Текст книги "Черная кровь Марса (СИ)"
Автор книги: Вадим Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
В дверь тихо постучали. Артем удивился, но встал, открыл и увидел Елену. Она стояла в коридоре с двумя термокружками в руках.
– Что, товарищ оператор великого открытия, не спится? – спросила она, протягивая ему, остолбеневшему от неожиданности, одну из кружек. – Я вот тоже ворочалась, всю простыню в клубок свернула. Плюнула, поняла, что не усну, оделась и потопала в кают-компанию. Там Анна Петровна – посмотрела на меня как на привидение и шуганула обратно. Вот я и решила зайти. Чай вот тебе заварила, как Круглов любит – черный, как деготь, и сладкий, как… В общем, не чай, а мечта, короче. Будешь?
– Буду, – Новиков, который наконец-то опомнился, взял кружку и посторонился, пропуская ее в каюту. – Спасибо.
Они сели на кровать, рядышком, плечо к плечу, потому что больше сидеть было негде. Некоторое время молча пили чай, глядя на рассвет за иллюминатором.
– О чем думаешь? – спросила наконец Елена.
– О прошлом думал всю ночь, – честно ответил Артем. – О том, как сюда попал. О людях, которые были со мной. О тех, кого оставил на Земле.
– Расскажешь?
И он рассказал – о детстве, о космосе и пластиковых модельках кораблей, об отце, о первой вахте на Мессояхе. О профессоре Воронцове и его прадеде, работавшем с Ефимом Новиковым. О практике на «Приразломной-2» и аварии, которую они предотвратили с Михалычем. О Марине и о том, как трудно было расставаться. Елена слушала молча, не перебивая, только иногда кивала, и это было удивительно приятно. Когда он закончил, она долго молчала. Потом заговорила:
– Знаешь, у меня тоже было похоже. Только я не нефтяник, я геолог. Но суть та же: есть работа, которая забирает все, и есть люди, которые не могут это принять. Мой бывший муж – тоже еще студентами познакомились – не понимал, зачем мне лететь на комету, зачем рисковать. Говорил: «Лена, ну подумай! Ты ведь женщина, у тебя дом, семья, работа замечательная на Земле. Зачем тебе этот космос?». А я не могла объяснить. Просто чувствовала, что должна. И полетела. И не жалею.
Они снова замолчали. За иллюминатором разгорался новый день, и ржавая пустыня, еще недавно тонувшая в тенях, наливалась светом.
– Лен, – тихо сказал Артем, – я рад, что ты здесь. Вот честно.
Она повернулась к нему, и в ее серых глазах он увидел что-то, от чего сердце забилось быстрее.
– Я тоже, – помолчав, ответила она негромко. – Очень рада.
Они еще долго сидели так, бок о бок, глядя на Марс. Артем почувствовал, что пустота, оставшаяся после расставания с Мариной, наконец-то начинает заполняться чем-то новым. Сейчас, рядом с Еленой, ему было хорошо. И этого было достаточно.
ГЛАВА 6. КВАНТОВЫЙ ШЁПОТ
«Зафиксирована активизация агентурной сети Альянса в районе Марса. Имеются все основания полагать, что на российских объектах Внеземелья действуют завербованные лица. Приоритетные цели – база „Королев“ и ее научный персонал. Рекомендовано усилить меры оперативной безопасности, ограничить доступ к системам управления и провести повторную проверку всех сотрудников, имеющих допуск „Бета“ и выше».
(Отчет Службы внешней разведки РФ «О противодействии иностранным разведкам в сфере космических технологий», гриф «Совершенно секретно», апрель 2150 года)
1
Эта ночь на базе «Королев» выдалась тревожной. Вязко тянулись часы, наполненные негромкими разговорами, встревоженными голосами, шелестом шагов по пластиковым полам. И надо всем этим – привычный, приглушенный в ночном режиме гул систем жизнеобеспечения.
