Текст книги "Черная кровь Марса (СИ)"
Автор книги: Вадим Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 13. ГОЛОСА ИЗ НИОТКУДА
«Существование на Марсе развитой биосферы в древности – не гипотеза, а научно обоснованный факт. Вопрос лишь в том, достигла ли эта биосфера уровня разума. Возможно, марсианская цивилизация не погибла, а ушла в криосон, дожидаясь своего часа. Но все это лишь спекуляции, требующие полевых исследований».
(Из монографии В. Волина «Палеонтология и астробиология Марса», 2143 год)
1
Марсианская ночь за толстыми бронестеклами иллюминаторов лабораторного модуля была бы почти непроглядной, если бы не звезды – бескрайняя глубокая чернота была усыпана ими щедро, такого на Земле не увидеть.
Внутри лаборатории царил свой, искусственный мир, неизменный смена за сменой: ровно гудели системы вентиляции, мерно попискивали анализаторы. Над рабочим столом Елены Ковальчук горели сразу две лампы дневного света, отбрасывая резкие тени на груду разложенных образцов, планшетов и распечаток.
Елена работала уже седьмой час подряд, с тех самых пор, как все разошлись по своим каютам после тяжелого, вымотавшего душу прощания со Шкипером. Спать не хотелось – точнее, организм давно требовал отдыха, но мозг отказывался отключаться, гоняя по замкнутому кругу одни и те же вопросы. Что же они с Артемом видели в ледяной пещере? Кем были те застывшие во льду существа с фасеточными глазами? И главное – какое отношение к ним имеет та субстанция, которую все называли «живой нефтью», но которая явно была чем-то большим, чем простое и понятное углеводородное сырье?
Елена откинулась на спинку кресла, тут же услужливо зашевелившего массажными валиками, потерла ладонями глаза, чувствуя, как под веками скапливается усталость – будто стекла насыпали. Поспать бы… Взгляд ее, в который уже раз, упал на криоконтейнер с образцом льда из Эллады – тот самый, который она с риском для жизни успела захватить перед самым обвалом. Ледяная крошка, в которой были вморожены микроскопические частицы той самой субстанции, тускло мерцала в свете лабораторных ламп, отбрасывая на стену причудливые тени.
Молодая женщина поднялась, потянулась, хрустнув позвонками и пошевелив над головой пальцами вытянутых в струнку рук. Чуть не застонала от наслаждения – спина затекла и отозвалась тупой болью. Елена достала из холодильного отсека второй контейнер – с образцом из скважины Р-17, тем самым, который Круглов разрешил использовать для исследований с условием – «никаких самодеятельных экспериментов с риском для базы». Тогда, неделю назад, она согласилась, но сейчас, глядя на эти два контейнера, стоящие рядом, Елена понимала: рисковать придется. Слишком многое поставлено на карту.
– Никаких самодеятельных. Ни-ни, – пробормотала она вслух, невольно усмехнувшись собственным мыслям, и взяла в руки пинцет с сервозахватами. – Ладно, товарищ Главный… А если я просто посмотрю? Просто на секундочку подам слабый импульс? Ну вот просто-просто-просто один маленький-премаленький, а? Это же не опасно? Наверное, нет.
Лаборатория, которую на базе «Королев» геологам иногда приходилось делить с коллегами, сейчас принадлежала только ей одной. Тесный отсек был заставлен оборудованием, собранным, казалось, с миру по нитке: здесь стоял старый, поработавший еще на лунных базах спектрометр в поцарапанном корпусе, соседствуя с новейшим квантовым микроскопом, доставленным последним рейсом; центрифуги, термокриостаты и стабилометры скромно блестели никелем; на стеллажах громоздились десятки нумерованных контейнеров с грунтом, кернами и пробами; а в углу, на отдельном столике, покрытом антистатическим ковриком, располагалась экспериментальная установка, собранная Еленой собственноручно – генератор слабых электрических полей с набором микроэлектродов, подключенный к анализатору спектра и голографическому дисплею.
