Текст книги "Черная кровь Марса (СИ)"
Автор книги: Вадим Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
Когда «барсы» подошли ближе, когда ее разоружили и затянули сзади на запястьях пластиковую стяжку, она сказала:
– Там остались еще двое. Салага и раненый. Они не будут стрелять. Я сказала им сдаться.
– Послушаются? – коротко спросил по-английски один из «барсов».
– Да, – ответила Родригес. – Я их командир. Они меня слушаются.
Ее повели на базу, и всю дорогу она шла молча, не оглядываясь.
21
6 часов 35 минут
Полковник Громов стоял у входа в кают-компанию, что-то помечая в нарукавном планшете, когда к нему подошел Артем. Новиков выглядел немногим лучше Круглова – под глазами залегли черные круги, волосы слиплись от пота и машинного масла, комбинезон был изодран в нескольких местах.
– Я так понимаю, ты – Новиков? – спросил Громов, и в его голосе прозвучало нешуточное уважение. – Артем Новиков? Тот самый, кого Круглов назначил заместителем?
– Он самый, – подтвердил Артем, и голос его был хриплым от усталости. – А вы – полковник Михаил Громов, командир «Пересвета»?
– Так точно, – Громов протянул руку. – Слышал о тебе. Круглов говорил, что ты человек надежный.
– Мне он говорил, что рано или поздно придется стать командиром, – мрачно ответил Артем, отвечая на крепкое рукопожатие полковника. – Вот и пришлось. Лучше бы поздно, чем так рано.
– Как он?
– Сейчас в медкапсуле. Без сознания. Что дальше – пока непонятно. У нас ведь и медика-то теперь нормального нет, Сережа Лавриненко простой лаборант… Хорошо, что ваш помог.
Громов вздохнул, сжал губы в тонкую линию.
– Будем надеяться, – сказал он. – Круглов мужик крепкий, его так просто с карты не стереть. Ладно, я что хотел сказать-то? С Москвой говорить – тебе теперь придется, Артем. Они захотят во всех подробностях знать, что здесь произошло. Я, понятное дело, свой рапорт предоставлю, но это, сам понимаешь, малость не то. Мы, считай, к шапочному разбору прибыли…
Новиков посмотрел на свои руки – грязные, в чужой крови, с ободранными костяшками. Подумал о Топазе, который лежал в коме. О Круглове, который, возможно, скоро умрет. О Косте, о Стасе, о Грише…
– Конечно. Я готов, – сказал он.
22
8 часов 22 минуты
Артем и Елена зачарованно, словно в первый раз, смотрели, как за бронированным стеклом восходящее солнце преображает пустыню. Марсианский рассвет был холодным и все-таки прекрасным – таким же, каким они увидели его в самый первый день на базе.
Артем сжал руку Елены. Она ответила тем же.
– Я чуть не потерял тебя, – сказал он.
– А я тебя.
– Но я же здесь.
– И я, – ответила она. – Мы с тобой оба живые, понимаешь? Это самая замечательная новость.
– Я никогда не хочу видеть такое снова, – сказал он. – Я не хочу тебя потерять. Я тебя люблю, Лен. Всегда.
Елена повернулась к нему.
– И я тебя люблю, Тема. Пообещаешь мне кое-что?
– Что?
– Если поженимся, то только на Земле.
– Согласен, – серьезно ответил Новиков. – На Байкале.
– Согласна.
Они помолчали, а потом Елена ткнулась лбом ему в плечо и пробормотала:
– Мы справились, Тем. Мы будем жить.
23
9 часов
Артем сидел за столом в кабинете Круглова, оглядывая всю обстановку как будто в первый раз. За его спиной, на стене, висел портрет Юрковского, на полке – старый шлем с треснувшим визором. На столе, рядом с кипой бумаг, какими-то журналами и голографическим терминалом, стояла фотография Натальи – улыбающаяся женщина с веселыми глазами, которая смотрела на мир так, будто знала о нем только хорошее.
