Текст книги "Черная кровь Марса (СИ)"
Автор книги: Вадим Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 5. ТЕНИ ПРОШЛОГО
«В Университете геологии, нефти и газа прошла ежегодная церемония вручения дипломов. Среди выпускников – десятки будущих специалистов по бурению в экстремальных условиях. В этом году рекордное количество выпускников (сорок три человека) подали заявки на участие в марсианской программе. „Марс стал новой точкой притяжения для молодежи“, – отметил ректор университета»
(«Вечерний Новосибирск», 2 июня 2150 года)
1
Артем лежал в своей каюте и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу, хотя после возвращения с буровой прошло уже больше трех часов, и организм, измотанный долгой сменой, стрессом от вскрытия пещеры и бешеным приливом адреналина, требовал покоя. После возвращения Круглов, не слушая никаких возмущенных возражений, разогнал весь состав вахты по каютам, приказав отдыхать и строго-настрого запретив «шляться по коридорам и устраивать митинги».
Но мозг категорически отказывался отключаться даже после капсулы сомницина. Перед глазами у Новикова все еще стояла та самая картинка с экрана: гигантский подземный зал, сложенный из шестигранных сот, пульсирующие гнезда с черной маслянистой жидкостью, голубоватое свечение, расползающееся по стенам, словно круги по воде, и рой светящихся частиц, атакующих зонд. И главное – тот низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали кости и сердце сбилось с ритма, подстраиваясь под чужую, нечеловеческую пульсацию. Артем снова и снова прокручивал в голове этот момент, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение, но разум упирался в глухую стену. Слишком чуждым, слишком древним и непостижимым было то, с чем они столкнулись.
Он повернулся на бок и сделал то, что уже вошло в ежевечернюю привычку – посмотрел на фотографию прапрадеда, стоящую на откидном столике. Оттуда победно улыбался Ефим Петрович Новиков, буровой мастер, один из тех, кто в составе партии Фармана Салманова открыл большую нефть Западной Сибири. Сейчас он смотрел на своего далекого, сбитого с толку потомка со старого, отреставрированного снимка. Черно-белое изображение, сделанное в марте 1961 года, запечатлело событие, о котором Артему раз сто рассказывал отец: день, когда первая скважина на Мегионском месторождении дала фонтан, и вот – прапрадед, уставший, грязный, но счастливый, стоит по щиколотку в нефти и улыбается, придерживая рукой шапку, которую сбивает ветер.
Артем с детства знал эту историю наизусть, но сейчас, глядя на фотографию, он вдруг подумал о том, что прадед, наверное, тоже когда-то лежал без сна в вагончике посреди бескрайних болот Западной Сибири и думал о том, что скрывается там, в глубине, под слоями породы. Что он чувствовал, когда бур впервые достиг нефтяного пласта, когда фонтан выстрелил в небо, обдавая буровиков маслянистыми брызгами? Восторг? Ощущение, что он прикоснулся к чему-то огромному и древнему? Может быть и то, и другое. Но, скорее всего, просто чувство удовлетворения от хорошо выполненной работы – вряд ли предок, который прошел тяжелую, страшную войну и остался жив, был восторженным мечтателем. Зато сейчас, спустя почти полтора столетия, его праправнук испытывал восторг и ощущение прикосновения к невероятной тайне – только уже не на Земле, а на другой планете, в двухстах миллионах километров от дома.
Мысленно Артем невольно перенесся в прошлое, прочь от марсианской базы, от ржаво-коричневой пустыни за иллюминатором, от тревог и забот сегодняшнего дня. Он закрыл глаза и стал вспоминать.
2
Детство Артема прошло в огромном сибирском мегаполисе. Новосибирск, раскинувшийся по обоим берегам Оби, был, как и Томск, научным центром, вобравшим в себя десятки лучших вузов России. Вырос Артем в Академгородке, в одном из домов на проспекте Лаврентьева, но уже с восьмого класса каждое лето, с мая по сентябрь, отец брал его с собой на вахту.