– Да-а, Ван де Грааф удавился бы от зависти, – как-то раз на полном серьезе прокомментировал Артем, глядя на это творение рук и пытливого ума исследовательницы. Тогда Елена со смехом кинула в Новикова пустой пластиковый стаканчик, а Круглов, которому именно в этот момент зачем-то понадобилось зайти в лабораторию, потом пять минут пилил Ковальчук за «неряшливость и свинарник».
Сейчас она пододвинула к себе чашку с давно остывшим чаем, сделала глоток, поморщилась и брезгливо отставила в сторону. Потом решительно взяла пипетку и перенесла крошечную каплю субстанции из Р-17 на предметное стекло, поверх которого уже был нанесен слой специального олеофобного покрытия, чтобы жидкость не растекалась, а собиралась в аккуратную линзу.
– Ну, давай, – прошептала она, обращаясь к образцу так, словно тот мог ее слышать, – покажи мне, что ты умеешь.
2
Первые полчаса ничего не происходило. Елена меняла частоту, амплитуду, форму сигнала – прямоугольные, синусоидальные, пилообразные. Частицы (если это вообще были органические структуры, а не что-то иное) реагировали вяло, лишь слегка меняя характер своего движения. Ковальчук уже начала разочаровываться, когда вспомнила о вчерашнем наблюдении, сделанном почти случайно.
Тогда, проверяя настройки микроскопа, она коснулась пальцем края предметного столика – и в тот же миг частицы в поле зрения заметно оживились, выстроившись в короткую цепочку. Тогда она посчитала это случайностью, игрой статического напряжения.
А что, если?
Вспомнив, она повторила прикосновение – и вдруг цепочка изогнулась, образуя подобие дуги. Теперь было ясно, что это не могло быть простой случайностью: слишком уж четкой была реакция, и слишком упорядоченной – форма.
– Так ты что же… чувствуешь меня? – тихо сказала Елена, и в голосе ее прозвучал не страх, а восторг первооткрывателя. – Значит, не просто электромагнитное поле. Тебе нужно… что же? Живой сигнал? Биотоки? Нейронные импульсы? Это, знаешь ли, не вопрос геологии, но я постараюсь.
Она быстро перекоммутировала установку, подключив к ней вместо генератора ноосферный датчик биопотенциалов – тот самый, что использовался в медицинском отсеке для снятия энцефалограмм. В свое время великий ученый и философ Вернадский, который придумал само понятие ноосферы, и предположить не мог, что наука будущего подхватит его теорию и сумеет применить на практике, в исцелении людей. Лена прикрепила электроды к вискам, включила запись и замерла, глядя на экран.
Частицы под микроскопом сначала застыли в полнейшей неподвижности, словно моментально замерзли или замерли, прислушиваясь. А потом…
Они начали танец.
Это было завораживающее зрелище. Миллиарды крошечных, едва различимых структур, которые обычно вообще не шевелились или двигались хаотично, подобно бактериям, теперь выстраивались в сложные, переливающиеся узоры – спирали, концентрические круги, ветвящиеся линии, напоминающие дендриты нервных клеток. И каждый такой узор невероятным, неуловимым для аппаратуры образом соответствовал ее собственным мыслям – не словам, а именно образам, эмоциям, воспоминаниям.
«Они читают мои мысли! – поняла Елена, и от этого осознания по спине пробежал холодок, смешанный с ликованием. – Стоп. Ладно, проверим». Ковальчук подумала о доме, о сибирском лесе, о запахе прелой листвы и грибов – и вдруг частицы выстроились в подобие ели с раскидистыми ветвями. Вспомнила отца, который учил ее различать минералы по цвету и отблеску на изломе – и на экране возник причудливый кристалл, сверкнувший всеми гранями. Подумала о Марсе, о бескрайней красной пустыне – и частицы расползлись ровным слоем, создав иллюзию горизонта.