Артем осторожно взял фотографию в руки. Он никогда не видел Наталью живой, но так много слышал о ней – от самого Круглова, от Деда, от Топаза. Так много, что ему казалось, будто они знакомы лично. Она была геологом, как Елена. Она была смелой и решительной. Она погибла на Луне, спасая людей. И теперь ее муж лежал в медотсеке, борясь за жизнь, потому что тоже спасал других.
«Да, победа нам недешево далась», – подумал Артем. Погибших и раненых было столько, что марсианская буровая экспедиция, по сути, прекратила свою работу. Часть базы была разрушена, коридоры завалены обломками, вентиляция дышит на ладан. Еще и искин сдох, сожрал сам себя, если верить Гоше.
Но все-таки они выдержали, не сдались. А Земля уже высылает оборудование, материалы и новых людей. Земля про них не забыла.
В дверь постучали, и в кабинет, не ожидая приглашения, вошел Громов. Он выглядел так же устало, как Артем, но держался по-военному прямо.
– Все проверено, – сказал он, садясь в кресло напротив. – Шаттл в наших руках, остатки минирования сняты. Самое главное, что к нам в руки попали ценные данные – планы операции, коды связи, имена кураторов. Теперь-то Альянсу не отвертеться.
Артем кивнул. Он не хотел думать всем этом сейчас, но понимал, что выбора у него нет.
– Слушай… Никак не могу взять в голову – как база смогла продержаться так долго? – спросил командир «Пересвета», и в его голосе прозвучало простое человеческое любопытство. – Мы-то, честно говоря, боялись худшего. Готовились найти здесь только руины и трупы.
Артем усмехнулся – коротко, невесело.
– Они нас недооценили, – сказал он. – У нас были Круглов, Топаз, Дед. Особенно Круглов и Топаз, которые разработали план, спасибо им за это. А самое главное, у нас были люди, которые не захотели сдаваться. Даже повариха наша – да вы ее видели, она вас кормила сегодня, Анна Петровна – таскала раненых под обстрелом. Я такое только в кино про войну видел… Мы знали, что, если сдадимся – нас все равно убьют, такие свидетелей не оставляют, им это ни к чему. Ну вот, поэтому мы просто не могли этого допустить.
Громов посмотрел на него с новым интересом.
– Понял… А что буровая? Она цела?
– Как сказать… Основная арматура и манифольды в порядке, – ответил Артем. – Плазменный перфоратор поврежден, конечно, но его можно заменить, когда грузовик прибудет. Искина нет, вот это самая большая проблема. Но Земля уже пообещала новый, и программиста заодно, в помощь Гоше… Нефть будет, это главное.
– Главное, Артем – что вы живы, – очень серьезно сказал Громов. – И что диверсанты обезврежены, да еще и живьем достались. Жаров и Соболева теперь полетят с нами, и уж будь уверен, в Москве их будут колоть по полной программе, там такие спецы, что им не соврешь. Кстати, Соболева для нас особенно ценный трофей.
Артем нахмурился.
– Не понимаю я, – пробормотал он.
– Ты о чем?
– Нина Соболева – «Цербер»? Ладно, пусть… Но она сдалась так легко. И почему же? Она ведь прошла спецподготовку. У нее мотивация, воля, нервы железные… Это не Жаров, который сломался от страха.
Полковник пожал плечами.
– Наши разберутся, – просто сказал он. – Может быть, она поняла, что все остальное бессмысленно. Камински мертв, операция провалена, канал связи с куратором вскрыт. Что остается? А может быть, она хочет выторговать себе что-то, выдавая секретные сведения по частям. В любом случае, за ней будет особое наблюдение всю дорогу до Земли, да и там тоже. Не совру, если скажу, что ее будут охранять не хуже, чем самый секретный объект. А дальше с ней будут работать в том числе и психологи.
Он помолчал и повторил:
– Разберутся.
Артем кивнул.
– А Круглов? – спросил он. – Его на Землю разве не надо?
– Надо бы, – ответил Громов со вздохом. – Да как? Он пока нетранспортабельный, даже в капсуле. Требуется стабилизация, и только потом…
Он махнул рукой, помолчал и добавил:
– Кстати, то же самое могу сказать насчет Аскерова. Никак нельзя их сейчас трогать, Артем.