Отец, Игорь Новиков, был потомственным нефтяником, который без малейшего колебания продолжил семейную традицию – добывать нефть – и ждал того же от сына. Он работал буровым мастером на Ново-Мессояхском месторождении – одном из крупнейших в арктической зоне России. Даже по сибирским меркам это было суровое место: бескрайняя тундра, пронизывающий ветер, зимой – морозы под минус пятьдесят, летом – тучи гнуса и болота, в которых были проложены сегменты быстросборных дорог. Не каждый здесь выдерживал. Но именно там, среди вышек, трубопроводов и промасленных комбинезонов, Артем впервые понял, кем хочет стать. Не было никакого спора «отцов и детей» – Север просто властно забрал свое.
Ему было четырнадцать, когда отец впервые взял его на буровую. К тому времени Артем, как и многие мальчишки его возраста, бредил космосом – хотел водить космолеты, открывать новые планеты, и, само собой, лететь туда, куда еще не ступала нога человека. Он зачитывался старыми романами Стругацких и Беляева, смотрел документальные фильмы о первых марсианских экспедициях и увесил весь потолок своей комнаты сборными моделями балкеров, крейсеров и рейдеров из пластикового конструктора. Но все изменилось в тот день, когда отец – широкоплечий, бородатый, здоровенный как вставший на задние лапы медведь – собираясь на очередную вахту, сказал ему, только что отгулявшему первый день каникул: «Доставай рюкзак, Темка, парень ты совсем взрослый. Покажу тебе, где и как мы добываем нефть. Нашу, настоящую, сибирскую».
Дорога до месторождения заняла почти сутки – сначала самолетом до Нового Уренгоя, потом вертолетным «бортом» над бескрайней тундрой, расцвеченной всеми оттенками зеленого, коричневого и синего. Ровно так же сто лет назад добирались сюда буровые бригады, ничего не изменилось. Как и тогда, Сибирь снисходительно терпела людей. Было самое начало лета, и Артем, прильнувший к иллюминатору, с восторгом смотрел на проплывавшие внизу озера, реки, болота и редкие вкрапления человеческого жилья – крошечные поселки, дороги, нитки трубопроводов и энерголиний. А потом показалась буровая. Это был не ажурный силуэт вышки, который Артем видел на старых фотографиях и видеовставках в учебниках истории. Огромный, многоярусный комплекс, захвативший километры тундры вокруг. Повсюду громоздились цистерны, насосные станции, жилые модули для вахтовиков, склады оборудования. Все это хозяйство было опутано сетью труб, кабелей и переходов, и над этим великолепием витал низкий, вибрирующий гул работающих механизмов – звук, который Артем запомнил на всю жизнь.
Отец провел его по всей буровой, показывая и объясняя каждую деталь. Он говорил спокойно, отвлекаясь на то, чтобы коротко поздороваться со встречными, но в его голосе слышалась гордость мастера, знающего свое дело до мельчайших нюансов.
– Вот здесь, Тема, роторный стол. Вращает одну из бурильных колонн. Мощность – две тысячи лошадей. И это только малая часть всего комплекса. А вот там, в том боксе, – система очистки промывочной жидкости. Без нее скважина забьется шламом за полчаса. А это – пульт управления. Видишь экраны? Это наш искин, искусственный интеллект, который следит за всеми параметрами и подсказывает, что делать. Но запомни главное, – отец остановился и посмотрел Артему прямо в глаза, – никакой искин не заменит человека. Он может рассчитать, предсказать, посоветовать. Но решение всегда принимает бурильщик. Потому что только человек чувствует, когда что-то идет не так. Понял?
Артем кивнул, хотя тогда еще не до конца понимал смысл этих слов – как следует проникся много лет спустя, услышав их сначала от Воронцова, а потом от Круглова. А тогда мальчишка смотрел на людей, работавших на буровой, – крепких, немногословных мужчин в одинаковых куртках и комбинезонах, с обветренными лицами и мозолистыми руками, – и чувствовал, как в голове что-то поменялось, будто перекинули рубильник. Мечты о космосе не исчезли, но они вдруг получили конкретную, земную основу. Космос никуда не денется, он будет всегда. А здесь все по-другому: дело, от которого зависит нормальная жизнь миллионов людей. Хорошее дело, трудное.