– О, ну вот теперь я начинаю понимать… Так ты не просто нефть, – прошептала она, не отрывая внимательного взгляда от голограммы, которую анализатор проецировал над микроскопом. – Похоже, ты можешь визуализировать сигналы мозга. Биотоки? Что-то еще? Хранилище информации, но не просто статичное. Ты постоянно оптимизируешь собственную структуру. Но ведь этого не может быть! Настолько малые носители в таком ничтожном количестве просто не способны хранить сколько-нибудь значимую информацию в упорядоченном виде!
Она увеличила изображение до предела, и на экране вдруг проступили структуры, которых она раньше не замечала (или их не было?) – тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Но эти нити были очень уж правильными, слишком геометричными для органики. Скорее, они напоминали искусственные нанотрубки, собранные с точностью, недоступной никакой природе и естественной эволюции.
– Так. Внесем в протокол исследования: это не бактерии, – холодно резюмировала Елена, растирая покрасневшие от напряжения глаза. Лабораторный помощник-автомат послушно записал ее слова. Как и всегда, когда случалось что-то по-настоящему ошеломляющее, внутри у нее будто срабатывал какой-то переключатель. Эмоции уходили, оставалось любопытство исследователя. И все-таки, как она ни старалась быть бесстрастной, от этого открытия у нее перехватило дыхание. – Это своего рода наниты. Квазиживые искусственные частицы, которые ведут себя согласно некоему алгоритму, заложенному в них… кем?
Слово «творцы» Елене говорить не хотелось – чересчур уж пафосно. Она вспомнила лекции по нанобиологии, которые слушала еще в университете. Теоретические модели таких структур существовали, но никто никогда не видел их в реальности. Слишком сложно, слишком дорого, слишком далеко за пределами современных технологий. А здесь, на Марсе, они лежали в толще породы два миллиарда лет, ожидая, когда кто-то догадается к ним прикоснуться.
3
Елена отключила микроскоп, выпрямилась и, чувствуя, как наваливается и туманит разум усталость, откинулась на спинку кресла. В голове все еще кружились образы – те самые фрактальные узоры, которые наниты выстраивали в ответ на ее мысли. Они были прекрасными. Они были – да, пожалуй, они были пугающими. Но главное – они были на сто процентов реальными.
Она закрыла глаза, и в темноте под веками вдруг всплыло другое воспоминание. Яркое, как будто дело было только вчера или несколько часов назад. Воспоминание из ее прошлого, из той жизни, которая осталась на Земле. Память о том, что Круглов называл «первым настоящим крещением» и о чем она сама старалась не думать слишком часто.
Комета Бланко-4.
2144 год. Тогда Елена Ковальчук была совсем другой: юной, непробиваемо самоуверенной, амбициозной и, как ей казалось, неуязвимой. Аспирантка, уже получившая несколько премий, добившаяся места в международной экспедиции «Содружество-Евразия» – престижной, смертельно опасной и желанной для любого ученого. Они должны были высадиться на поверхность глыбы льда и камня, которую спектрометры со спутников определили как «аномально богатую органикой». Органика в кометном льду – это могло быть все что угодно, от древних молекул до следов внеземной жизни. Для Елены это был шанс, о котором она даже не мечтала. Для академика Волина, курировавшего экспедицию со стороны России – возможность подтвердить давнее убеждение.
Она помнила, как подлетали к комете – издалека это был камень крошечной, неправильной формы, похожий на грязный снежок, окруженный газовым ореолом и затерянный в бесконечной черноте. Корабль носил гордое имя «Лейф Эрикссон» – удивительно звучное прозвание для потрепанного, тесного, но надежного челнока, который должен был доставить их на поверхность и забрать обратно через шесть часов. Всего шесть часов. Смехотворно мало для серьезного исследования, но они знали: комета нестабильна, ее ядро идет вразнос с приближением к Солнцу. Каждое лишнее мгновение на поверхности могло стать последним. На Земле, в ЦУПе, это знали тоже, и поэтому там царило напряженное молчание, почти не прерывающееся разговорами – только скупые доклады и сеансы связи.