– Я понимаю, – сказал Новиков.
Полковник встал, протянул крепкую длиннопалую руку.
– Держись, товарищ Новиков. Ты хорошо справляешься. Семен Борисович был прав, когда говорил о тебе.
– Спасибо. Стараюсь.
Громов вышел, и Артем остался один в кабинете.
Он снова посмотрел на фотографию Натальи. Она улыбалась ему, и в этой улыбке было что-то успокаивающее. Он представил, как Круглов сидит здесь, смотрит на нее и разговаривает, как с живой. Только теперь Артем понял, почему командир базы держался так долго. Потому что у него была причина жить.
Он подумал, что неплохо было бы поставить на стол фотографию Елены, но потом представил себе, как она заходит в кабинет, видит свой портрет, и… Нет, лучше не надо, а то задразнит. Пусть лучше просто приходит. Живая. Любимая. Это было самое главное.
ГЛАВА 17. ПОСЛЕДСТВИЯ
«Президент Российской Федерации Александр Арцеулов почтил память погибших на Марсе. „Они отдали жизнь за будущее нашей страны и всего человечества. Мы никогда не забудем их подвиг“, – заявил глава государства. В Новосибирске, Екатеринбурге и всех крупных городах России прошли траурные мероприятия. Семьи погибших получат полную государственную поддержку и обеспечение. На марсианской базе „Королев“ установлен памятный знак».
(«Известия», 12 июля 2150 года)
1
Через неделю с того дня, когда база «Королев» дрожала от выстрелов и взрывов, в коридорах и модулях еще стояла та особенная тишина, которая бывает только после боя. Нет, эта тишина не была мертвой: наоборот, она была до краев наполнена гулом ремонтных работ, запахом гари из поврежденных отсеков, металлической свежестью озона от сварочных работ – и тихими, сдержанными голосами людей, которые только-только начали понимать, что самое страшное осталось позади.
Полковник Громов, перед отлетом «Пересвета» на Землю, поговорил с Новиковым и предложил забрать тела всех погибших – Кости Згуриди, Стаса Морозова, Сергея Лациса и Валета – чтобы похоронить их с воинскими почестями на родине. Тело Шкипера осталось глубоко под тоннами марсианского льда и камня.
Командир спецназа говорил об этом сухо, по-деловому, не позволяя себе никаких эмоций. Но в его глазах Артем увидел искреннее уважение к тем, кто пал, защищая базу. Однако Новиков, посовещавшись с Дедом, Топазом (который, очнувшись ненадолго, успел прошептать: «Оставляйте… здесь…»), и другими выжившими, все-таки принял иное решение.
– Спасибо, товарищ полковник. Но люди решили, что мы похороним их здесь, – сказал Артем тогда, и голос его не дрожал, хотя несколько раз пришлось откашляться от волнения. – На Марсе. Это теперь их вторая родина. Получается, что они отдали жизнь за то, чтобы российский флаг остался здесь навсегда. Значит, и лежать им здесь. Когда-то сибирских первопроходцев так же хоронили – где лег, там и крест. Так правильно.
Громов только молча кивнул и вышел.
Через несколько дней на небольшом плато в двух километрах от базы, откуда открывался вид на бескрайнюю, изрытую кратерами равнину, уходящую вдаль до самого горизонта, под блеклым марсианским небом встали четыре невысоких столбика из расплавленных и заново отлитых камней. На холмиках из утрамбованного реголита лежали стальные таблички с именами и датами. Пятый холмик, чуть поодаль, был отмечен четырехгранной пирамидкой – в память о Шкипере.
Над местом захоронения, под холодным, негреющим солнцем, дул призрачный марсианский ветер, чуть шевеля мелкую красную пыль, которая оседала на гравированных пластинах. Будто сама планета, как обычно суровая и безразличная. пыталась скрыть следы человеческого присутствия. Но люди в скафандрах стояли неподвижно, склонив головы. Они никуда не собирались уходить с Марса.
