все улучшать данные наследника, с тем чтобы нация «тащилась» от своей династии «нерожденных сверхимператоров», при которой вечным регентом состоит… – снова Путин?

Доренко, таким образом, предлагает свою разгадку неподлинности, искаженности облика современной России – замораживание, самозацикленность ее власти из-за бессменности вождя: «Просто хочу обрести бессмертие», – застенчиво и скромно говорит его главный герой. Проблема лидера вообще центральная в романе. «Путин догонял, а не лидировал», Путин – лидер женственного типа, следующий за ситуацией, Путин – даос, практикующий недеяние, а по-простому – «гэбушное <…> искусство встраиваться, мимикрировать и выкручиваться». Все это, обобщает Доренко, черты политика-“пользователя», этакого серфингиста на волнах, гонимых Бен Ладеном и Бушем, сосредоточенного только на том, чтобы сохранить видимую стабильность над колобродящей бездной чужого моря. «Не переустраивать мир, но в каждом данном мире в каждую данную минуту быть у бога за пазухой», – возвышается до обличительного пафоса глумливый автор.

Роман Доренко неудивительно пустой и скучный. Неудивительно – потому, что эти свойства, как и другие недостатки его текста, всегда сопутствуют карьеризму в искусстве, будь то искусство литератора или журналиста. Понахватанные отовсюду и огульно упрощенные идеи о религии, истории культуры и основах человеческого бытия, наивная аллитерация и ученическая игра слов вроде «блюдолизам и лизоблюдам», демонстративный цинизм знатока, вхожего в круги  хоть кончиком носа, бессмысленные дешевые эффекты вроде расписанного на каждый день в романе восточного гороскопа, – все это придает повествователю вид напыщенного барина, проигравшего в карты последний камзол. Но эта по-своему смешная и откровенно наглая книга заканчивается вдруг такой огромной, всерьез прочувствованной болью за перешедшую в археологическое небытие Россию, что пробуждает настоящее страдание за отечество и неожиданное уважение к автору.

Финал романа за четыре дня бухает в бессмыслицу всю страну. Кошмарная дыра этой итоговой бессмыслицы больше, провальней, нулей,  чем дурь исторического циклизма в финалах проектов-“ноль». Замороченный манией бессмертия, как политического, так и физического, доренковский Путин отправляется на консультацию к главному даосу Китая, оставляя страну уже не только позабытой, но и фактически покинутой. В его отсутствие банда террористов захватывает атомную электростанцию недалеко от столицы и теперь ждет нужного ветра, чтобы накрыть Москву радиоактивным облаком. Страна погружается в бездвижность сонного обреченного ожидания, на фоне которого революция лимоновцев, свершившаяся в ситуации бессмысленности всякой власти, выглядит способом забыть о тиканье готовящейся катастрофы. «Весь цвет России, богоравные военачальники и государственные деятели» дезертируют в бункер, где создают очередной Комитет спасения России, молятся ветрам и утешаются обычными аппаратными перестановками. Мифическая сила державы сокрушена: потерянный в бегах ядерный чемоданчик разочаровывает своего нового владельца, коллекционера оружия, потому что «красной кнопки никакой в чемодане нет <…> Он и сейчас готов давить на кнопки на спор, хоть на щелбан». Тупик, безвольная одурь народа метафорически показана в застрявших на пути из города москвичах: «Все ехали во всех направлениях. По большей же части – стояли  повернутыми во всех направлениях векторами нереализованных устремлений». Развал России: «Уже семь регионов страны объявили о государственном суверенитете». А главная ее надежда и повод всего происшедшего, главный герой романа – Путин – доводит логику недеяния, последования, самоспасения до бездарного конца – государственной измены. «Джордж выручит», – Путин звонит Бушу посоветоваться и дает себя уговорить на вторжение американских морпехов на территорию и главные оборонные пункты страны. Комитет спасения России смещает президента и навечно запирает его в нижнем помещении бункера.

«Исчезает матушка-Россия, исчезает прямо на глазах», – вторит 2008 году день сегодняшний в романе Ключаревой. В отличие от книги Доренко, «Россия: общий вагон» – динамичный, вольный, крутой, с глубокой иронией и болью написанный текст. Это именно роман, сомневаться не приходится, маленький роман-концентрат, в котором герои, события и места действий – это компактные сгустки метафор.