– Понимаешь, в сущности-то, с прошлого века в нашей работе мало что поменялось, – сказал отец. Он стоял, держась за поручни рубочного ограждения и хозяйским взглядом осматривая буровую. – Нет, если мы говорим про технологии, то прогресс колоссальный, не поспоришь. Но убери все это, и что тогда останется?
– Что? – спросил Артем.
– Люди, сын. Люди. Если надо, люди и без всех этих премудростей справятся. Но ты не думай, учиться все-таки нужно, – рассмеялся отец.
Вечером того же дня, когда они сидели в жилом модуле и пили горячий чай с сушками, глядя на закат над тундрой, Артем спросил отца:
– Пап, а ты никогда не жалел, что не пошел в космолетчики? Ведь ты же мог, я знаю. У тебя и здоровье, и голова что надо… Тебя же даже в «Снежные барсы» брали.
Отец хмыкнул задумчиво. Потом отхлебнул чаю и ответил:
– Знаешь, Тема, космос – это, конечно, здорово. И важно. Я уважаю тех, кто туда летит. Пилоты, «барсы», разведчики… Рисковые люди, настоящие. Но кто-то же должен добывать нефть. Чтобы было топливо для земных полетов, чтобы заводы работали, чтобы в домах было тепло, понимаешь? Было время, когда люди думали, что вот-вот, и кругом будет сплошь атомная энергетика. Холодный синтез, водородные станции, энергия солнца… Все это есть, не поспоришь. Вот только, как ни крути, а нефть никуда не делась. Идем за ней, как раньше. Так что космос космосом, а моя работа – это не менее важно. А может, и более. Понимаешь?
Артем кивнул. В тот момент он окончательно решил, кем станет. Не космонавтом, не пилотом корабля на дальних рейсах, а нефтяником. Как прапрадед и прадед, как дед, как отец. И когда Россия начала активное освоение Марса, где потребовались специалисты по бурению в экстремальных условиях, он, подросший и «вошедший в ум», уже знал: вот это его путь. Да, Артем Новиков полетит в космос. Но не как пассажир или исследователь. Он полетит туда как человек, который будет добывать марсианскую нефть.
3
Университетские годы оставили в памяти Артема ощущение какого-то непрерывного вихря – мешанины из веселой невероятной свободы и захватывающего движения вперед. Новосибирский международный университет геологии, нефти и газа располагался в районе легендарного Академгородка, на живописном берегу огромного рукотворного водохранилища, которое местные жители называли Обским морем и никак иначе.
Университетский кампус занимал гигантскую территорию: десятки учебных корпусов, общежития, лабораторные комплексы, спортивные сооружения и даже собственный учебный полигон с действующей буровой установкой, на которой студенты проходили практику (это называлось «хлебнуть грязи») перед тем, как погрузиться в виртуальную реальность симуляторов. Все это утопало в зелени сибирских сосен и берез, а по вечерам, когда зажигались огни в окнах корпусов и общежитий, кампус напоминал пусть не очень большой, зато очень оживленный город.
Артем без труда поступил на факультет бурения и разработки месторождений и с первых дней погрузился в учебу с головой. Предметы были сложными, требовали не только зубрежки, но и понимания физических процессов, происходящих в недрах планеты: геология, петрофизика, гидродинамика пласта, механика горных пород, автоматизация буровых процессов. Но самым интересным для него стал курс «Интегрированные системы управления бурением», который вел тот самый профессор Воронцов. На его лекциях Артем узнал подробности создания «Гефеста» и других систем искусственного интеллекта, разработанных для нефтегазовой отрасли.
Однажды после лекции Воронцов задержал Артема в аудитории.
– Новиков, – сказал он, протирая очки замшевой тряпочкой, – мне говорили, что вы – праправнук Ефима Новикова, того самого, что с Салмановым открывал Мегион. Это правда?