Никто, вроде бы, не нарушал распорядок, «митингов», от которых требовал воздержаться Круглов, тоже не устраивали. Но мало кто спал, а весь режим был безнадежно поломан. В этом не было ничего удивительного: слишком уж невероятным, по-настоящему ошеломляющим оказалось то, что люди увидели в подземной полости под скважиной Р-17. Вахтовики по двое и по трое тихонько собирались в кают-компании, рассаживались за сдвинутыми столами, литрами поглощали чай и кофе, и говорили, говорили, говорили – стараясь не повышать голоса, перебивая друг друга, выдвигая самые невероятные гипотезы, споря до хрипоты и тут же находя новые аргументы.
Воздух был до предела насыщен чем-то неуловимым: особым, почти электрическим напряжением – тем самым, которое возникает, когда люди сталкиваются с чем-то, выходящим далеко за пределы их привычного опыта.
– Да я вам точно говорю, никакой это не биореактор! – горячился Гоша Горелов, размахивая надкушенной печенькой так, что крошки летели во все стороны. – Ну что за примитивное мышление у вас, товарищи? Еще печкой эту штуку назовите! Давайте, посмотрите на масштаб! Сто восемьдесят семь метров в поперечнике, стены из неизвестного материала, свечение, ритмичная пульсация… Ну? Что вам еще-то нужно? Мне все перечислять? Хорошо, если все боятся сказать, то я сам озвучу мысль: это целый подземный комплекс, построенный с инженерной точностью, которой мы пока даже не можем достичь! Это, как если бы мы нашли под Землей город, в котором до сих пор работает электростанция!
– Пчелы тоже строят… и даже с инженерной точностью, – буркнул Дед, который до этого молча сидел в углу, потягивая из термокружки индийский свежезаваренный чай, который почему-то называл «купчик», – однако их ты разумными не считаешь, верно?
– Да я… да что вы понимаете! – захлебнулся возмущением Горелов. – Пчелы, это…
Он осекся и задумался, вдруг сообразив, что Дед может быть прав.
– Город не город, а некий завод – вот над этим вариантом я бы подумал крепко, – поддержал старого приятеля Топаз, задумчиво потирая подбородок. – Только завод этот когда-то мог быть создан не для производства механизмов или электроники, а для поточного выращивания чего-то живого. Или полуживого, – поправился механик. – Вот ты, Гоша, про пульсацию правильно заметил, только мысль не развил. Она именно что ритмичная, с периодом примерно семь герц. Между прочим, это частота, на которой работает человеческое сердце в спокойном состоянии. Совпадение? Не думаю.
– Ты и не думай, тебе не положено. Гайки свои крути, а за тебя я подумаю, – съязвил Дед. Топаз только ухмыльнулся и развел руками:
– Ты говори, говори, светило науки, не сдерживай себя.
– И скажу, а ты не торопи меня! Скажу, что мы влезли туда, куда не следовало. Не в смысле «нарушили запрет», а в смысле «откопали то, что лучше было не трогать». Вот помяните мое слово – Юрковский был прав. Он не зря тогда сказал: «Здесь есть жизнь. Только она не такая, как мы думали». И погиб он не случайно. Может, он понял что-то, чего мы пока не понимаем, и поплатился за это?
– Дед, ну что за упаднические рассуждения, а? Ты опять со своей мистикой, – поморщилась Нина Соболева. Экспедиционный медик сидела в углу, уткнувшись в планшет, на котором она делала какие-то пометки. – Ратмир Юрковский погиб из-за аварии во время опасного глубинного исследования, это подтвердило расследование, об этом сто раз написано и переписано, литература по этому вопросу целый стеллаж, наверно, займет. Пожар в системе регенерации воздуха, лавинообразный отказ аппаратуры – это чисто техническая причина, а не проклятие древних марсиан.
– Техническая, все правильно, – согласился Дед. – Только вот что вызвало этот пожар и отказ? Может, он тоже потревожил что-то, что защищалось? Как наш зонд сегодня?
– Ну. знаешь! – Топаз фыркнул и потянулся за протеиновым батончиком. – Этак мы скатимся в дремучую мистику. Ты еще скажи, что нужно свернуть исследования, потому что «Марс нами недоволен». Нет, ты скажи, суеверное ты существо!