Заглавный образ страны-вагона не сулит ничего прельстительного. И в самом деле, основное пространство романа разворачивается по принципу трагедийного искажения. Текст долгое время движется по цепочке: один персонаж завязывает на себе историю другого, и так они, длинной вереницей, идут в обрыв. Женщина из заброшенного шахтерского поселка тянет за собой машиниста, отсидевшего за убийство чиновника, а за ним маячат замерзшая в доме без отопления дочка и покончившая с собой жена. За истерической бунтовщицей Ясей на свет повествования выходят сумасшедший комсомолец Тремор, как «раненый и поседевший в боях призрак юного барабанщика из старых советских сказок», и гомосексуалист Гриша, которого пытается завербовать ФСБ для слежки за властительными любовниками. Ни одна история не кончается хорошо, люди мучают и предают друг друга, словно в этом отрицательном пространстве искаженной России никто не совпадает, ничего не сходится, не идет на лад.

Основная линия сюжета взаимомучительства, несовпадения людей – история любви главного героя Никиты и девушки Яси. Тема любви в романе связана с образом России, и бегство от любви означает здесь бегство от России, судьбу которой не решаешься прожить. Надрывный отказ Яси от Никиты недаром оказывается связан с отказом от мечты о России: «Нет никакой твоей России! <…> Не хочу об этом думать! <…> Я не хочу никого спасать! <…> Я хочу быть счастливой! ». Яся, глубоко родственная в своей удивленной открытости миру возлюбленному Никите, страшится принять это родство, потому что за ним – миссия. Миссия веры и поиска истины о себе и о своей стране, с которой твое «я» нераздельно. Пафос текста Ключаревой попадает в тон пушкинским строкам, которые Никита продекламирует на московских баррикадах: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна…». В этих словах поэта роман акцентирует далеко не сразу явную связь между «пленительным счастьем» и тем, что «Россия вспрянет». Яся, желающая стать счастливой вне поиска-пробуждения России, на деле понимает неосуществимость своего желания. Счастье возможно только в неискаженной, подлинной, воспрянувшей России – недаром свою подлинную, не искаженную тоской порока и подзаводной яркостью Ясю Никита обретет одновременно с подлинной, совпавшей с собой Россией.

Патриотизм – это то же, что и в межличностных отношениях, бремя доверия и любви. Ноша незримой связанности, когда не надо усилий, чтобы почувствовать вроде бы чужую, отдельную от тебя боль своей. «Много добрых людей на свете! – А государство?..» – две реплики в романе, отражающие главную дилемму гражданского чувства в России. Очень все-таки хочется, чтобы было государство – действенное, работающее государство сверхскоростной взаимопомощи. Но пока только разрозненные странники добра прислушиваются к жалобам огромных российских пространств. В романе Ключаревой сильна вера в возможность личного преодоления общественной боли. Недаром Никита сумел, не обращаясь к государственным инстанциям, найти приют для случайной знакомой, старухи-беженки, – в селе Горинском.

Горинское – утопия не пропавшей еще, ждущей своего часа России, убежище блаженных, выживающих силой изгнанной из больших городов человечности. В Горинском Никита однажды наконец «поймал счастье» – ощутил совпадение мечты с реальностью, вдохнул атмосферу очистившейся от искажений отчизны. Горинское, где в колхозе председательствует веселый священник, разруливает интриги с кормами бывший гомосексуалист Гриша и пишет роман об экологическом спасении не по годам вдумчивый мальчик, приветствует нас неугасимым сиянием истины о России.

Но свет Горинского – призрачный свет утопии, реализуемой в малом обществе избранных, возжаждавших подлинности бытия. Последние главы романа выталкивают нас из убежища блаженных – обратно, в Россию гибнущую, в необходимость не верить, а действовать, не бежать, а нападать. Опять застучал перечислительный ритм трагедий, завязалась вереница несчастий, не хватало только общего горя – и вот оно: монетизация льгот.

Ключарева выбирает недавнюю пенсионную реформу как повод растолкать российское общество, вынудить народ и власть к очной ставке. «Вот и революция, которую мы так ждали». Чудо Горинского не отменяет назревшего несовпадения верхов и низов. Низы захотели и смогли. Кульминационная в романе сцена пощечины Никиты президенту запомнилась большинству читателей и стала своеобразно знаменитой. Вот только не дает покоя вопрос, правильно ли мы поняли место этого эпизода и всего революционного сюжета в романе, не зря ли нас вернули в жесть  действительности из блаженного забытья Горинского?