На «Лейфе» с ними шел десантник сопровождения – капитан Виктор Козырев, высокий, молчаливый, очень жилистый и сильный, как и все «барсы» мужчина с седыми висками и цепким взглядом снайпера. Его придали гражданским ученым для обеспечения безопасности. «Последняя страховка», – называли его пилоты, и в этих двух словах уважительная ирония перемешалась с горькой правдой.
– Запомните, товарищи ученые, – сказал Козырев перед высадкой, и голос его, глухой и спокойный, перекрывал шипение систем жизнеобеспечения, – комета – это не полигон, а смертельная ловушка. Вы думаете, что знаете, что там, внизу. Но вы не знаете ничего, пусть даже готовы меня засыпать целым ворохом информации. Все это ерунда, теория. А что будет на практике, даже я толком не знаю, хотя меня к этому готовили специально. Газовые выбросы, трещины, разломы ядра – куча разных неожиданностей на любой вкус. Плюс – практически полное отсутствие гравитации, помноженное на торчащие повсюду острые каменные выступы. Один неосторожный шаг, и можно лишиться «скорлупы», а с ней и головы. Пугать вас не входит в мои обязанности, так что считайте это подробным инструктажем. Связь тоже будет прерываться, так что постоянно держите меня в поле зрения. Если я говорю или вот так вот показываю: «Назад», – он изобразил стандартный жест семафорной азбуки десанта, – вы все бросаете и аккуратно отходите, даже если перед вами будет лежать инопланетный артефакт. Ясно?
Елена тогда подумала: «Ну и неприятный же тип».
Она ошибалась.
Выход на поверхность стал настоящим кошмаром. Низкая гравитация кометы – почти невесомость – делала каждый шаг непредсказуемым: стоило оттолкнуться чуть сильнее, и ты улетал в сторону, рискуя пробить скафандр об острые, как бритва, ледяные выступы. Неожиданные фонтаны газа, пробивавшиеся из трещин раздираемой солнечной гравитацией кометы, превращали это место в подобие преисподней.
Козырев шел первым, прокладывая путь, и каждое его движение было выверенным, экономным. Он не тратил лишних сил, не делал лишних шагов. «Профессионал», – тяжело дыша, с неприязненным уважением подумала Елена, сама с трудом удерживая равновесие.
Органику они нашли. На такой успех никто не рассчитывал, промерзший камень, прилетевший откуда-то из облака Оорта, мог хранить свои тайны вечно. Но они все-таки нашли. В одном из глубоких ледяных карманов робот «Скиф-3» обнаружил нечто невозможное. Елена отчетливо помнила тот миг, когда щуп коснулся темного участка, похожего на пятно бархатистой сажи. Ей показалось, что пятно пульсирует в такт ее сердцебиению, но это, конечно, была просто игра света и тени. Хотя… «Как живое», – прошептал ее напарник Алексей, и в его голосе был чистый, беспримесный восторг.
А потом все полетело к чертям.
Сначала лед под ногами задрожал. Потом раздался низкий, утробный гул. Это не был звук – откуда взяться звуку в вакууме? – вибрация шла через подошвы скафандров и сотрясала все тело. Бланко-4 просыпалась. Елена не видела того, что происходило снаружи – она согнулась над образцом в ледяном кармане, – но по рации доносились встревоженные голоса пилотов, которые увидели, как от ядра откололся огромный кусок, разлетевшийся на тысячи осколков.
– Назад! Уходим! Немедленно! – голос Козырева был резким, как выстрел. – Бросайте все, бегом!
Она пробкой вылетела из ледяного кармана (Алексей поддернул фал, чтобы не улетела в скалу), побежала, скользя по льду, помогая себе руками, отталкиваясь от стен, чтобы не упасть. Сзади бесшумно ломались и разлетались обломки льда, перемешанного с камнями. Елена почувствовала, как что-то твердое ударило в спину, потом ее швырнуло в гребень, и боль пронзила ребра. На несколько секунд она потеряла сознание.
Очнулась от того, что кто-то жестоко, будто клещами, схватил ее за плечо и безжалостно вздернул на ноги. Боль пронзила все тело, Елена закричала, и увидела, что рядом Козырев. Он стоял над ней, нависая, и визор его шлема был покрыт трещинами, как паутиной.