– Может быть и так, – неожиданно серьезно отозвался Олег и снова уткнулся носом в свою кружку.
В кают-компании на несколько секунд повисла тишина. Все обдумывали слова Деда, и каждому – верил он в тайны и загадки, или нет – становилось немного не по себе. Артем, который, в общем-то, забрел сюда случайно, и сидел сейчас рядом с Еленой, чувствовал, как ее плечо слегка коснулось его руки. Случайно или нет, он не знал, но это прикосновение почему-то подбодрило его.
– Ладно, мистики и обскуранты, – прервал молчание Круглов, внезапно входя в кают-компанию. Вид у него был усталый, но, как обычно, собранный. Артем сообразил, что командир, похоже, уже принял какое-то решение и теперь будет требовать его выполнения. – Хватит строить дикие предположения. Ковальчук, Аскеров – ко мне в кабинет. Будем составлять отчет для Москвы. Дед, завязывай ты со своими теориями. Тебе бы в средние века цены не было. Вот честное слово.
– А чего сразу Дед? – недовольно отозвался тот, но Круглов уже не обращал на него внимания.
– Остальным – отдыхать, – приказал он. – Завтра у всех рабочий день по графику, который, кстати, никто не отменял. Так и быть, взысканий за сегодняшнее нарушение графика не будет, хотя кое-кому это не помешало бы… Все, разошлись.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Елена, бросив на Артема короткий взгляд – «увидимся позже», – поднялась и пошла за ним. Топаз, сегодня молчаливый, последовал за ней своей бесшумной, почти кошачьей походкой, которой он отлично умел ходить, несмотря на богатырское телосложение. Остальные начали нехотя расходиться по каютам, но Артем знал, что уснут сегодня немногие.
2
В коридоре базы, соединявшем жилой модуль «Восток» с техническими отсеками, было пусто. Люмены освещения, как и всегда, когда отсутствовало интенсивное движение, горели через один и вполнакала. Лишь мерно гудели вентиляторы системы «Биосфера-7», нагоняя в помещения свежий, пахнущий прелой листвой воздух, да где-то вдалеке, в недрах реакторного отсека, ритмично постукивал какой-то агрегат, ведомый только инженерам.
Человек, неспешно шагавший по этому коридору, насвистывал незамысловатый мотивчик – что-то из Эллингтона, из старой, еще двадцатого века, джазовой классики, которую крутили по радио в те времена, когда люди только начинали мечтать о полетах к другим планетам. Он шел спокойно, нарочито беззаботно, с легкой развалочкой в походке, шаркая подошвами и засунув руки в карманы комбинезона. Вид у него при этом был самый простецкий – обычный техник, который без спешки идет проверить какое-нибудь оборудование или, может быть, просто обитатель базы, который вышел прогуляться перед сном.
Если бы кто-то встретил его сейчас в коридоре, он бы не заметил ничего подозрительного. Подумаешь, знакомый человек идет по своим делам. Мало ли у кого какие привычки. Может, у него бессонница? Может, этот человек просто любит ночные прогулки по пустым коридорам, когда никто не мешает думать? В конце концов, на базе все свои, кругом проверенные люди, каждый прошел строжайший отбор и не один месяц подготовки. Кого тут бояться?
Любитель старинного джаза дошел до конца коридора, свернул в боковой проход, ведущий к складскому модулю «Гамма-4», и только тогда, убедившись, что за ним никто не наблюдает, резко переменился. С лица исчезло беззаботное выражение, которое сменилось сосредоточенной, напряженной опаской. Закушенная губа, плечи ссутулились, походка стала неуверенной, почти крадущейся. Хотя он точно знал расположение каждой камеры наблюдения в этом секторе – сам помогал их менять и чинить, сразу, как только прибыл на базу, и потому мысленно представлял, где находятся мертвые зоны, не охваченные объективами – человек боялся. Сейчас он двигался именно по этим зонам, прижимаясь к стенам, замирая на секунду в темных нишах, прислушиваясь к любым звукам.