– Правда, Алексей Дмитриевич, – ответил Артем, чувствуя, как внутри шевельнулась гордость. – Хотя я никому не рассказывал об этом. А вы что… знали его?
– Эка вы хватили, молодой человек! – засмеявшись, покачал седой головой профессор. – Я, конечно, уже стар, но не полтора века живу.
– Извините, – смутился Новиков, но профессор добродушно махнул рукой.
– Бросьте. Молодости свойственно считать себя и всех прочих бессмертными… Что же до вашего вопроса – мой прадед, будучи совсем молодым, работал под началом вашего прапрадеда. Был у него в бригаде помбуром. Потом он много рассказывал о Ефиме Петровиче, я слушал старые записи. Говорил, что это был человек редкой силы духа и невероятного чутья на нефть. Практически колдун: по запаху промывочной жидкости мог определить, что они подошли к продуктивному пласту, раньше, чем приборы показывали. Да-с, такое не в каждой книге прочитаешь…
Профессор помолчал, потом добавил:
– Вы, Новиков, похожи на моего деда, и я уверен – на Ефима Новикова тоже. Не внешне – по характеру. Есть в вас такая же спокойная уверенность, такое же хорошее, дельное упрямство, несмотря на юность. Не растеряйте это. Горячитесь, ошибайтесь, идите напролом, расшибайте лоб – но не растеряйте. Осталось только опыта набраться, но это дело наживное. Сейчас, как и тогда, многие идут в нефтянку за деньгами, а не за делом. А вы, я вижу, – именно за делом. Это редкость.
Артем вышел из аудитории с ощущением, что ему вручили невидимую, но очень ценную награду. Он и раньше гордился своим прадедом, но после слов профессора эта гордость обрела новую глубину. Тогда он в первый раз почувствовал себя звеном в длинной цепи, протянувшейся от первых сибирских буровиков до него, студента, который через несколько лет будет добывать нефть на другой планете.
Воспоминания увели Новикова еще дальше – в тесную, но уютную комнату студенческого общежития, где они вчетвером: он сам, его сосед и лучший друг Димка Рябов (специалист по автоматизации, фанат всего, что движется и управляется ИИ), Леха Савельев (прирожденный геофизик, вечно лохматый и вечно голодный) и Светка Мальцева (она жила в соседнем блоке, и была единственной девушкой в их компании – будущий геолог, острая на язык и принципиальная до скрежета зубовного) – сидели до глубокой ночи и спорили о будущем. За окнами шумел ветер, раскачивая верхушки сосен, в коридоре слышались шаги и смех, а в комнате пахло крепким чаем, домашним вареньем и пирожками с малиной, которые волшебно пекла мама Светы.
– Я вам точно говорю, – горячился Димка, размахивая надкушенным пирожком, – через десять лет буровые будут полностью автоматическими! Человек вообще не нужен будет у пульта. Искусственный интеллект сам все рассчитает, сам пробурит, сам остановит, если что. А мы с вами будем сидеть в тепле, чистенькие и сытые, попивать кофеек, в виртуалку пялиться, и только подписывать отчеты, которые нам ИИ-шка подготовит.
– Сытые… Проглот ты, Рябов, почище Лешки, пятый пирожок уже трескаешь, – заметил Новиков добродушно. – На пол не кроши, свинтус.
– А тебе жалко для лучшего друга, да? Жалко? – прошамкал Рябов с набитым ртом.
– Да лопай на здоровье…
– Значит, не нужен будет человек? Ага, как же, – скептически хмыкнула Света, – искин волшебный придет, красоту наведет… Было дело, положились люди на ИИ, и что потом случилось, напомнить?
– Помню, – пробурчал Димка, – но прогресс-то не остановить, признай!
– И геологов тоже заменят роботы? Будут летать над тундрой дроны с лопатами, собирать образцы, а потом искин скажет: «Здесь нефть, копайте»? Ну-ну. Я видела, как эти твои дроны в прошлом году на полигоне пытались механически взять пробу грунта. Один в болото упал, второй в дерево врезался, третий вообще улетел в неизвестном направлении. Ищи его потом по всей Сибири.