– Вставай! – кричал он, но она почти не слышала его сквозь гул и шипение статики. – Нельзя валяться! Вставай, умрешь!
Она попыталась подняться, но ноги не слушались, боль в спине стала невыносимой до багровых кругов перед глазами. И тогда Козырев сделал то, на что не имел права. Он снял с себя страховочный трос и пристегнул его к ее скафандру, отшвырнув обрывок ее фала. Потом рванул вверх по скальным изломам, к ровной площадке, таща ее за собой.
– Товарищ Козырев, не надо! – крикнула она. – Вы же…
– Молчать! – рявкнул он хрипло, свирепо. – Делай, что говорят!
Они почти выбрались. Еще несколько метров, и они будут на площадке, где их ждет челнок. Но в этот момент гул превратился в рев, и откуда-то из глубины кометного ядра ударил фонтан газа под давлением, смешанного с острыми, как бритва, кристаллами льда.
Козырев оттолкнул Елену в сторону. Она ударилась о выступ, заорала, срывая голос, рванулась обратно, но «барс» был далеко – там, где газ ударил прямо в него. Десантника отбросило, вминая в камни, его «скорлупа» треснула. Она видела это четко, как в кошмаре – видела, как пластик на груди Козырева разлетается лохмотьями. Капитан не закричал. Сквозь паутину трещин на визоре он просто посмотрел на Елену. Потом его выбросило в открытый космос. Трос капитана, теперь пристегнутый к Елене, натянулся, и она, рыдая, поковыляла к «Лейфу». Она не могла его спасти. Она могла только выжить.
Связь с челноком оборвалась за минуту до их прибытия. Пилоты увидели только одну фигуру, карабкающуюся по ледяному склону. Визор ее скафандра изнутри был заляпан кровью из разбитых губ и носа. Потом был обратный полет, госпитализация, реанимация… Елена выжила. Козырев и Алексей – нет.
Официальное расследование назвало это «несчастным случаем в условиях закритических нагрузок и экстремальной ситуации». Газовый выброс, трещина ядра, человеческий фактор… Все сложилось одно к одному. Семьи погибших получили государственную помощь, компенсацию и красные коробочки с наградами – посмертными. Но Елена знала правду: Козырев мог бы спастись. Он мог бы оставить ее там, в ледяном аду Бланко-4, мог уйти сам и добраться до челнока не нарушив инструкции. Но он был «барсом», и он этого не сделал. Капитан заплатил своей жизнью за то, чтобы она, обычный геолог, вернулась на Землю.
Елена открыла глаза и посмотрела на контейнеры с образцами. Наниты. Марсиане. Призраки. Легенды, которые на глазах превращались в реальность. Она вспомнила слова Козырева: «Комета – это не полигон, а смертельная ловушка». Марс, красная планета, с его ржаво-бурыми пустынями, был таким же. Он тоже не ждал к себе в гости людей и не приглашал их. Но люди все равно пришли, и вот теперь они были обязаны идти до конца – потому что за ними стоят те, кто заплатил своими жизнями за это право.
– Товарищ капитан, – прошептала она в пустоту лаборатории. – Я вас не забуду. Никогда.
4
Елена перевела дыхание. Подумала, прикинула варианты. Потом решилась на следующий шаг – тот, о котором сперва не решалась даже подумать всерьез. Вместо хаотичного потока образов она попыталась сосредоточиться на чем-то одном, конкретном, на том, что требовало не просто эмоционального отклика, а смысловой нагрузки. Нужно было очистить мысли и собраться. К счастью, она занималась аутотренингом, это сильно помогло.
«Кто вы?» – наконец спросила она мысленно, четко, как учили на курсах субвокализации для квантовой связи, формируя вопрос в виде геометрической фигуры, треугольника завершенной фразы, вершиной обращенного к невидимому собеседнику.
Наниты в поле зрения замерли, их дрожь совершенно прекратилась. Полную тишину лаборатории нарушал только шелест вентиляции. Елена уже подумала, что эксперимент провалился, когда на голографическом дисплее начали проявляться странные символы.