Дверь склада «Гамма-4» была заперта на стандартный электронный замок с биометрическим сканером. Человек достал из нагрудного кармана какую-то пластинку, приложил к сенсору, но уронил, выскользнула из влажных от волнения пальцев. Тихо чертыхнувшись, подобрал, ткнул в нужное место еще раз – и замок, тихо щелкнув, открылся. Ничего удивительного: его доступ к этому помещению был оформлен официально, как к месту хранения фильтров для системы водоочистки, за которые он отвечал по должности.
Войдя внутрь, ночной посетитель плотно закрыл за собой дверь, дождавшись щелчка замка, и на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к густому полумраку, разбавленному только тусклым аварийным освещением. Склад был заставлен высокими стеллажами с контейнерами, на которых белели бирки с инвентарными номерами. Пахло пластиком, смазкой и чем-то химическим – самый обычный запах технического помещения.
Человек прошел в дальний угол, заставленный кассетами с запасными фильтрами для воды, и, убедившись, что его не видно даже случайному взгляду, опустился на корточки. За одним из контейнеров сдвигалась вбок гофрированная алюминиевая панель. Внутри, в узкой нише между стеной и стеллажом, лежал небольшой кейс. Гость, стараясь не шуметь, извлек его на свет и положил на пол. Кейс был черным, матовым, изготовленным из военного композитного сплава, который поглощал излучение сканеров и не оставлял теплового следа. Поверхность его была идеально гладкой, без единой царапины или потертости, словно кейс только что доставили с завода. Никаких опознавательных знаков, логотипов или серийных номеров – только квадратик сенсора, реагирующего на пальцевый узор и одновременно – состав пота владельца.
Человек приложил палец к сенсору. Через мгновение кейс бесшумно открылся, подпружиненная крышка поднялась, открывая взгляду внутреннее содержимое: устройство, напоминавшее древний ноутбук в полированном титановом корпусе, но без единого порта, экрана или кнопки.
Это был сверхкомпактный квантовый передатчик – уникальная и строжайше засекреченная технология, о самом существовании которой знали считаные единицы даже в высших эшелонах мировой власти. Объяснить принцип его работы обычному несведущему человеку было практически невозможно – он основывался на явлении квантовой запутанности: две частицы, разнесенные на любое расстояние, оставались связанными таким образом, что изменение состояния одной мгновенно отражалось на состоянии другой, независимо от расстояния и преград между ними. Где-то на Земле, в одном из оперативных бункеров, находился приемник, содержащий частицы, парные к тем, что были заключены в кристаллической матрице этого передатчика. Когда оператор вводил сообщение, состояние частиц в матрице изменялось определенным образом, и точно такие же изменения мгновенно происходили в частицах приемника, позволяя расшифровать переданную информацию.
Эта связь не знала пространственно-временных задержек, не была подвержена перехвату или глушению – любая попытка прослушать канал разрушала квантовое состояние, и принимающая сторона немедленно узнавала о вторжении. Но цена каждой секунды такой связи была колоссальной. Передатчик требовал для своей работы огромного количества энергии, накопленной в специальных сверхпроводящих батареях, которые после короткого использования приходилось перезаряжать месяцами. Производство было невероятно сложным и дорогим, поэтому такое оборудование никак не могло попасть в руки случайного человека. Если бы за действиями непонятной фигуры на складе сейчас кто-нибудь наблюдал, он бы точно понял одно: тот, кто владеет таким устройством, действует по заданию организации, обладавшей колоссальными возможностями, сравнимыми с ресурсами целого государства.
Но наблюдать было некому.
Тем временем человек подключил к передатчику тонкий, почти невидимый оптоволоконный кабель, тянувшийся от нейрошлема – легкой складной титановой дуги с контактами, охватывавшей голову и считывавшей субвокализованную речь, позволяя набирать текст мысленно, без единого движения. Он закрыл глаза, сел прямо на пол, обхватил худые колени руками и сосредоточился, сжимая зубы.
Синхронизация субвокализации, как всегда, ударила в череп, как будто внутри взорвалась граната. Во рту один за другим появились и тут же исчезли привкусы горелого сахара, скисшего молока и лимона. Откуда-то с потолка на человека упали и прошли насквозь ощущения: детский смех, рев тигра, плеск океанских волн и эхо тысяч затихающих голосов. Тишина. Человек дернулся, запрокинул голову, медленно стер с губ нитку слюны и начал мысленно диктовать.