– Это потому, что оператор криворукий был! На ручном режиме кто хочешь без опыта запортачит задание! В автономе дроны прекрасно справляются! – не сдавался Рябов. – Технологии развиваются, и это факт, ребята. Сейчас вон какие нейросети – «Гефест» уже на реальных скважинах работает, пусть даже и с ограничениями. А ты что скажешь, Тем? – повернулся он к Артему.
Артем отхлебнул остывшего чая, задумчиво посмотрел на опустевшее блюдо с одним-единственным пирожком, и ответил не спеша, повторяя уже слышанное когда-то от отца и от Воронцова:
– Я так тебе скажу. Искин – это отличный помощник, когда надо рассчитать, предсказать, предупредить. Но решение всегда будет за человеком. Потому что никакой ИИ не поймет, почему вибрация колонны звучит «не так», почему бурильщику вдруг стало не по себе без видимых причин. Мне отец об этом говорил, и я ему верю. А отцу дед говорил то же самое, а деду прадед.
– Вот! – торжествующе подняла палец Света. – Слышал, Димыч? Потомственный нефтяник тебе авторитетно заявляет: без нас, живых людей, ваши железки – просто груда металла. Учи матчасть!
– Да ну вас, – беззлобно отмахнулся Димка. – «Дед говорил отцу…» Дедка за репку, бабка за дедку, развели тут семейственность, ретрограды! Посмотрим, кто будет прав через десять лет. Вот когда я стану главным российским инженером по автоматизации всего и вся, а вы будете у меня в подчинении ходить, я вам припомню этот разговор.
– О, вот это точно будет катастрофа. Мечтай, мечтай, – фыркнула Света. – Ты сначала курсовую по термухе сдай, гений автоматизации. А то препод тебе в прошлый раз такую рецензию накатал – закачаешься.
Все засмеялись, и даже молчаливый Леха Савельев не удержался от улыбки. В тот момент Артем чувствовал себя абсолютно счастливым. У него были друзья, было дело, которому он хотел посвятить жизнь, и было ясное понимание своего пути. Он не знал тогда, что через несколько лет будет сидеть не в уютной комнате общежития, а в тесной каюте на другой планете и вспоминать этот разговор с щемящей ностальгией. Но уже тогда, в тот вечер, он точно знал: что бы ни случилось, это будет правильно. Потому что это его дорога.
4
Первая настоящая практика ждала Артема на третьем курсе. Его распределили помбуром на морскую ледостойкую стационарную платформу «Приразломная-2» в Печорском море – одну из тех, что были построены еще в семидесятых годах прошлого века для освоения арктического шельфа и с тех пор не раз модернизировались. Платформа – гигантское сооружение на якорях и гравитационном основании, способное выдерживать убийственное давление пакового льда и штормовые волны высотой с пятиэтажный дом – вмещала в своей утробе много всего. Внутри этого стального гиганта, внушительно высившегося над ледяной водой, располагались жилые модули, буровая установка, системы хранения и отгрузки нефти, вертолетная площадка. Все это было соединено лабиринтами коридоров, переходов и гудящих под ногами трапов, в которых новичок мог заблудиться за пять минут.
Артем прилетел на платформу в середине ноября, когда в Печорском море уже вовсю властвовала полярная ночь. Солнце не поднималось над горизонтом, только в полдень небо на юге наливалось тусклым, серо-розовым свечением, которое через час-другой уже сменялось кромешной тьмой. Ветер, пронизывающий до костей, гнал по черной воде ледяную шугу, температура воздуха держалась около минус двадцати, а с учетом ветра ощущалась как все минус сорок. Но внутри платформы было тепло и светло, и жизнь шла своим чередом: вахты сменяли друг друга, буровая гудела, насосы качали нефть. Все отлажено.