Они были не похожи ни на один из известных земных алфавитов – ни на клинопись, ни на иероглифы или скандинавские руны. Это были сложные узоры, геометрические фигуры, вписанные одна в другую, ветвящиеся, как фракталы, переходящие одна в другую с плавностью и размеренностью трехмерной анимации. Но при этом Елена вдруг поняла, что читает их. Не осознавая, как это происходит, она просто знала, что скрыто за каждым значком.
Сначала перед глазами всплыла карта Марса. Не такая, как на современных навигационных схемах, с кратерами и безжизненными равнинами, названными в честь ученых и мифологических героев. Это была географическая карта живого мира – синие пятна океанов, голубые нити рек, темные массивы лесов. Марс, каким он был два миллиарда лет назад.
Второе изображение: сеть. Эта сеть, покрытая многочисленными пробелами, покрывала всю планету, связывая воедино десятки, сотни и тысячи узлов. Узлы были отмечены значками, похожими на те самые шестигранные соты из пещеры под Р-17. А в центре, на пересечении главных линий, горела яркая точка. Елена сразу поняла, что это – та самая пещера, которую вскрыл ледяной разлом. Но что это? Прямо под базой? Как такое… «Не отвлекайся!» – сжав зубы, прикрикнула на себя Ковальчук.
Третье изображение: звездная карта? Елена не сразу поняла, что видит. Желтой точкой в левом верхнем углу было, видимо, Солнце. А вот Марс – красная, чуть крупнее. Но была еще одна система, далекая, с двумя светилами в центре, отмеченная золотистым контуром. Линия, соединявшая Марс и эту систему, была толстой и яркой – а вот линия от Марса к Солнцу, к Земле, выглядела пунктирной, какой-то неуверенной, словно бы… вопросительной?
– Так. И что это? Вы на Марс оттуда пришли? – прошептала Елена, морщась от резкой боли в висках. – Или, наоборот, вы ушли туда?
Вместо ответа наниты выстроились в последнюю фрактальную фигуру – и у нее перехватило дыхание.
Изображение Земли и Марса, соединенных прямой линией. Поверх нее – тот же фрактальный узор, что и на карте, но теперь он пульсировал, переливаясь, словно живой. Пока она пыталась осознать, что же видит, ее мозг, простреливаемый красными вспышками боли, полыхнул одним-единственным посланием. Не словами, а смыслом.
«Берегитесь Тени».
5
Частицы замерли, и раскаленный обруч, стиснувший виски Елены, вдруг исчез. В обзорном поле микроскопа все было спокойно.
Еще минуту Ковальчук сидела неподвижно, боясь пошевелиться, словно резкое движение могло развеять невероятное чудо, стереть послание, пролежавшее в толще марсианской породы несколько миллиардов лет. Пальцы девушки, лежащие на сенсорных регуляторах, мелко подрагивали, но вовсе не от страха – от возбуждения, от осознания того, что она только что прикоснулась к чему-то невероятному, переворачивающему все представления о жизни, разуме и истории Солнечной системы.
– Берегитесь Тени, – повторила она вслух, будто пробуя слово на вкус. – Спасибо, конечно, за предупреждение, но… Что такое Тень? Или кто?
Наниты, конечно же, ничего не ответили. Узоры растаяли в один миг, словно у них разом кончилась энергия, и вскоре на экране снова началось хаотичное мельтешение миллионов микроскопических частиц.
Елена потянулась было к пульту, чтобы отключить датчик биопотенциалов, и в этот момент ее взгляд упал на второй криоконтейнер – с образцом льда из Эллады. Тот самый, в котором была заморожена частица субстанции, соприкасавшаяся с телом Призрака. Она помедлила, размышляя и покусывая нижнюю губу в сомнении. Эксперимент с образцом из Р-17 дал ошеломляющие результаты, но они были неполными, словно часть информации была намеренно скрыта и зашифрована. А что, если ключ к расшифровке лежит в более древнем, более сохранившемся образце?