«Объект „Ризничий“. Активация протокола „Сирена“. Требуется сеанс».
Ответ пришел мгновенно – перед его мысленным взглядом, как будто на невидимом, виртуальном дисплее нейрошлема, возникла строка текста. Никаких голосов, никакой идентификации. Только буквы.
«Ризничий, слушаем. Почему вне графика?»
Он снова сосредоточился.
«Вскрыт объект Р-17. На глубине 4100 метров обнаружена полость искусственного происхождения. Предположительно биотехнологический комплекс неясного назначения. Объект функционирует неизвестным образом. Проявил защитную реакцию на контакт. Круглов готовит отчет в Москву. План „Кольская“ под угрозой. Требую инструкций».
Пауза. Человек ждал, почти физически чувствуя, как опустошается емкость батарей, поддерживая квантовый канал. Сердце колотилось в бешеном ритме. Нет, он вовсе не ненавидел этих людей – Круглова, Новикова, Ковальчук, Горелова, Деда, Топаза, всех прочих на базе «Королев». Как и он сам, все они были профессионалами, хорошо делали свое дело, рисковали жизнями, чтобы выполнить работу. Он уважал их выбор. Вот только у него самого такого выбора не было. Он уже слишком глубоко увяз в этой паутине, чтобы пытаться выбраться, и с нарастающим ужасом и бессилием понимал, что обратного пути больше не было – как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Оставалось идти только вперед, до конца, каким бы этот конец ни был.
Сейчас в его душе смешались злость на тех, кто втянул его в это, обреченность загнанного в угол зверя и странное, почти медитативное равнодушие, которое приходит, когда человек перестает бороться с неизбежным.
Нейрошлем снова ожил. Горелый сахар во рту сменился кислым медным привкусом. Он сморщился и вытер рот рукавом.
«Приоритет изменен. Дан старт операции „Энигма“. Задача: обеспечить доступ к объекту для нашей группы. Группа прибудет через 47 суток. До их прибытия: 1. Установить контроль над устьем Р-17. 2. Добыть образец биоматериала из полости (кодовое обозначение „Объект-Альфа“). 3. Подготовить аварию системы жизнеобеспечения базы в день прибытия группы. Эвакуация персонала сделает базу бесхозной на 6 часов. Вопросы?»
Человек горестно хмыкнул. Вопросы? Как будто у него мог быть выбор. Хотя…
«Риск разоблачения высок. Круглов подозрителен, усилил охрану. Профессионалы могут заметить нестыковки. Требуется содействие на базе. Уровень допуска „Бета“».
«Содействие будет активировано. Код активации „Цербер“. Связь через 72 часа. Конец сеанса».
Передатчик погас. Квантовый канал был разорван. Ночной гость еще минуту сидел в темноте склада, глядя на ряды фильтров и чувствуя, как внутри медленно, словно ядовитая змея, сворачивается кольцами осознание: ему только что приказали исполнить смертный приговор людям, бок о бок с которыми он делил еду и воздух. «Выбор, выбор! Нет у тебя никакого выбора, понял!» – яростно напомнил он себе, сдирая с головы контакты нейрошлема. Встал, снова убрал кейс в нишу, тщательно задвинул контейнер, тихо, оберегаясь, щелкнул замком склада, и, нацепив на лицо свою обычную маску – усталую, нервную, слегка виноватую улыбку вечно неловкого техника, – вышел в коридор.
В коридоре он столкнулся с Гореловым. Тот брел в сторону кают-компании с бутылкой сока в руке и видом смертельно уставшего человека, который никак не может заснуть.
– О, привет! – вяло помахал рукой Гоша. – Тоже не спится?
– Ага, – человек пожал плечами. – Решил проверить, что там с запасом фильтров в «Гамме-4». Буря же была, так я и думаю – мало ли, забились пылью, менять придется. Смешно, конечно, вот самое время об этом ночью вспомнить… Но раз уж вскочил, то не засну теперь. А ты чего бродишь?