Артем молча стоял в первом ряду, рядом с Еленой. Она держала его за руку, и мужчина даже через изоляционные перчатки «скорлупы» чувствовал, как дрожат ее пальцы. Новиков смотрел на холмики и думал о том, как же странно и несправедливо все устроено. Вот табличка с надписью «Константин Згуриди». Костя, совсем молодой техник, который всего несколько дней назад помогал устанавливать баррикады и шутил, что после вахты обязательно съездит посмотреть на камчатские гейзеры. Вот Стас Морозов, аспирант-биолог, мечтавший написать диссертацию о марсианских микроорганизмах. «Они есть, я уверен, мы просто не там копаем, ребята!» А вот Сергей Лацис, молчаливый, всегда серьезный механик, который взорвал себя вместе с врагами, чтобы дать товарищам уйти. Рядом с ним Валерий Устюжанин, Валет, весельчак и балагур, которому так и не суждено было увидеть калининградский дом, о котором он мечтал.
И Шкипер… Павел Жилин, бывший подводник, оставшийся навсегда в черном льду Эллады, чтобы спасти остальных.
Дед коротко толкнул его в бок, и Новиков спохватился, шагнул вперед.
– Товарищи, – волнуясь, начал Артем, и его голос прозвучал в общем канале. – Мы не знаем, что ждет нас впереди. Марс – планета суровая, он не прощает ошибок. Каждому из нас об этом говорили не раз. Каждый из нас убедился в этом лично, порой на горьком опыте. Но сегодня мы провожаем настоящих героев. Тех, кто не сдался. Кто до последнего защищал не только базу, а саму идею о том, что человек может и должен идти вперед, несмотря ни на что. Мы не забудем вас, братья. Вы навсегда останетесь с нами. Спите спокойно. А мы будем работать и делать наше дело.
Он замолчал, хрипло откашлялся, чувствуя, как слова застревают в горле и царапают его изнутри. Рядом всхлипнула Анна Петровна, которая держалась все это время сама и подбадривала других, но сейчас, похоже, не выдержала. Дед, стоявший по правую руку от Артема, опустил голов, провел рукой по шлему. Новиков отстраненно отметил про себя, что волосы Токарева за эти несколько дней стали совсем седыми, будто покрылись пеплом.
Топаз, который только-только очнулся и был прикован к автодок-носилкам – активированная программа «Берсерк» едва не убила его и чудовищно перегрузила богатырский организм, – лежал с открытыми глазами, глядя в небо, и слезы беззвучно стекали по его щекам, смешиваясь с капельками пота. Гоша Горелов, стоявший чуть поодаль, не выдержал, отвернулся и отошел на несколько шагов, делая вид, что просто разглядывает что-то вдалеке. Мичурин, прижимая к груди колбу из бронестекла с каким-то цветком из своей оранжереи, выращенным специально для этого момента, стоял ссутулившись, задумчивый и молчаливый.
Помолчав еще минуту, Артем сделал шаг вперед, наклонился, взял горсть плотного грунта цвета запекшейся крови, и, подойдя к первому холмику, разжал пальцы. Марсианская земля осыпала металлическую табличку с именем Шкипера – и на мгновение показалось, что та сверкнула в лучах холодного солнца, окрасившись в багровый цвет.
2
А потом начались будни. Люди – они на то и люди, чтобы уметь справиться с горем, распрямиться, как ветка, с которой соскользнул тяжелый снежный ком – и с головой закопаться в работу.
Следующие дни как раз и были заполнены тяжелым, изматывающим трудом. База «Королев» теперь напоминала развороченный муравейник: все, кто мог держать инструмент, работали по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, восстанавливая разрушенное. Жужжание ремонтных аппаратов, смешанное с шипением сварки и скрежетом передвигаемых контейнеров, стояло теперь в коридорах «Королева» так же привычно, как когда-то стоял гул работающих систем жизнеобеспечения.
Роботы-пауки, те самые, которых Топаз изо всех сил «холил и лелеял», как ошпаренные бегали по обшивке, заваривая пробоины и меняя поврежденные панели. Их было меньше, чем раньше – несколько «пауков» погибли во время штурма, не переставая выполнять свою работу, – зато оставшиеся трудились, не покладая механических конечностей.