Сразу же, не давая себе времени засомневаться, Елена открыла криоконтейнер в герметичном боксе. Достала пинцетом крошечный осколок льда, в котором, как ей казалось, угадывались темные вкрапления. Манипуляторы робота положили осколок на предметное стекло рядом с каплей субстанции из Р-17. И тут, повинуясь внезапному наитию, Ковальчук совершила грубейшее нарушение – сдвинула два образца вместе.
Мир взорвался цветом.
Она больше не сидела в лаборатории. Девушка парила над поверхностью Марса – она сразу поняла это – но не сегодняшнего, каменистого и мертвого, а совершенно иного, неузнаваемого. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась темная водная гладь – огромный океан, несущий мелкие волны под легким ветерком. Берега, изрезанные глубокими заливами, утопали в зелени – не такой, как земная, более сизой, со странным металлическим отливом, но, несомненно, живой. По склонам холмов росли невысокие, корявые деревья с толстыми, похожими на канаты стволами, а в небе, под облаками, метались стаи крупных, похожих на стрекоз существ с перепончатыми крыльями.
– Так вот какой ты был, Марс, – прошептала она, и ее голос прозвучал в этой галлюцинации неожиданно громко, словно она воплотилась здесь физически. – Сколько же лет прошло? Миллиарды…
Пейзаж сменился. Теперь Елена стояла на широкой площади, вымощенной полированным камнем теплого персикового оттенка. Площадь окружали здания – но совсем не такие, к которым привык человеческий глаз. Это были не башни и не купола, а скорее гигантские закрученные столбы, сложенные (а может, выращенные?) из того самого загадочного материала, что они видели в пещере под Р-17. Шестигранные «Соты», из которых состояли эти столбы, переходили одна в другую, образуя причудливые, асимметричные, но удивительно гармоничные конструкции, пронизанные галереями и переходами. Стены сот мягко светились изнутри – тем самым фиолетовым, пульсирующим светом, который Елена уже видела в ледяной пещере.
И повсюду были они. Призраки. Выглядящие вполне живыми, высокие, тонкие, с тремя руками и огромными фасеточными глазами. Они двигались плавно, почти невесомо, переговариваясь друг с другом – не голосами, а едва уловимыми изменениями в свечении, короткими жестами, изменением положения тела. Некоторые парили в воздухе, другие стояли на платформах, поднимавшихся над городом. В их движениях чувствовалась целеустремленность, спокойствие и… грусть – глубокая, тяжелая, словно они знали, что все это очень скоро исчезнет.
– Вы – Древние, – выдохнула Елена, и в этот момент одно из существ, стоявшее ближе всех, повернуло к ней голову. Его фасеточные глаза, сотканные из тысяч крошечных граней, встретились с ее взглядом – и она почувствовала, как в ее сознание вливается поток информации, слишком быстрый и насыщенный, чтобы его можно было осмыслить целиком. Но отдельные образы, вырванные из общего потока фрагменты запечатлелись в памяти намертво.
Вот десятки существ склонились над чем-то, напоминающим лабораторный стол. Вот они изучают нечто, похожее на трехмерную схему сложной сети, пронизывающей всю планету. Снова они же – опускают в недра Марса первые «семена», крошечные, светящиеся капсулы, из которых потом вырастут те самые «гнезда», что они обнаружили на Р-17. Но Елена теперь видела то, чего не замечала раньше: внутри капсул были наниты – первые, самые примитивные версии тех, что лежали сейчас на ее лабораторном столе.
А вот – мгновение катастрофы: небо, прежде голубое, затягивается багровой пеленой, за ней приходит бездонная тьма. Океаны вскипают и испаряются, города покрываются инеем. И Призраки, тысячи Призраков, медленно, неотвратимо погружаются в ледяные саркофаги, добровольно уходя в криосон, чтобы переждать катаклизм, погубивший планету.
«Мы не погибли, – прозвучал в ее голове голос – вновь не словами, а чистым смыслом, лишенным звуковой оболочки. – Мы остановили свое существование. Чтобы начать снова, когда уйдет Тень».