– Да брожу вот… После сегодняшнего мысли всякие в голову лезут, прямо мозги закипели уже, – Гоша почесал затылок. – Как голову ни ломал, не знаю, что и думать. То ли мы величайшее открытие сделали, то ли вляпались в такую историю, что мало не покажется. Шкипер еще, с вопросиками своими… О, кстати! Слушай, а ты анекдот про марсианских нефтяников слышал? Мне дед рассказал. У меня теперь особая коллекция: «Несмешные анекдоты от Деда».
– Не-а. Поделишься? – человек сделал заинтересованное лицо.
– Ну слушай. Прилетает, значит, на Марс новый буровик. Выходит в первый раз на поверхность, смотрит по сторонам и говорит: «Красота-то какая! Прямо как в Сибири зимой. Только елок не хватает». К нему подходит старый марсианин, молчит философски, а потом отвечает: «Елки были. Мы их на нефть переработали».
Человек деревянно рассмеялся.
– Да, Гоша, юмор у Токарева… специфический, одно слово. Такое ощущение, что не человек этот анекдот сочинял, а искин какой-нибудь. Прямо и не знаешь, смеяться или плакать.
– Вот! А я тебе что говорю!
– Ладно, пойду я, завтра вставать рано. И тебе советую поспать хоть пару часов.
– Да иду уже, иду… Сейчас только чай допью и сразу баиньки. Спокойной ночи!
Человек кивнул, поднял ладонь, прощаясь, вяло помахал и пошел к своей каюте. Гоша проводил его взглядом и вдруг почувствовал что-то странное – какое-то мимолетное, ускользающее ощущение, будто он заметил что-то неправильное, но не успел осознать, что именно. Слишком напряженная спина? Дерганый, быстрый шаг? Или, может быть, какая-то слишком уж искусственная улыбка в ответ на этот дурацкий анекдот, который он рассказал просто чтобы разрядить обстановку?
Горелов потряс головой, отгоняя наваждение. «Мерещится всякая чушь, – устало подумал он. – Нервишки-то, похоже, шалят после сегодняшнего, и чем дальше, тем больше… Надо было у Нины попросить релаксант». Он допил чай и побрел в свою каюту, все еще ощущая на душе легкий, неприятный осадок.
3
Кабинет Круглова был небольшим, но, что удивительно для типовой базы «Королев» – казался давно обжитым и продуманным до мелочей, как и все, за что брался этот человек. Стены, обшитые светло-серым пластиком, были увешаны экранами и мониторами, на которых в реальном времени отображались все мыслимые данные телеметрии с буровых – а еще состояние систем базы, метеосводки, атмосферные возмущения и карты окрестностей со спутниковыми маркерами. Впрочем, часть экранов вечно стояла отключенной, а на их гладкую поверхность Главный по своему обыкновению лепил стикеры с заметками, пока все это не начинало шелестеть трехслойной бумажной чешуей.
В углу, на самодельной подставке, стоял старый, еще лунных времен, гермошлем с треснувшим и поцарапанным забралом – память о работе на «Селене-4». К стене, над рабочим столом, рядом с фотографией Юрковского, сделанной за день до его гибели, был кривовато прикноплен портрет Краюхина, конструктора «Зари».
Круглов сидел в потертом операторском кресле с амортизаторами и встроенными биометрическими датчиками. Кресла этого, вообще-то, здесь не должно было быть, но Главный, в нарушение всех инструкций и правил (хотя Хасанова со столом он не переплюнул, конечно), уволок его, списанное, прямо из-под носа утилизаторов. «Спина моя не позволяет на этих ваших пластиковых конструкциях сидеть», – ворчливо отрезал он в ответ на жалобы. Сейчас перед начальником базы, на двух откидных стульях (ужасно неудобных), молча сидели Елена Ковальчук и Топаз. На столе дымились три кружки с крепчайшим чаем – Круглов, верный своей привычке, заварил его сам, и цвет у напитка был такой, что хоть в ручку вместо чернил заправляй.