Люди тоже не сидели сложа руки. Дед, оклемавшийся невероятно быстро, весь в бинтах, хромая на раненую ногу, руководил расчисткой завалов в центральном переходе, раздавая короткие команды, которые почему-то никто не смел оспаривать, хотя из-за боли Токарев часто срывался на шипение и тихо, когда никто не слышал, ругался в три этажа.
– Ты прямо железный какой-то, – с удивлением сказал ему Гоша, – и как ты так быстро на ноги встал? Тогда, в медотсеке, мы все думали, что ты вот-вот коньки отбросишь, уж извини за прямоту.
– Не дождетесь! – объявил Дед торжественно. – Меня такая мелочь, как пуля, не угробит.
– Зато угробит беготня по всей базе, – проворчал мрачный Лавриненко, который теперь вынужденно исполнял обязанности главного медика. – Дед, еще раз попробуешь спереть стимулятор – я тебя Новикову сдам, вот честное слово! Ты не смотри, что он молодой, причешет тебя против шерсти так, что и перед Главным не стыдно!
– Нет жизни хорошему человеку… – горько пожаловался Токарев. – Я ж для общего дела!
Сам Горелов, который после того, что он сделал с «Гефестом», на время превратился в замкнутого, молчаливого человека, теперь буквально жил в центре управления, пытаясь восстановить хоть какую-то связь с искином, а заодно – перенастроить уничтоженную спутниковую сеть. Он сутками просиживал перед терминалом, горбясь в кресле и кутаясь в любимую толстовку с капюшоном. Когда очередная попытка установить протокол связи проваливалась, Гоша тихо и свирепо матерился сквозь зубы. Но никто не обращал на это внимания – все знали, что без спутников база слепа и глуха, как крот в норе, а геологи и картографы обречены на безделье.
Павел Андреевич Сорокин безделья не признавал категорически, и поэтому с утра до вечера пропадал в своей оранжерее, хотя та была повреждена меньше всего – враги, конечно, успели до нее добраться, но весь ущерб составили несколько разбитых горшков и сгоревшая поливальная установка. Мичурин пересаживал уцелевшие растения, менял лампы, переставлял гидропонные ящики, поливал и подкармливал ростки, и, похоже, в этом монотонном, почти медитативном занятии находил для себя утешение. Иногда к нему заходил Артем и видел, как биолог говорит с саженцами, шепчет им что-то ласковое, словно пытаясь успокоить их после пережитого ужаса.
– А как иначе? Они же все чувствуют, – объяснял Мичурин, вытирая пот со лба. – Они, как и мы, рады, что все кончилось. Да ты сам погляди, как тянутся к свету! Что, по-твоему, разве души у них нет?
Новиков, не готовый вступать в философские споры по поводу наличия или отсутствия души у оранжерейных насаждений, только кивал и старался побыстрее ускользнуть.
Повариха Анна Петровна после боя утратила свое обычное добродушие и живость, но кашеварила исправно. Правда, особых изысков от нее никто не ждал – кухне досталось изрядно, основные запасы концентратов и воды уцелели, но готовить приходилось в походных условиях, на переносных плитах. Однако Анна Петровна и тут умудрялась из ничего создавать что-то похожее на нормальную еду и даже вкусное, и за это все были ей благодарны. Она же, как могла, заботилась о легкораненых, заваривала им чай в термосах, и, стараясь быть незаметной, подкладывала каждому по плитке шоколада из своего неприкосновенного запаса, доступа к которому до сих пор не было даже у Круглова.
В один из таких дней, под вечер, когда в коридорах затихали последние звуки ремонта, Артем и Дед сидели в кают-компании за общим столом, который чудом уцелел во время штурма – только немного обгорела дубовая столешница с одного бока. Перед ними стояли две кружки с горячим чаем – последний, оставшийся в запасах, – а сверху горела одна лампа, отбрасывая на лица теплый, желтый свет. Электричество старались экономить, потому что реактор, пока шел ремонт контура охлаждения, работал на тридцати процентах мощности.