– Что такое Тень? Скажите! – из последних сил сформировала субвокальный вопрос Елена, чувствуя, что видение начинает меркнуть, а яркие краски тускнеют, уступая место обыденной реальности лаборатории.
Ответ пришел мгновенно: на сознание Ковальчук обрушился мыслеобраз чудовищной стрелы, копья отрицательной энергии, идущей из неведомых глубин космоса. Это копье не имело ни формы, ни цвета, ни сознания, но при соприкосновении с ним умирало все – растения, животные, сама порода превращалась в безжизненную пыль. «Тень» поглощала энергию, высасывала жизнь из попавших под удар планет, оставляя после себя только холодные, пустые оболочки. Марсиане создали нанитов как щит – гигантскую, распределенную по всей планете защитную сеть, способную распознать «Тень» и противостоять ей. Вот только этот щит не успели активировать. «Призракам» пришлось уйти в лед, оставив нанитов дожидаться тех, кто придет после.
«Вы – те, кто сможет завершить начатое, – прозвучал последний, почти растворившийся смысл. – Берегитесь Тени. Она вернется».
6
Елена открыла глаза. Она лежала на полу лаборатории, прижавшись щекой к холодному пластику, и совершенно не помнила, как упала. В голове стоял звон. Рядом, склонившись над ней, на коленях стоял Артем – откуда он взялся? – и осторожно, боясь сделать девушке больно, приподнимал ее за плечи.
– Лена! Лена, ты меня слышишь? – его голос доносился словно сквозь толщу воды, приглушенный и далекий. – Что случилось? Я чай принес, смотрю – ты на полу, глаза открыты, сама не двигаешься. Я уже хотел Нину вызывать…
– Не надо Нину, – прошептала Елена, с трудом разлепляя пересохшие губы. – Все в порядке. Я просто проводила эксперимент с образцами. И меня… унесло.
Она попыталась сесть, но голова закружилась, затошнило, и пришлось опереться на Артема, который, не говоря ни слова, обнял ее и прислонил к своему плечу. Несколько минут девушка просто сидела, закрыв глаза и восстанавливая дыхание. Внутри, под опущенными веками, словно бы все еще пульсировали обрывки увиденного – океаны, города-соты, катастрофа и гибель древнего Марса.
– Я их видела, – сказала она наконец, и голос ее, хоть и слабый, звучал ровно. – Марсиан. Древних. Они не вымерли, Артем. Они уснули. Заморозили себя во льдах Эллады – и не только там, по всей планете. А те наниты, которые мы приняли за живую нефть – это не топливо. Это их оружие, и, одновременно – память. Защитная система планеты. Но не только. Еще это зов о помощи.
– Помощи? – Артем нахмурился, и его брови, обычно спокойные, сошлись к переносице. – Нет, я тебе верю, Лен, но… Какой помощи они хотят? От кого? От нас?
– От нас, или от тех, кто придет после них, – кивнула Елена. – Они знали, что рано или поздно на Марсе появится новая цивилизация, а может быть, это будут гости, такие же как мы. Поэтому марсиане оставили нам ключ и предупредили об опасности.
Она рассказала о том, как увидела чудовищный удар «Тени» и торопливо добавила:
– Понимаешь, Тень – это реальная угроза. Что-то, что уничтожает жизнь на планетах. Призраки были уверены, что она вернется.
Новиков задумчиво покачал головой. Елена, опираясь на руку Артема, с трудом поднялась и подошла к микроскопу. Образец на предметном столике выглядел по-прежнему – маслянистая, темная капля, в которой, недоступные невооруженному глазу, продолжали свое бесконечное движение колонии микроскопических механизмов. Но теперь девушка смотрела на них иными глазами. Она снова увеличила изображение до предела, и на экране проступили те же структуры – тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Теперь она точно знала: это не органика, а технология, созданная разумом, который опередил человечество на миллиарды лет. Внутри каждой частицы угадывалась сложная макромолекулярная структура, по-видимому, способная хранить информацию – и передавать ее при контакте с живым мозгом.