– Итак, коллеги, – начал Круглов, обводя собравшихся своим фирменным тяжелым взглядом, – у нас есть то, что мы видели. То есть, то, что аппаратура принесла нам в клювике – данные телеметрии, показатели датчиков, видео с зонда и образец – м-м-м… образец нефти, взятый до аварии. Вопрос очень простой: что нам со всем этим добром делать? Хочу услышать ваши соображения, прежде чем мы составим окончательный отчет для Москвы. И хочу, чтобы вы понимали: этот отчет пойдет не только в Министерство энергетики и в Академию наук. Он пойдет на стол Президенту, а кроме этого, я стопроцентно уверен, что сразу после получения его будут читать в Службе безопасности. Что это значит? Это значит, что каждое вписанное в наш с вами отчет слово должно быть взвешено и измерено. Есть соображения?
Первой, как и ожидал Круглов, заговорила Елена. Она сидела, выпрямившись, с планшетом на коленях, и ее серые глаза горели тем особым, упрямым огнем, который Главный хорошо знал – он видел такой же у Юрковского за несколько часов до его последнего спуска.
– Семен Борисович, – начала она. Потом откашлялась в кулак, продолжила. Голос ее, хоть и дрожал от волнения, звучал твердо. – Может быть, это прозвучит как-то уж слишком пафосно, но я считаю, что-то, что мы обнаружили, не имеет аналогов в истории человечества. Я не археолог, тем более с приставкой «ксено-», у меня нет специального образования в этой области. Но… Мы уже успели с коллегами это обсудить. И по всем прикидкам, это искусственное сооружение, построенное, по предварительным оценкам, не менее трех миллиардов лет назад. Которое функционирует до сих пор с неизвестными нам целями, и, к тому же, с применением совершенно чужих для нас технологий. Однако могу предположить, что «гнезда», которые мы видели, могут, – Елена сделала твердый нажим на последнее слово, – могут представлять собой биореакторы, в которых с помощью неких природных или искусственно созданных микроорганизмов синтезируются сложные углеводороды – та самая «живая нефть». Узоры на стенах – это не просто орнамент, а каналы, по которым циркулирует питательная среда и, возможно, передаются какие-то сигналы.
Данных мало. Но, как бы там ни было, все это вместе – единая, саморегулирующаяся система, обладающая свойствами, которые мы пока не можем объяснить. Она реагирует на внешние раздражители, защищается и способна менять свои параметры. Я не берусь утверждать, что она разумна в нашем понимании, но она определенно обладает зачатками того, что можно назвать «коллективным интеллектом» или, по крайней мере, сложной инстинктивной программой.
– То есть ты хочешь сказать, что мы наткнулись на действующий нефтезавод, который построили марсиане два миллиарда лет назад и который до сих пор пашет? – уточнил Топаз, и в его голосе прозвучало сомнение. – Предварительные оценки кто дал? Искин?
– А что тебе не нравится? Да, в том числе мы скормили часть полученных данных искину, сделали это второпях, конечно, но получили достаточно четкий ответ, хотя и не без экивоков… Не претендую на окончательный вывод. И вообще, – пожала плечами Елена, – чего ты от меня хочешь с такими-то скудными данными? Полноценной обоснованной теории? Лично я считаю, что это, скорее, некая ферма. Или, если хотите, симбиотический организм. Очень вероятно, что марсиане, кто бы они ни были, не просто строили здания. Они создавали такие вот псевдоживые системы, способные существовать и развиваться без постоянного контроля. Но мы даже не знаем, были ли эти «гнезда» построены для производства нефти как топлива, а может быть, нефть – это побочный продукт какого-то другого процесса, который мы пока не понимаем. Или, вполне возможно, все это ерунда, и перед нами что-то настолько нам непонятное, что не укладывается ни в одну из гипотез. Мы люди, мы привыкли все подгонять под себя, впихивать в собственные рамки.
– А что, если это оружие? – вдруг спросил Круглов, и в кабинете повисла тяжелая пауза. – Давайте, я скажу то, о чем, похоже, никто говорить не хочет. Вот ты говоришь: защищается. А что, если не защищается, а пытается напасть? Потому что его создали для нападения! И если да, то на кого? На таких, как мы? Помнишь, что говорил Жилин?