– Завтра в десять ноль-ноль – сеанс связи с Землей, – сказал Дед, отхлебывая обжигающий напиток. – Наконец-то. Москва, похоже, свела дебет с кредитом и дозрела до серьезного разговора, а сегодня Гоша наконец-то добился устойчивости канала. Так что нам с тобой, Артем, говорить с ними. Ты будешь докладывать, а я – демонстрировать, так сказать, уверенное спокойствие и спокойную уверенность. Президент на связи будет, и разведка. Так что готовься.
– Всегда готов, – Артем кивнул уверенно, на самом деле этой самой уверенности вовсе не чувствуя. Зато он почувствовал, как внутри снова оживает холодная тревога, которая только-только улеглась. Разговор с Президентом и главой Службы внешней разведки – это вам не шуточки. Он должен будет рассказать все: как персонал базы готовился к обороне, как совместно принимали решения, как погибли люди, как вычислили диверсантов. Короче говоря, Новиков, как заместитель Круглова, должен быть готов к любым вопросам.
Он снова и снова прокручивал в голове события тех дней, словно заезженную пленку: вот Круглов отдает приказ «Цитадель-2», вот Топаз вступает в бой с Камински, вот Елена… при мысли о ней сердце снова забилось быстрее, и Артем на мгновение отвлекся.
– Ты чего, паря? – спросил Дед, заметив его отсутствующий взгляд. – О чем задумался, детина, что буйну голову склонил? Начальство высокое, это да. Ну так и мы после всего, что здесь было, не дети малые…
Новиков вздрогнул от неожиданности, потер лицо ладонями, приходя в себя. Потом усмехнулся – немного смущенно.
– Тревожно, – честно признался он. – Но ты прав, где наша не пропадала. И это… слушай, Дед… У меня немного неожиданный вопрос. Ты ведь тогда на Луне был с Кругловым, когда авария случилась? Расскажи, каким он был до этого? Ну, до того, как…
Он не договорил, но Дед понял. Токарев помолчал, глядя в кружку, потом машинально пригладил ладонью волосы и заговорил – неторопливо, часто останавливаясь и размышляя, словно перебирая в памяти старые фотографии.
– Карась-то? Каким он был, значит… Ну что тебе сказать, Артем? Он всегда был мужиком, каких поискать. Упертый, жесткий, даже суровый. Кремень, короче. Сказал – сделал. С бумажками всякими страсть как не любил возиться: «Я, – говорил, – лучше десять раз в полевой рейд схожу, чем все эти турусы разводить». Но все-таки до той аварии улыбался он чаще. А чего ты удивляешься-то? Он же не робот – и улыбаться умел, и шутить, даже по-мальчишески подурачиться любил иногда, когда Наталья рядом была. Она могла его растормошить, как никто. Бывало, он и Топаз такие номера откалывали – цирк отдыхает. С женой Семен становился как-то мягче, человечнее, что ли. А вот после… – Дед вздохнул, и в этом вздохе послышалась бездонная усталость. – После он как будто каменным стал, замкнулся в себе с концами. Весь в работу ушел. Я его понимаю, конечно… Только жалко. Жалко, что жизнь его так сильно обожгла.
Артем молчал, обдумывая услышанное. Он думал о том, что Круглов, несмотря на весь свой внешний холод и суровость, внутри все-таки оставался человеком, который умел любить и чувствовать. Просто он прятал это за своей непрошибаемой броней, потому что боялся, что еще одна потеря сломает его окончательно. И сейчас, когда Главный лежал в медкапсуле без сознания, эта броня больше не защищала его.
– Ничего, он выживет, – вдруг, неожиданно для себя, сказал Артем, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. – Должен выжить.
– Конечно, должен, – моментально согласился Дед, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Никаких сомнений тут и быть не может. Чтобы такая вот мелочь, да нашего Карася в гроб загнала? Тьфу!
Дед отставил в сторону опустевшую кружку.