Никита что – Никита остается верен себе, верен горинской идее личного подвижничества, его пощечина сродни белым гвоздикам, которые он, в полном одиночестве мужества между двух застывших в замешательстве толп, засовывал в нацеленные стволы омоновцев, умоляя не стрелять в своих, в пришедший за справедливостью народ. Другое дело – Россия, с началом революции все больше ощущающая несовпадение ожиданий и результатов, слов и действий. Какой-то греческий шут выражает «солидарность с героическим советским народом»; группы революционной молодежи стоят раздельно, «неприязненно глядя на особей из соседних табунов» и превращая в фарс порыв нации к повстанческому единству; мужики рады, что благодаря волнениям с утра можно выпить и не пойти на работу; а некий вольнодумствующий малец разочарованно разводит руками: «Да, блин, какая-то революция непонятная. Что происходит? Куда идти? Что делать? <…> Тусуйся, прыгай, бегай – а оно все как-то само происходит, помимо тебя. Мы революцию совсем не так представляли. Думали, от нас будет многое зависеть». Перед нами не что иное, как черты «ряженой революции» по Славниковой, а шире – воспроизведение дурного кольцевого сюжета России, революционный тупик, открывшаяся ложь преобразовательных возможностей повстанцев. Итогом революции в романе становится безумная аллегория, явившаяся в дни голодовки ускользающему в небытие обморока Никите: явление «непрощенных и непростивших», колоритной, точно схваченной Ключаревой нежити, которая пришла требовать своего и бесконечно мстить. Потому что революция, по логике цикла, и есть только мщение, ритуал отрицания всего, что было, компенсация обиженным, которым лишь бы теперь напастись, а там хоть трава не расти. «Мира не будет», – авторитетно заявляет голова Масхадова на серебряном блюде. Потому что колесо вертится, и раздобревших быков скоро загонят в стойла новые мастера политической корриды, и так до следующего бешенства в стаде. Потому что пора очеловечиться, развернуть ситуацию в другую сторону, соскочить с колеса взаимных обвинений и понять самих себя. «– Не так! Не так! Не так! – Оглушенный, Никита двигал губами в такт замиравшему сердцу, глотая слезы», и вдруг «угадал то самое, нужное, слово: “Прости!”»

Кто виноват?

Вопль «Прости!», явленный герою Ключаревой, обращен к артефактам мифической вины – всем тем философиям, событиям и государям, которых мы посылаем вместо себя на экзамен истории, с радостью оставаясь ее вечными второгодниками.

Поиск врага – великий исторический соблазн. В художественном плане поиск врага – это соблазн решения проблемы в стиле фэнтези. Завладей могучим артефактом (Кремлем), истреби верховного мага зла, насылающего на страну глюки через магический ящик (президента), сними проклятье древнего вождя (коммунизм-гумунизм), уничтожь цивилизацию-соперника (Америку). Займись чем угодно, потому что если не побежать в гости – придется убирать дом, если не занять народ экспансией – он потребует повысить уровень жизни, если не на кого оглянуться – придется ткнуть пальцем в самого себя.

Быков, придумавший свести все колебания образа России к попеременности двух захватчиков у ее руля, сумел в итоге найти причину причины: если в цикличной воспроизводимости истории России виноваты северяне и южане, то, видимо, есть те, кто виноват в самой их власти над этой землей?

Ибо в какой-то момент понимаешь: что рачительные хозяйки Дегунина дают во всех смыслах всем заезжим молодцам – это не только трогательная щедрость, но и гнусь, и постепенно нам открывается не норманнская, не русская – «истинная» история происхождения государства на Руси. Варягов коренные и впрямь пригласили, чтобы те прогнали уже обременивших их данью долга ловких торговцев – хазар. И пошло-поехало: два ига поочередно сменяли друг друга, развращенные бездействием коренных. Варяги душили их свободу, а они ниже кланялись, хазары развязывали им руки – а они сами снова смыкали их за спиной, чтобы только не притронуться к воле, не подхватить от даров захватчиков вирус истории.