Новикова определили в бригаду к опытному буровому мастеру Станиславу Корякину, которого все звали просто – Михалыч. Это был коренастый, кряжистый мужик лет пятидесяти с обветренным лицом и длинными крепкими руками с камнедробительным рукопожатием. Он частенько улыбался и отпускал шуточки, но редко хвалил, а свое дело знал так, что мог с закрытыми глазами определить неисправность по звуку работающего механизма. Артему он сразу сказал:
– Ты, студент, не думай, что тут курорт. Знаю, что ты в курсе, как и чего, и отца твоего знаю, мужик толковый… Но отцовским именем тебе тут не прикрыться, своим умом придется до всего доходить. Работа тяжелая, опасная и грязная, тем более что душ у нас опять с перебоями работает, чтоб его… Помбур ты пока что только по бумажке, а на деле – зелень. Поэтому будешь делать, что говорю, и спрашивать, если непонятно. Ошибаться можно, но только один раз. Второй раз можешь не успеть. Понял?
– Понял, – ответил Артем. – За отцом не прячусь.
– Добро. Еще раз: не бойся задавать вопросы. Отвечу.
Начались трудовые будни. Двенадцатичасовые смены, грохот буровой, постоянный контроль за приборами, чистка оборудования, помощь механикам. Подай-принеси, убери, подкрути, заполни – миндальничать с «молодым» никто не собирался. Артем стоически терпел, на подколы не велся, зато впитывал все знания как губка, стараясь не упустить ни одной детали, ни одного совета. Михалыч, и другие из бригады, видя его усердие, постепенно признали, что «парень-то, кажется, серьезный, не балабол», и начали объяснять тонкости, которые не пишут в учебниках: как по цвету шлама определить, что бур вошел в нужный пласт; как по вибрации колонны понять, что скоро начнется обрушение породы; как действовать, если давление в скважине вдруг поползло вверх. Техника и приметы здесь поддерживали друг друга.
Авария случилась на двадцать третий день практики. Забурили очередную скважину, все шло штатно, как вдруг датчики показали резкий скачок давления в затрубном пространстве. Михалыч мгновенно оценил ситуацию и рявкнул:
– Выброс! Аварийная остановка! Код два, перекрыть превентор!
– Перекрытие… рытие… перекры… – голос искина вдруг начал заикаться.
– А, черт!
Артем, уже готовый к такому, не мешкая бросился к пульту и перебросил нужные ползунки вниз. Но огромный превентор выброса, перекрывающий устье скважины в случае аварии, заклинило. Давление продолжало расти, на пульте замигали красные индикаторы, в динамиках завыла сирена. Тогда Михалыч, не теряя ни секунды, крикнул Артему:
– За мной! Ручное перекрытие!
Они побежали по коридорам к устью скважины. Там, в тесном помещении, залитом мигающим красным светом «аварийки», стоял резервный штурвал ручного привода превентора. Михалыч схватился за него, рванул, но одному человеку тут было не справиться.
– Вместе! – крикнул он. – На счет «три»! И – раз! И – два…!
Артем вцепился в штурвал, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела. «Раз, два, три!» – считал он про себя, стиснув зубы до хруста в челюсти. Штурвал медленно, неохотно сдался, начал поворачиваться – запоздало сработало гидроусиление. Превентор закрывался, пережимая ствол скважины.
И в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. От чудовищного закритического давления треснул один из боковых патрубков, и струя горячего газа, смешанного с нефтяной эмульсией, с оглушительным шипением ударила в стену прямо над головой Михалыча. Кусок металлической обшивки, сорванный с креплений, полетел вниз. Артем успел заметить это краем глаза и, не раздумывая, рванулся вперед, отталкивая наставника в сторону. Тяжелый обломок рухнул на то место, где только что стоял мастер, со скрежетом пробил решетчатый настил и застрял в переплетении труб. Новиков, потеряв равновесие, упал на бок, больно ударившись плечом о штурвал и едва не сорвавшись вниз, но тут же вскочил, превозмогая боль.
– Живой?! – крикнул он Михалычу, перекрикивая вой сирены и шипение газа.