– А теперь давай-ка обсудим завтрашний разговор. Как я тебе уже говорил, завтра нам нужно будет ответить на все вопросы, которые у них появятся. Четко и ясно ответить. И, главное, – Токарев понизил голос и прямо, жестко посмотрел Новикову в глаза, – надо, чтобы они поняли, что мы здесь не просто отбились от врага. Мы сделали открытие. И мы не собираемся зарывать его в землю.
3
Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот – строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.
«Мама, – за всех писала старшая дочь, ее манеру Анна Петровна узнала сразу же, – нам рассказали о нападении на базу. Сказали, что это секретно, и делиться этим нельзя ни с кем. Мы так испугались! Но сейчас мы знаем, что ты жива. Честное слово, мы каждый день смотрели на небо и просили, чтобы у тебя там, на Марсе, все было хорошо. Я помню, как ты говорила, что у тебя очень важное дело, что ты нужна людям. Теперь я, кажется, понимаю это немножко лучше. Но все равно, очень боюсь за тебя. Помнишь, как папа когда-то посадил в саду яблоню – сказал, что это „дерево надежды“, чтобы мы всегда чувствовали, что это наше. Семейное дерево? Он бы порадовался, если бы сейчас был живой… Я надеюсь, что ты скоро вернешься домой, и мы все вместе посидим за большим столом, и ты расскажешь нам про Марс. А пока я просто хочу сказать: я тебя очень люблю, мамочка. И мы все ждем тебя. Береги себя, пожалуйста. Твоя дочь, Настя. И все остальные тоже».
Анна Петровна сидела неподвижно, глядя в экран. Несколько раз моргнула, пытаясь унять слезы, но строки письма все равно расплылись и слились в одно цветное пятно. Она перечитала письмо еще несколько раз, потом аккуратно положила планшет на колени и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали.
– Мои родные… – прошептала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. – Милые вы мои…
Она долго сидела так, глядя на фотографию семьи, загруженную в личный архив планшета: трое дочерей и муж, который посадил ту самую яблоню, а сам так и не дождался… Где-то там, за миллионы километров, ее семья продолжала жить, любить и надеяться. И это знание было для нее сильнее любого успокоительного.
Успокоившись, Анна Петровна глубоко вздохнула, потом взяла планшет и начала писать ответ. Пальцы ее дрожали, но слова выходили правильные, от сердца:
«Дорогие мои, любимые! Я жива. Сейчас я нужна здесь, и писать сильно некогда, но я всегда с вами всей душой, доченьки мои. Пусть у вас все будет хорошо, пусть яблоня растет и радует вас. А когда моя вахта закончится, я обязательно вернусь домой. Будем сидеть вместе за столом, и я буду рассказывать вам про Марс. Люблю вас, целую. Потом напишу еще, не волнуйтесь. Мама».
Она не отправила письмо сразу – решила дождаться утра и перечитать еще раз, на свежую голову – не упустила ли чего? Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: заплаканные глаза, красный нос, волосы растрепались, и в черных прядях тут и там уже проглядывает седина.
Анна Петровна улыбнулась своему отражению и сказала:
– Так, Анька, ну-ка, хватит уже. Хорош нюни распускать! Жива ведь, руки-ноги на месте. Значит, что? Значит, жизнь продолжается. Тем более, что у людей, которых ты любишь, все хорошо, так ведь? Так. А значит, у тебя тоже все будет хорошо. Марш работать!
Она решительно вышла в коридор и направилась на кухню. Верное средство, чтобы отогнать дурные мысли – замесить тесто для утреннего хлеба, не доверяя это кухонному комбайну. Этот простой, привычный ритуал всегда приносил ей спокойствие. Когда не автомат, а руки месят мягкое, теплое тесто, мысли успокаиваются, и мир снова обретает смысл.
Анна Петровна работала молча, сосредоточенно, и только когда будущий хлеб был посажен в печь, женщина позволила себе вздохнуть с облегчением. Теперь все в порядке. Завтра будет новый день.
4
Сеанс связи начался ровно в десять утра по московскому времени. Артем до последнего опасался, но энергосистема базы, до последнего ватта работавшая на поддержание квантового канала, сбоя не дала, хоть и дрогнула на мгновение, когда на голографическом терминале в кабинете Круглова появились два лица: усталое, но сосредоточенное – Президента Арцеулова, и широкое, с цепким взглядом – главы СВР Корсакова.