Великий «сторож» коренных, Константин Гуров, встреченный нами в первых главах романа как родной, из героя-надежды постепенно превращается в демона безвременья. Гуров-Гурион проникает в высшие иерархии обеих враждующих сторон, стравливает их и потирает руки. «Наше дело – подбрасывать щепки в костер: пусть они <…> берут верх друг над другом. Потому что мы в это время продолжим единственно нам любезную жизнь вне истории,  – при этих словах он потянулся и замурлыкал, как сытый кот». Коренные отдают захватчиков на расправу времени, сами же уходят в доисторическое подполье, навеки сохраняя ангельски-детскую «прекрасную неприкосновенность». Идея круга в коренной культуре как раз отражает это сказочное, природное, не знающее смерти и необратимых свершений существование – круглую нескончаемую жизнь на месте, не оставляющую колеи. Поэтому самая символичная, таинственная расшифровка заглавной аббревиатуры романа – это «ЖД» как «ж/д», «Железная Дорога». Околица, хороводы, бомжи на Кольцевой линии метро – это, равно как и строительство железной дороги вокруг страны, призвано магически закрепить круг, предсказуемость, неизменность истории в России: «ж/д – это предопределение». И заинтересованность в ж/д-круге приравнивает коренных к захватчикам.

«Значит, дело все-таки совсем не в диктатуре, не в ФСБ и не в Глебе Павловском. Игла, в которой хранится жизнь российской диктатуры, спрятана не в стенах Кремля, а внутри каждого из наших сограждан», – аккомпанирует мысли Быкова недавний выпускник МГИМО Роман Доброхотов. Опубликованная в 128-м номере журнала «Континент», его короткая рецензия на сборник статей о нынешней политической ситуации в стране («Вниз по вертикали») впечатляет трезвостью вердикта. Словами этого молодого человека озвучен чаемый сдвиг в глубинах российского сознания: ведь игра в горячую картофелину русской истории, которую не проглотить, но и выбросить жалко, осалила уже и поколение двадцатилетних, которое он представляет. Доброхотов не впал в чисто журналистский соблазн Доренко: взвалить дело по преобразованию России на плечи того, кого чаще всего видишь в телевизоре. «Голем ожил и начал исполнять желания народа. <…> Возвращение авторитарного режима – это результат глубинных, тектонических процессов в российском обществе, и Владимир Путин не руководит этими процессами, а лишь иллюстрирует их, – предлагает Доброхотов увидеть в телевизионном идоле тупика/надежды всего лишь визуализацию наших подспудных ожиданий от действительности и заключает: – Пенсионерки, московские яппи, владельцы заводов и государственные чиновники – все <…> очень уж боятся новой эпохи перемен».

Что делать?

Настойчивое требование исторически значимого действия сегодня актуально, как всегда в России. Другое дело, что бремя этой необходимости теперь облегчено опытом ложных действий, знанием о том, какие виды исторической активности заведомо бездарны. Переосмысление прежде всего коснулось мечты о революции: не случайно герою Ключаревой явлен подноготный, последний, отвратительный смысл бунта, недаром Букша охладила в трагической иронии повстанческий пыл Аленки-партизанки, которая явно не права, так как в итоге помогает свершиться еще одному ложному кругу истории.

Прямые ответы на вопрос «что делать?» чаще всего верхоглядны и пошлы, они выдают желание обойтись в пронизывающем холоде рисков услугами носового платочка. И все же мне хотелось бы отметить два взаимосвязанных спасительных мотива в рассматриваемой нами прозе.

Каким бы путем мы ни думали достичь счастья, образ искусственного неба,  с которого свешивается лампа солнца, а снежные тучи насыпают ровные горки для салазок, остается хитом нашего воображения: обратите внимание на это совпадение в образах коммунистического рая в давней антиутопии В. Войновича «Москва 2042» (сон героя) и капиталистической роскоши в романе Волоса (Рабад-центр в Маскаве). В этом совпадении скрыта метафора нашего согласия на то, чтобы пожертвовать удобству жизни ее подлинностью. Несовершенным прообразом искусственного неба в современном российском обществе становится идея стабильности. Подлую логику этой внешне привлекательной идеи отлично раскрывает Быков. В его романе стабильность выражает согласие общества на полужизнь, принципиальную посредственность всех предметов и действий, потому что любое внятное, талантливое, неординарное явление «уже означало бы дестабилизацию»: «чем хуже было все, что предлагалось, – тем горячей оно приветствовалось, ибо затягивало агонию, длило полужизнь».

Поэтому одним из рецептов действенного приближения будущего может стать наша решимость не множить явления полужизни, а выбирать наиболее подлинные, очищенные от лжи и лицемерия варианты людей, предметов и поступков.