– Живой! – отозвался тот, поднимаясь и хватаясь за штурвал. – Ох и получат у меня по рогам ремонтники! Давай, дожимаем!
Они снова налегли на штурвал вдвоем, и на этот раз превентор закрылся до упора. Давление в скважине начало падать, шипение стихло. Авария была остановлена.
Позже, когда они сидели в медблоке и ждали врача (у Артема было сильно ушиблено плечо, черный синяк расползался до самой лопатки, а везучий Михалыч отделался парой царапин), мастер долго молчал, а потом сказал:
– Ты, Артем, сегодня мне жизнь спас. Я этого не забуду. И вот что я тебе скажу: из тебя выйдет толк. Не перебивай, – буркнул он, видя, что Новиков собирается что-то сказать. – Не потому, что ты смелый, хотя это тоже важно. Смелых, вон, на кладбище полно, а безумство храбрых в больницах лечат. А толк, говорю, выйдет потому, что ты в критический момент не растерялся и сделал то, что надо. Без паники, без лишних метаний. Просто взял и сделал как учили. Многие салаги на твоем месте в штаны бы напустили и маму бы начали звать, уж поверь мне. А ты к палубе не прирос и коленками не ослаб. Такие люди в нашей работе – на вес золота. С такими и поработать можно.
Артем кивнул, хотя в тот момент еще не до конца осознавал, что именно произошло. Только позже, лежа в своей каюте и глядя в потолок, он понял: он впервые в жизни оказался в ситуации, когда от его действий зависела жизнь другого человека. И он справился. Это осознание пришло внезапно – будто на плечи легла невидимая, но ощутимая ответственность. Ответственность за тех, кто рядом.
Через месяц, уже после возвращения в университет, Артема вызвали в деканат и там вручили грамоту от Министерства энергетики – «За высокий профессионализм и мужество, проявленные при предотвращении аварийной ситуации и спасении жизни человека». Он положил эту грамоту в папку с документами и показал только отцу, но сам знал: это было первое настоящее испытание. И он его выдержал. Отец долго смотрел на грамоту, потом спросил:
– Михалыч, значит, сказал, что толк будет?
– Да.
– Значит, и правда будет. Этот старый волчара врать не станет. Нюх у него такой, что… В общем, ты молодец, сын.
5
С Мариной они познакомились на четвертом курсе. Она училась на факультете экономики и управления, совсем в другом корпусе, но их пути пересеклись в университетской библиотеке – Артем искал литературу по геонавигации, а девушка сидела за соседним столом, с головой обложившись учебниками по логистике. Он попросил у нее ручку – своя вдруг куда-то закатилась, – и так, слово за слово, молодые люди разговорились. Марина оказалась веселой, остроумной, с легким характером и удивительной способностью видеть в людях только хорошее. У нее были светлые волосы, серо-голубые глаза и улыбка, от которой у Артема внутри все переворачивалось. Они начали встречаться, и вскоре Артем понял, что влюбился по-настоящему, впервые в жизни.
Два года пролетели как один счастливый день. Жили в одной комнате общежития (как Новиков сумел договориться с комендантом – история отдельная), гуляли по набережным Обского моря, ездили на Алтай, строили планы на будущее. Марина мечтала о своем большом доме, о детях, о семейной жизни. Артем слушал ее и согласно кивал, но в глубине души знал, что его планы совсем другие. Знал – и все-таки надеялся, что все как-то само собой образуется, и не придется начинать неприятный разговор. Новиков совершенно не представлял себя в офисе с девяти до шести, не хотел тихой и спокойной жизни. Нет, он хотел работать на пределе, рисковать, добывать нефть там, где другие не могут. И когда на пятом курсе ему предложили подать заявку на участие в марсианской программе, он, не раздумывая, согласился.
С Мариной поговорили тем же вечером. Они сидели в маленьком кафе на берегу Обского моря, за окнами шумел ветер, по воде бежала рябь, и солнце, клонившееся к закату, окрашивало все в золотисто-розовые тона. Артем долго не решался начать, но Марина, почувствовав его напряжение, сама спросила:
– Что случилось, Тем? Ты весь вечер сам не свой.