– Не думаю, что для нападения, – покачала головой Елена. – Реакция этой структуры была не агрессивной, а скорее… – она помолчала, потом прищелкнула пальцами, «поймав» определение, – скорее, санитарной. Как наша иммунная система уничтожает чужеродное тело. Или как мы рефлекторно отдергиваем руку от иголки, которая нас уколола. Оно не пыталось нам навредить. Оно просто пыталось нас удалить.
– Прихлопнуть как комара, – жестко усмехнулся Топаз.
– Вытащить, как занозу, – поправила его Елена. – Это поведение, характерное для организма, а не для оружия.
– Ладно, – скрипуче и недовольно прервал дискуссию Круглов. – Гадать можно до бесконечности. Думаем, не думаем, верим – не верим… С научной точки зрения я примерно понял, в какую сторону копать. Ох, граждане мои хорошие, ну и подкинет же это нам писанины, я вам доложу… Теперь давайте о практической стороне. У нас есть приказ из Москвы: продолжать бурение и добычу. Но у нас есть и то, что мы видели. Я хочу услышать ваше мнение: что делать дальше?
– Москва, конечно, в своем праве. Но они далеко, а у нас эта хреновина под боком. Поэтому я считаю, что скважину нужно законсервировать, – неожиданно твердо сказал Аскеров. Он открыто, не мигая, встретил яростный взгляд Елены. – Да, товарищ Ковальчук, и не пыхайте на меня огнем, я несгораемый. Мое мнение вот такое. Перенести буровую на другой участок. Оставить здесь роботов и датчики. И забыть о том, что мы видели, пока не придут специалисты из Академии наук. Потому что мы не научная экспедиция, мы нефтяники. Наше дело – искать и добывать нефть. Нефть, понимаете? Простые, понятные углеводороды. А не разгадывать неведомые тайны древних цивилизаций. Если эта штука опасна, мы можем просто не справиться.
– А вот я считаю иначе! – горячо возразила Елена, подавшись вперед. – Мы не можем просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было! Это открытие мирового значения! Сейчас мы прямо в центре этого события, в любой момент можем продолжить мониторинг. А вот если мы законсервируем скважину и уйдем, то можем навсегда потерять уникальный шанс понять, что здесь произошло! Может быть, эти «гнезда» – ключ к разгадке того, почему Марс стал мертвой пустыней. Может быть, они помогут нам узнать, что стало с их создателями!
– А может, в следующий раз «оно» нас просто убьет, – парировал Топаз. – Ты же сама сказала: защитная реакция. А что будет, если мы попробуем взять оттуда новый образец? Гарантируешь, что получится? Да оно нас просто в порошок сотрет, и с концами!
– Хватит! – Круглов хлопнул широкой ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. Топаз и Елена разом замолчали. – Высказались? Молодцы, хвалю за отстаивание своей точки зрения. Я ваши мнения услышал. Теперь слушайте мое решение, которое можете считать окончательным.
Он обвел их взглядом, в котором сейчас была усталость человека, много раз принимавшего трудные решения и понимающего, что каждое из них может стоить жизней. Этот груз он всегда брал на себя.
– Никто никуда не уйдет, Ковальчук. Нефть нефтью, а подобные открытия, связанные с потенциальным открытием внеземного разума, на дороге не валяются. Отчет в Москву я отправлю завтра. В том числе на основе твоих выводов, Лена. Максимально подробный отправлю, даже не сомневайся, со всеми данными, видео и нашими предварительными выводами. Пусть там решают, что делать дальше. До получения ответа – никаких самостоятельных действий. Скважину Р-17 держим временно заглушенной, но о консервации пока что речи не идет. На базе – режим ЧП. Любые выходы на поверхность – только по производственной или аварийной необходимости, для ремонта и штатной замены комплектующих. И главное – никому ни слова о том, что мы здесь обсуждали. Есть у меня такое нехорошее подозрение… Короче, информация о находке не должна уйти за пределы базы. Все ясно?