В кабинете начальника базы, кроме Артема и Деда, никого не было. Дверь была плотно закрыта, снаружи дежурил один из бойцов «Пересвета», специально оставленный Громовым по просьбе Деда. На столе стояла бутылка с минеральной водой, но Артем к ней не притрагивался, хотя в горле пересохло от волнения.
Арцеулов и Корсаков поздоровались первыми, уважительно и суховато.
– Товарищ Президент, товарищ Корсаков, – начал Артем, стараясь говорить ровно и четко. – Это Артем Новиков. Я докладываю по обстановке. Прошла неделя после отражения атаки.
– Здравствуйте, товарищ Новиков, – голос Президента звучал глухо, но четко, с той легкой хрипотцой, которая обычно бывает у людей, не спавших несколько суток. – Вы, главное, не волнуйтесь, не спешите, говорите по существу. Вас никто не торопит. Мы в курсе, что у вас там произошло, но хотим услышать все из первых уст. Начинайте, будьте добры.
И Артем начал – сперва сильно волнуясь, но потом постепенно успокоившись. Он рассказывал о том, как Круглов принял решение о переводе базы в режим «Цитадель-2», как они вместе с Топазом разработали план обороны, как распределяли людей, силы и средства. Он говорил о том, как Дед и молодой Витя Шестаков держали оборону в центральном переходе (Токарев порывался было вставить что-то вроде; «Да я что, я просто патроны подавал», – но Артем шикнул на него, и тот замолчал), как Костя Згуриди пытался прикрыть отход Топаза, как Стас Морозов пожертвовал собой, чтобы Мичурин мог спастись. О каждом из погибших он говорил подробно, с чувством, словно каждый из них был его братом или другом.
– Он отдал жизнь за то, чтобы спасти друга, – рассказывал Артем о Лацисе. – Вот так просто взял и не ушел. Настоящий герой, наш человек, нормальный. Знаете, как говорят: «Кто не знает страха, тот не знает риска» … А вот они все знали, на что идут. И не отступили.
Президент слушал молча, изредка кивая, и в его глазах Артем видел глубокое, почти отцовское уважение и (это поразило Новикова сильнее всего) такое же отцовское горе, хотя никого из погибших Арцеулов лично не знал.
Корсаков же, напротив, то и дело аккуратно, с извинениями перебивал короткими вопросами, уточняя детали: как именно был вычислен «Цербер», на каком основании Артем и Горелов пришли к выводу, что Нина Соболева – диверсант, и как она могла действовать так долго, оставаясь незамеченной.
– Вот тут, товарищ Корсаков, похвалиться нам нечем. Мы поняли это случайно, – честно признался Артем. – Если бы не Гоша… то есть, Георгий Горелов, который заметил аномальную активность в системе, исходящую из медотсека, никто бы и не догадался. А там, кроме Соболевой, не было никого, кто имел бы доступ «Бета». И когда ее взяли, она даже не сопротивлялась. Сказала, что ждала этого.
– Она говорила, что мотивировало ее? – спросил Корсаков, и его голос стал еще жестче.
– Месть, – коротко ответил Артем. – Ее отец погиб на Марсе, и она считала, что власти скрыли правду. Она решила, что так она сможет добиться справедливости. Но, по сути, она просто хотела разрушить все, что мы строили. Идейная, с крепким характером.
– Понятно… По поводу ее отца – сейчас идет глубокое расследование тех событий. К сожалению, не все там чисто, похоже, что были допущены серьезнейшие нарушения закона, и даже преступный умысел, – сообщил Корсаков, и в его голосе мелькнуло усталое отвращение. – Сволочей у нас до сих пор хватает… Ну, это дело следствия. Что касается «Ризничего», Жарова… Как мне доложил полковник Громов, он уже сейчас полностью сознался, идет на контакт. В отличие от Цербера, он – всего лишь жертва шантажа, сломленный человек, далеко не фанатик. Мы обязательно учтем, что вы просили не наказывать его семью.