Значимо, что в этом смысле проза проекта-«ноль» мало что может предложить. Посвященная воспроизведению исторической круговой лжи в России, она и в образах своих главных героев, в их чувствах и возможностях не обещает прорыва. Любовная тема здесь обязательно выразит себя похотливо, поверхностно, закрывая от нас души мужчин и женщин их непомерно активными телами. Крусанов отметился адюльтером рассказчика Евграфа с глупой Капой, в итоге убитой в качестве «закрепляющей жертвы», а красивую историю настоящей любви рассказчика к Оле понизил до служебного мотива: через любовь, а точнее, через ревность героя Капитан цинично стимулирует его деловую активность. У Волоса любовь используется как повод для насмешки над сексуальными комплексами высших чинов Гумкрая, в любви же главных героев акцентируется базовый для романа конфликт чувств и денег.

Напротив, в романах-надеждах Славниковой и Быкова любовь раскрывается как путь к вкушению подлинности бытия. Любовь – недаром стартовая, богато развернутая, доминирующая линия в романе Славниковой: влюбленный герой – человек, «поступивший в распоряжение судьбы», попавший в ведение сил, истинно управляющих миром, выпавший в зазеркалье, которое в романе «2017» как раз не искажено, потому что обратно уже изолгавшемуся, театральному пространству видимой жизни. Герои прячут свою любовь от видимости, боясь поставить ее в один ряд с явлениями неподлинного мира и тем исказить ее чистый, судьбоносный смысл. По той же причине и любовь быковских героев скрывается в подполье общей жизни, только у Быкова это не добровольное решение влюбленных, а карма «бесприютности» всего настоящего в дожевывающем свою «полужизнь» обществе. «Бесприютный» человек – любимый герой Быкова, потому что в наше время честный, стоящий человек – это не совпавший, не принятый, а в результате – не оприходованный искаженной действительностью. Старший лейтенант Громов и Маша, Волохов и южанка Женька, Губернатор и жрица «коренных» Аша – все эти люди вытолкнуты любовью из своих миров, но тем лучше, ведь вместе с привычным уютом они покидают навязанные им роли, приблизительных друзей, одиозные мысли и малодушные страхи. Жить, «ни в чем себе не солгав», – эту формулу истинной любви из романа Быкова стоит взять в поход за историей – в масштабе личной жизни.

Несовпадение прозы «нуля» и «плюса» касается и второго пути спасения – вопроса о непосредственно личном влиянии на мир.

Бездарно гибнет вместе с героем Волоса его способность видеть душевные эмоции людей, и невольно досадуешь на это излишество в романе. А привлекательный рассказчик Крусанова так и не перерос в Героя, оставшись носителем достоинства частного бытия, ценностями которого легко и цинично манипулирует друг-хозяин Капитан.

Быков же, сумевший преодолеть соблазн фэнтезийного решения проблемы за счет ее олицетворения во внешнем враге, в финале романа подкрепляет этот успех притчей о том, что все – в наших руках. Дивившиеся вполне триллерному решению судьбы России: у жрицы Аши и Губернатора родится Антихрист сразу с зубами, который тут же убьет мать, а потом положит конец лжи и начало истории, – мы с хохотом облегчения узнаем, что Аша разродилась, и ребеночек у нее обычный, беззубый, и – неужели гонения на влюбленных были напрасны? «Все это глупости. Вот же перед вами обычный ребенок. И ему надо жить. И всем нам придется это делать, понимаете? Не будет никакого конца света. Слишком все было бы легко, если бы случился конец света», – приводит Губернатора в чувство премудрая Маша, уже понявшая: чуда не будет, никто за нас не покончит с ложью и не положит начало истине, надо «как-то жить дальше» и в самом этом мужестве жизни совершить то, чего не сделает магия.

«Жить дальше» – рецепт Быкова прост, но этим-то и спасителен. Вместо чудовищных идеалов прошедшего века, людей-титанов, «запредельщиков» (Крусанов), переступивших не только через слабость воли, но и через слабину чувств, – вместо этих не раз скомпрометированных историей спасопогубителей России Быков предлагает нам «братство бессонных» – аллегорию бодрствования «частных» людей, образ мира, сберегаемого каждую ночь людьми, просто выполняющими свою шоферскую, телефонную, радио– или иную работу. «Это братство бессонных, не имеющее ничего общего с защитой государственных интересов, странным образом гарантировало человечеству выживание». Сверхчеловечность – это «человечность, доведенная до высших ее проявлений», спаситель не запределен, он жив и близок, он болит и сострадает, он, наконец, подобно лейтенанту Громову, просто честно выполняет свой долг: «Здесь действительно многое по кругу, но это из-за того, что каждый уклоняется от своих прямых обязанностей. <…> Ты свободен, потому что ты лучше всех делаешь свое дело, и плевать на то, как делают его другие».