– Я… меня взяли в марсианскую программу, – как будто бросаясь в ледяную воду, выпалил он. – Подготовка начнется через два месяца. Потом – полет. Вахта – год, может, больше. Я понимаю, что это неожиданно, но я…
Она молчала, глядя в окно и крутя в руке чайную ложечку. Потом тихо сказала:
– А я ведь знала, что так будет. С самого начала чувствовала. Ты как твой отец, тебе обязательно нужно туда, где трудно и опасно. Я это понимаю, Тем. Честно, понимаю. Наверно, это здорово.
– Но? – спросил он, чувствуя, как внутри все холодеет, немеют губы и где-то в желудке шевелится мерзкий ледяной комок.
– Но я так не смогу, – голос Марины дрогнул. – Не смогу каждый день ждать и бояться. Не смогу гадать, вернешься ты или нет. Не смогу жить от вахты до вахты, зная, что ты там, на другой планете, где каждая минута может стать последней. Я пробовала представить это – и не смогла. У меня много таких «не смогу»… Знаешь, Тем, из меня плохая жена капитана дальнего плавания. Это они могли помахать платочком с берега вслед каравелле, на которой муж уходит в кругосветный поход. А я не могу. Прости.
Артем хотел сказать, что все понимает, что не держит зла, что она права. Но слова застряли в горле. Он просто сидел и смотрел на нее, чувствуя, как вокруг них рушится что-то важное, что он строил последние два года.
– Слушай. Я мог бы отказаться, – вдруг сказал он. – Останусь на Земле. Буду работать здесь, в Сибири. Везде же нужны специалисты. Я мог бы…
– Нет, – она резко повернулась к нему, и со стуком положила ложечку на тарелку. В глазах у девушки блестели слезы, но голос был твердым и спокойным. – Не смей, Тем. Даже не думай! Ты сам себя не простишь, если откажешься. Потом будешь всю жизнь мучиться и винить себя. Потому что меня ты винить не сможешь, я знаю – такие как ты всегда всю вину взваливают на себя. А я не хочу быть причиной того, что ты предал свою мечту. Лети на свой Марс, Тем. Вот правда, лети и делай то, что должен. И, может быть, когда-нибудь, когда ты вернешься, мы встретимся и поговорим. Как старые друзья…
Она встала, поцеловала его в щеку и ушла, не оборачиваясь. Артем остался сидеть за столиком, глядя на закат и чувствуя, как внутри разрастается пустота. Он знал, что поступил правильно, что не мог иначе. Но от этого знания было не легче.
Потом он тоже встал, заплатил за разбитую кофейную чашку (как она хрустнула в ладони, он не помнил) и вышел из кафе.
Впереди был Марс.
6
Артем открыл глаза и снова увидел потолок своей каюты на марсианской базе. Включил экран: там уже занимался рассвет – холодный, голубой, с отсветами в атмосфере. Вроде бы и не спал, а куда делись несколько часов? Воспоминания отступили, оставив после себя долгое горьковато-сладкое послевкусие.
Он еще раз подумал о Марине: интересно, как сложилась ее жизнь? И внезапно отчетливо понял, что, наверное, никогда не узнает этого, никогда ей не напишет и не наберет ее номер на визифоне. Потом подумал о прапрадеде, чья фотография стояла на столике, и о том, что он, Артем, сейчас находится там, где тот и представить себе не мог.
Новиков снова прикрыл глаза, и, снова увидел Елену в кают-компании «Витязя», ее внимательные серые глаза. «Мы все здесь новички», – сказала она тогда, а потом снова и снова повторяла это в нескольких снах. Он вспомнил, как впервые заметил ее блокнот с рисунками, как она смущалась, пряча его в карман. Тогда, в тесном коридоре балкера, между ними что-то промелькнуло – словно бы смутное обещание, которое сейчас, на Марсе, начало обретать плоть.
